Две старые легенды (обновленная версия)

      Когда падаешь спиной вниз, есть, на самом деле, только одно верное решение. А именно — сделать все, чтобы успеть перевернуться.       Падать на спину с большой или средней высоты не просто смертельно, но еще и очень болезненно, а самые лучшие расклады с выживанием мгновенно превращаются в самые худшие: переломав большую часть костей, вы все равно умрете, только медленнее.       Но первым делом вы просто в хлам разнесете себе оба крыла.       Когда падаешь спиной вниз, вывернуть их так, чтобы они вновь ловили ветер, очень трудно — они сами вам мешают, и уберечь их... скажем, большая проблема.       Конечно, все детеныши обязательно пробуют так падать. Это нормально и правильно, если внизу вода, высота игрушечная, а все это — просто веселье и тренировка, приучение тела к мгновенной реакции, а ума — к собранности в такой момент. И многие фигуры полета включают в себя перевороты со свободным падением. Только вот как-то предполагается, что ты уже умеешь обращаться со своим телом, когда влетаешь в такое.       Или, если нет — что под тобой внизу вода.       Мое тело было сковано дымной магией и ощущалось не больше, чем случайный камень. А внизу были только агрессивные вооруженные скелеты.       В принципе, такая небольшая высота оставляла мне хорошие шансы не только выжить, но и не слишком повредить себе все; иными словами, серьезно беспокоиться стоило в основном за крылья.       Это если не учитывать скелетов.       Времени было всего ничего. Я с каким-то холодным равнодушием собрал все силы, посылая костям и мышцам внутренние приказы, и в эти невероятно растянувшиеся мгновения мне показалось, что с тем же успехом я мог кричать на скалы.       Но у самой земли мое тело все-таки откликнулось.       Я упал боком, а не спиной, прижав к себе оба крыла, и хруст чужих костей — небо, как я надеялся, что только чужих, — врезался мне в уши, словно гром.       Следом пришла боль, — мой левый бок под самыми ребрами словно дернули когтями изо всех сил, — и странное ощущение встряски, толчка в самой глубине головы, полупрыжка всех чувств, выпадения из реальности.       Одновременно с этим я снова услышал голос моего сына, осознав, что не понимаю, что он кричит — звуки распадались, отказываясь складываться в нечто осмысленное.       И только потом, спустя все эти странные, ненормально растянутые секунды на меня обрушилась паника.       Я взревел от слепого ужаса и, не думая и не рассуждая, дернулся, куда пришлось. Кости захрустели еще громче, бок снова дернуло болью. Картинка перед глазами качнулась, опускаясь вниз, и только так я понял, что вообще-то уже поднялся на лапы.       Все еще чувствуя себя так, будто отлежал себе все тело разом, я развернулся, невольно сминая хаос чужих шевелящихся костей — моя глотка мгновенно залепилась повисшей в воздухе костяной, лежалой, древней пылью; я хватал этот крошащийся воздух пастью так быстро, что кружилась голова, и, знаете, спокойнее от этого вообще не делалось.       Ладно-ладно-ладно. Надо собраться, а то я просто не...       Мой взгляд, привлеченный новой вспышкой, уперся в скелет в расползшихся доспехах.       Мертвого мага.       Мертвого мага с его рыцарями дерганым посохом, вовсе никаким не древком копья.       Небо милостивое, я даже в мыслях не держал, что скелеты могут колдовать.       Ошеломление и какая-то неповоротливая тупость оборвались, как цепь, когда над скелетом-магом возникла дымная взвесь, а Йон вновь прокричал заклинание — яростно и сухо, жестко, нет, жестоко, тоном, какого я раньше никогда от него не слышал, почти испугав меня снова.       А скелет, ничуть не смутившись происходящим, вскинул вверх свой вспыхнувший посох, и дым Йона просто стек вокруг, словно над этими костями возник из ниоткуда невидимый купол.       Скелет запрокинул череп, пялясь на Йона. Без малейшей паузы посох, указывавший на моего сына, вспыхнул вновь, разгораясь такой же сапфи… синеватой вспышкой, какую я видел раньше.       