Две старые легенды (обновленная версия)

      — ...герой из сказок о Кабасси? Ох, это непросто. Может... а хотя знаешь, не могу выбрать — мне все они нравятся!       Киматларан, живущий у можжевеловых зарослей, удивленно поглядел на юного дракона, парящего рядом.       — В смысле — все?       — В прямом. Все, — помахал лапой Сорет, живущий в Долине Совета, и рассмеялся.       Его смех был сияющим — такой звук, должно быть, исходит от мерцания звезд и блеска сапфиров в земных кавернах, пусть услышать его не могут даже драконы.       Сорет весь целиком был звездным сводом и высокими ветрами июня, милостью небесной отпущенный летать по эту сторону облаков.       Киматларан летел рядом с ним.       Мама раз за разом повторяла, что милости неба нужно ценить, и Киматларан ценил их.       — Так не бывает, — сказал Киматларан наконец. — Нельзя любить вообще всех. В смысле, есть же герои, злодеи и всякие тупые рыцари... они все разные.       — Ну да. Все всегда разные, так все и устроено. Но почему они из-за этого должны меньше нравиться?       Киматларан нахмурился и отвел взгляд.       — Ладно, Кабасси, Йонмар, Халдаранат или само небо, — это понятно, но вот... не знаю, например, король людей с запада?       — А что такого в короле людей с запада? По-моему, он отличный. Вспомни, как он мигом раскусил хитрость Кабасси и Йонмара, даже не видев их.       — Он не... — начал Киматларан, теряя уверенность с каждым звуком. Он знал сказку о пятнах наизусть, но, глядя на вежливое недоумение Сорета, легко можно было усомниться даже в собственном имени. — Не совсем раскусил же?..       — Он говорил королю эльфов, что Кабасси его обманула, — подсказал Сорет подбадривающе. — Специально, чтобы люди не смогли забрать себе пятна Йонмара, как собирались, и носить их сами. Помнишь?       Сорет умел произносить свои речи так, что собеседник, уличенный в гнилостном невежестве, не чувствовал себя испуганным или обиженным. Совсем наоборот — испытывал облегчение, зная, что может полностью положиться на того, кто действительно во всем разбирается.       Быть возле Сорета было все равно, что парить на долгом, теплом потоке — когда не надо ни с чем бороться, высчитывать ветер или махать крыльями. Просто... повиснуть.       — Припоминаю, — признался Киматларан, мысленно выругав себя за то, что вообще затеял глупый спор. Ох и задала бы ему сейчас мама, если бы все это услышала! Они так здорово болтали, и вот вздумалось же ему все испортить. — Да, в нем что-то есть.       — Ага. То есть я понимаю, что ты хотел сказать, я тоже про это думал, — про то, что некоторые вещи или личности, они как бы… как такие точки, да? Благодаря которым происходит все остальное.       Киматларан осторожно кивнул; Сорет помахал лапой.       — Но в этом все и дело, на одних точках далеко не улетишь. В остальных тоже всегда что-то есть.       — Даже в рыцарях?       Сорет задумчиво, деловито помычал, но на середине звука, поглядев на своего спутника, сбился, прыснув со смеху.       — Небо, Ким, ты бы видел свою морду со стороны! Да, даже в рыцарях, я так считаю. В рыцарях, добыче, людях, во всех и во всем. В ураганах и молниях. В стоячей воде и витражах, в золоте, костях и сером камне! Все это абсолютно прекрасно. Мне все нравится, я люблю все.       Киматларан недоверчиво покачал головой.       Сорет был особенным. Киматларан знал это всю жизнь, начиная с того момента, когда, впервые засыпая, он слушал нежный шепот матери: она рассказывала о драконе, дремлющем в скорлупе цвета июньских ветров — о высокой звезде, волей неба спустившейся на землю, звезде, которую должно оберегать всем своим существом.       — Разве можно любить все? Даже добычу?       