И весь мой страх — падение, крылья, боль в боку, беспомощность, неведомый, опасный враг, зеленый огонь в глазах моего сына, беспощадный голос и чужеземные слова, — вся эта странная, разнородная смесь, сплавленная воедино, просто треснула и раскололась, как скорлупа, освобождая беспримесное пламя гнева.       Сплошной поток огня обратил в вязкий пепел жалкие кости скелетной кучи, оказавшиеся по пути и не соизволившие убраться от моей пасти подальше, и захлестнул дохлого колдуна, мигом переведшего посох в мою сторону.       А потом пламя оборвалось, и я поперхнулся, едва не прикусив язык — и без того больной бок заболел так, будто его просто прорезали наскв-       Я посмотрел влево. В районе последних ребер в моем боку торчал меч, ушедший вглубь на добрый коготь. Крупный скелет налег на рукоятку, пытаясь протащить его дальше.       Невероятно яркая, словно жидкие рубины, кровь скупо брызнула на жадно дрогнувшую дымку, без остатка впитываясь в сухие кости.       Сколько времени нужно, чтобы она засохла искаженными, разбитыми ручьями, стекающими по клинкам на каменистую землю       Йон снова кричал; его голос был странно пронзительным, оглушительно звеня у меня в голове и закрывая собой все прочие звуки.       Его ли это голос?       Почему же он смеется, и почему смех его так легок, и почему мне хочется       мирно, сонно       просто уснуть       Солнечный свет разрезала быстрая тень, в воздухе появился новый, грохочущий шум, и я осознанным усилием выдрал себя из звенящего полусна, чтобы увидеть белую молнию, разящую с небес.       Сабинари с человеком на своих плечах обрушилась на землю почти рядом со мной, справа, превращая в пыль скелетов с этой стороны; магические вспышки дальше, на склоне, заставили мое сердце тоскливо сжаться — ну конечно.       Этой твари с магией мое пламя никакого вреда не нанесло, если не считать тлеющие остатки одежды — и то не поручусь, что это следы именно моих усилий. Он же успел вскинуть тогда свой посох.       Неужели кто-то из людей может защитить себя магией настолько тщательно, чтобы скрыться от драконьего пламени?       Неужели на это способен мертвый человек?       Сейчас все внимание скелета-колдуна явно поглощал Йонмар, танцующий в воздухе над ним, — вниз летел магический порошок, всполохи холодного зеленого света, заклинания и ругань; вверх — синеватые вспышки, сестры тех, что сковали недавно мои собственные крылья. Пока они не достигали цели.       Пока.       — Там, — прохрипел я высохшей от костяной пыли глоткой.       Пелл и Пте… Сабинари обернулись на мой голос одновременно; я мотнул головой, указывая на мертвого колдуна, скрытого сейчас от них моей тушей, и открыл было пасть, чтобы прибавить еще пару слов, но тут же ее захлопнул, — отбрасывая и разбивая какого-то тупицу, сунувшегося со своим глупым неострым мечом прямо мне в рот.       Неострым мечом.       Они же и правда не острые, они способны оставить на чешуе максимум царапины, так почему же       Сабинари не стала тратить времени ни на взлет, ни на обход; она просто перепрыгнула меня с места, раздавив еще двух скелетов, когда приземлилась, и тут же ахнула.       — У него посох! — добавил наконец я то, что хотел.       Выражение морды Сабинари, все еще смотревшей не на склон, а на меня, исказилось, и она совершила какое-то неуловимое, ныряющее движение; Пелл на ее плечах отбила почти случайный удар — звон ломающегося металла скрылся костяным хрустом.       Я бездумно отшатнулся, зашипев от боли, и успел увидеть, как скелет, державшийся за рукоять меча, торчавшего в моем боку, встретил вторую смерть на зубах моей дочери.       — Он тебя… — начала было Сабинари, отшвыривая остатки врага; Пелл на ее плечах повернулась и быстрым, отточенным движением прикончила еще одного вздевшего меч скелета.       Я взглянул на свой бок. Кишки у меня наружу не вываливались, кровь едва сочилась, а вся рана была едва в пол-ладони шириной.       Как будто крепости меча достало только на один удар, рассекший чешую, а дальше лезвие выдохлось, став тем, чем ему и полагается быть — старой глупой человеческой поделкой. Ну, а скелету просто не хватило отсутствующих в черепе мозгов нажать на свой меч с, так сказать, торца, загоняя его вглубь — вместо того, чтобы столь упорно пытаться распороть мой бок вдоль ребра. Сквозь всю остальную чешую. Где он тут же ожидаемо застрял, а потом, похоже, сломался.       И чего Кавендиш жалуется на дураков? По крайней мере можно рассчитывать, что они не смогут тебя убить, даже когда удача будет на их стороне.       Я помотал головой, не давая Сабинари договорить, и почти пожалел об этом — зрение снова дрогнуло.       — Со мной все хорошо, разберись с... с ним! Там! Оно стреляет какой-то связывалкой, а пламя его не берет!       — Поняли, — коротко кивнула Пелл, отводя назад меч и вцепляясь рукой в латной перчатке Сабинари в загривок.       Моя дочь бросила на меня последний взгляд и, отвернувшись, широкими прыжками рванула вперед, к скелету-колдуну.       Уф, так... Когда у тебя в боку дырка, брезгливость отходит на второй план. Я откусил череп какому-то щитнику и, отчаянно нанося удары хвостом и лапами, вяло подумал о том, что ощущение на языке и правда странноватое — как будто кости, которые я разгрыз, покрыты были тонким слоем тухлого подтаявшего снега.       Я подпрыгнул, крылья с силой хлопнули сами собой, без моего особого участия, — рефлекс, мы редко опускаемся на землю для драки, я вроде уже говорил, — и боку это ой как не понравилось.       Но, несмотря ни на что, подняться над землей я все же сумел, и облегчение, накатившее на меня в этот момент, трудно описать словами; я даже упустил из-за этого пару мгновений и только потом как следует осмотрелся.       Рядом со мной целых скелетов больше не было — только сплошная мешанина переломанных костей на черной, выгоревшей, безтравной земле. А потом я посмотрел в сторону скелета-колдуна, как раз успев увидеть, как эта тварь сдохла снова — и надеюсь, теперь окончательно.       И, знаете, это было впечатляющее зрелище.       Мертвый колдун, похоже, и правда знал толк в своем колдовстве, а магия явно не причиняла ему вреда, как и пламя, но одновременно с Йоном в небе, осыпающим его волшебным черным дымом, и сокрушительной и чисто физической яростью Сабинари на земле он ничего не мог поделать.       Чтобы встретить удар белой драконицы в доспехах и рыцаря на ее спине, скелету-колдуну пришлось обратить свое оружие к ним, — теперь, когда я глядел под другим углом, мне хорошо было заметно, что из вершины его посоха изливается пленка магии, похожая на магию Башни, только толще и грубее. Она мутным маревом подрагивала в воздухе, образуя подобие щита.       Увидев все это, Йон не стал терять времени. Он даже не высыпал свой серый дым из склянки, как делал раньше, а просто бросил ее вниз, под ноги-кости, целиком.       Тонкий звон разбившегося стекла длился сотую долю мгновения, — идеальный, чистый и очень короткий звук.       Потом яростно щелкнувший зубами скелет осел, — дым и синяя дымка смешались, пожирая друг друга, — и его оружие выпало из развалившейся руки. А Сабинари следующим прыжком упала на еще дымящиеся остатки, как на добычу, буквально втерев и кости, и посох в каменистый склон, и не оставив твари ни малейшего шанса собраться вновь.       Все мы — ну, по крайней мере, я, приземлившийся на чистую траву, так точно — перевели дыхание.       Врагов в окрестностях больше не было. Лощина, казалось, выдохнула вместе с нами.       На хрупкое мгновение возникла тишина.       А потом Йон приземлился рядом с тем, что осталось от скелета-колдуна, глянул вниз, — на морде его сменили друг друга несколько трудноуловимых выражений, — перевел взгляд на Сабинари и ее подругу и сказал очень едко:       — Ну что, довольны? И зачем вы это сделали?       И на этот раз нахмурившаяся Пелл не вмешалась.       — Слушай сюда, малец, — Сабинари выпрямилась и расправила плечи — она и без того была крупнее Йона, а доспехи неведомым образом делали ее еще больше с виду. И теперь, когда она нависла над ним, это было очень, очень хорошо заметно. — Мы «это» сделали, чтобы тебя спасти. Твоя некромантская шкура цела сейчас только благодаря нам.       Йон даже хвостом не дернул.       Сабинари наклонила голову ближе к нему; глухое рычание сочилось сквозь зубы.       — И мы еще не решили, стоит ли и впредь сохранять ее целой.       Йон тоже выпрямился — сев на задние лапы. Его темно-синяя, почти черная чешуя без узоров блестела на солнце, как оставшиеся на ремнях склянки.       — Ты только что уничтожила ценнейший, абсолютно уникальный материал, — процедил он. — Когда он уже очевидно не представлял угрозы. Я понимаю, что это часть вашей рыцарской природы — все разносить под ноль, — но можно же хоть иногда...       — Сабина-ари! — я двинулся к ним, начав кричать, по методу Кавендиша, загодя, взмаха за полтора — сработало: вздрогнули и замолчали все трое. — Пелл! Небо милостивое, что бы я без вас делал!       Сабинари осеклась.       — Па... — она споткнулась на самом начале слова и тряхнула головой; выражение ее морды стало непроницаемо-жестким, словно вырезанным в камне, — ни ярости, ни беспокойства. Ни единой трещинки. — Помер бы с мечом в боку, вот что. Хорошо, что мы вовремя заметили с неба шум пламени и магические вспышки.       — Ты вообще умеешь не лезть не в свое дело? — спросил Йон с физически ощутимой неприязнью, и Сабинари рыкнула, снова нависая над ним.       — Хватит! — я дернулся было вперед и, не сдержавшись, зашипел от боли; похоже, раненый бок имел насчет движений свое собственное мнение.       — У тебя в ране что-то блестит, — сказала Пелл после возникшей паузы.       Вот это было потенциально нехорошо.       Я повернул было голову, чтобы посмотреть как следует, насколько именно, — не поймите меня неправильно, я люблю блестящие вещи, все их любят, но все-таки не у себя между ребрами, — но вместо этого мое внимание привлекло кое-что не менее... потенциально нехорошее.       В принципе, сначала я это скорее услышал.       От Башни к нам бежал, размахивая своим коротким посохом, Кавендиш.       Я мгновенно и безошибочно узнал его тощую угловатую фигуру — тем более что он успел избавиться от, видимо, мешавшей ему в работе рубахи не по размеру, и теперь красное свечение его магической татуировки на голове, левой руке и верхней части туловища было заметно за десять взмахов даже не драконьему глазу.       Должно быть, Кавендиша привлек шум — мы тут не были особо тихими. Или он пошел наверх, разыскивая нас, и из окна увидел, ну. Все это.       Я помнил, что Кавендиш оставался глубоко убежден, что Саби и Пелл приговорили его к смерти, и помнил не менее хорошо, что он обычно делает с теми, кто приговаривает его к смерти.       Он на них орет.       Мой сосед и друг — параноик, он вечно перестраховывается, боится и все просчитывает, но у него есть некий... предел, наверное, не знаю, граница страха — когда этот страх перерастает в безрассудный, бездумный и безразличный ко всему прочему гнев.       Похоже, сейчас снова был тот самый случай.       Я закрыл всех остальных, метнувшись наперерез (бок как огнем вспыхнул) и перехватил его на подходе в последний момент, когда на конце посоха уже змеилась фиолетовая электрическая лента.       Впрочем, через несколько секунд она растворилась в безвредном снопе искр: Кавендиш понял, что Йона или меня пока не собираются убивать. Скорее, как раз наоборот — что нам только что помогли. И что мы, вообще-то, стоим на самом натуральном поле после боя. И даже можем вполне связно объяснить, что тут стряслось.       Ну, не очень связно — так всегда получается, когда все говорят разом.       — ...добыл бы его целиком, если бы не они! — взмахнул Йон лапами с возмущением.       Эти слова прозвучали последними, и я невольно поискал взглядом давнишнюю увязку, найдя только сиротливое пятно развернутого шелка — испачканный сигилами, он валялся среди общей кучи костей. Похоже, тщательно отобранный щитник встретил ту же участь, что и все остальные скелеты.       Я отпустил затихшего Кавендиша. Он обвел нас всех долгим и очень мрачным взглядом. Его татуировка и посох больше не светились.       Потом он вздохнул и всей ладонью зачесал назад взмокшие от пота волосы.       — И… еще у меня в боку может быть застрял кусочек меча, — прибавил я осторожно в повисшей тишине.       Ладонь Кавендиша замерла где-то в районе макушки.