Сорет собирался было ответить, как вдруг оборвал себя, глянув вниз. Мгновенно подобравшись, Киматларан проследил его взгляд, готовый встретить любую опасность.       — Смотри, там барашек! — воскликнул Сорет.       Внизу, по неприветливому безтравному склону, действительно брел барашек. Он выглядел истощенным, как большинство добычи в последнее время, — ничего необычного, на взгляд Киматларана, потому что тучной добычи он не видел ни разу в жизни. Если верить взрослым драконам, жизнь до этого Сезона в Острых Хребтах была сказочно сытой; Киматларан не верил.       Есть прямо сейчас не очень-то хотелось — Киматларан только прошлым вечером лично убил козу, половину которой Сорет отдал ему: он всегда так делал, что ему ни говори. Но упускать так кстати попавшуюся добычу...       Барашек часто спотыкался и волочил правую заднюю ногу. Других овец или баранов поблизости не было — должно быть, этот отбился от стада.       Киматларан тряхнул крыльями, сосредотачиваясь; теплый воздух в глубине его глотки густел. Он научился плеваться пламенем месяц назад: это были очень, очень короткие и крохотные плевки, которые никуда не годились сами по себе, но при должной точности и скорости охотиться становилась проще.       Драться тоже.       — Давай я, — спросил; нет, сказал Сорет. Голос его звенел от какого-то глубокого, лукавого азарта, и Киматларан не успел даже моргнуть, когда синий, словно кусочек ночного неба, всполох метнулся вниз.       Сорет был великолепен.       Он упал по длинной, плавной дуге, словно метеор, сперва сложив крылья, а потом вновь взрезав ими воздух, как лезвием из оникса; а потом расправил их одним движением, вновь повисая напротив своего спутника — звездный свод, сверкающая небесная карта.       Это было так красиво, что Киматларан не сразу заметил, что в лапах Сорет теперь держал барашка, и только через мгновение понял, что барашек был жив.       — Смотри! — Сорет перехватил добычу под передние ноги, будто детеныша. — Вот, например, он.       Не барашек, скорее ягненок, подумал Киматларан тупо, разглядывая его. Вблизи он выглядел даже меньше и худее; его белая когда-то шерсть спуталась и свалялась, нога, которую он волочил, была неестественно вывернута.       На шкуре не было ни единой царапины от драконьих когтей.       — Неужели он тебе совсем не нравится? — продолжал Сорет, поднимая ягненка вперед. — Мне — очень.       — Он мог бы быть покрупнее, — ответил Киматларан через силу; слова ощущались скользкими и неудобными, его почему-то подташнивало.       Сорет на мгновение повернул ягненка, заглядывая ему в морду, а потом перехватил, как прежде.       — Возможно, но таков ход вещей, — с нежностью сказал Сорет. — Да, он худой, отставший от стада — или, кто знает, выброшенный ими? — со спутанной грязной шерстью, которая никуда не годится, и сломанной ногой. И он тоже прекрасен.       Грудь добычи, полускрытая лапами дракона, медленно приподнималась — ягненок тяжело, с трудом дышал, вздрагивая порой всем телом, и даже не пытался блеять. Больше суток он бы вряд ли протянул, думал Киматларан, физически не имея сил отвести взгляда от спутанных колтунов руна и мелкой, темно-синей, небесной чешуи. Даже если его и не настиг бы охотник.       Киматларан молчал; его молчание тянулось.       Сорет разжал лапы.       Киматларан глядел, как под собственным весом бескрылое существо устремилось к земле. И как там, внизу, оно наконец ударилось о склон — еще раз, и еще, покатившись по камням, ломая кости и распарывая шкуру, пятная землю своей кровью, — а Сорет с бесконечной нежностью провожал его взглядом.       Долгий, теплый поток держал крылья Киматларана, и ему незачем было махать ими.       — Может, позже, — утешающе сказал ему Сорет, подняв голову. — А пока давай поедим.