Глава 9
23 февраля 2015 г., 11:40
Я летел, как на казнь.
Долина Совета была видна издалека — почти светящийся в свете полной луны и россыпей звезд поток реки сворачивал в скалах, огибая камни Десяти и вожака: плоские, темные, неправильной формы, они хорошо были заметны среди серебристой воды.
Из широкого входа в логово Теанод вырывался большой клин слабого света, похожего на отблески пылающих жаровен; трава, часть реки и парочка деревьев, попавшиеся ему на пути, окрашивались в мутный, красноватый цвет.
Логово вожака по праву считается лучшим в Острых Хребтах — в кавернах под ним с середины осени и до самой весны кипит раскаленная вода, выходящая глубоко из-под земли; но к лету напор этих природных источников снижается, они сворачивают на иные пути, а кипяток, согревающий пещеру, остывает, превращая логово в надежное прохладное укрытие от летнего зноя, — только для того, чтобы вновь нагреться к холодам.
Кроме того, оно просто гигантское и, передаваясь от вожака к вожаку, год от года обрастает великолепными богатствами. Многие считали, что широченный вход, открывающий почти треть пространства на обозрение всем, кто того захочет, и только слегка скрытый подъемом почвы, похожим на вздыбленный загривок, был малой платой за всю эту роскошь.
Ну, я так, например, не считал. Но Теанод, пожалуй, пришлось бы здорово попотеть, чтобы отыскать другое логово, в котором она могла ходить в полный рост. Таким, как она, гигантам, растущим половину жизни — в отличие от обычных, рядовых драконов типа меня или Медж, — с этим всегда приходилось непросто.
А многие (и в их числе сама Теанод) полагали, что такая открытость не плата, а обязанность, одна из многих обязанностей вожака. Он или она не должны ничего скрывать от Острых Хребтов, доказывая этим, что другие драконы могут безоговорочно им доверять. Их логово для всех остальных — единственное, которое, ну, не полностью чужое дело.
Прямо сейчас из глубины пещеры доносились голоса, но говорящие, видимо, стояли слишком глубоко или вовсе в стороне, и от входа их было не видно.
Теанод действительно не спала в эту позднюю пору, — и, мало того, была не одна. Говорили негромко, и слов было не разобрать, но тон, каким они произносились, совсем мне не понравился.
Он был то ли злым, то ли тревожным.
Сорет коснулся травы, почти не примявшейся под его лапами, и, сложив крылья, пошел вперед, но оглянулся.
— Келданарат? Вы идете?
Я поспешил за ним, не чувствуя пальцев, и только чудом ни разу не споткнулся, а потом мне показалось, что мои шаги стали глуше; я тупо поглядел вниз, обнаружив воистину огромный, толстый, великолепного жемчужного оттенка ковер, укрывающий пол половины пещеры.
Поверить не могу, сколько потребовалось усилий, чтобы...
— Мама, — сказал Сорет, — советник, советница. Прошу прощения, что прерываю вас, но-
Я не расслышал, что он сказал дальше, потому что у меня зазвенело в ушах. Возле небольшого естественного озерца с прозрачной водой, лежавшего прямо внутри логова, я увидел троих: саму Теанод, седую и величественную, и кажущихся такими небольшими рядом с ней советников — серую Кабасси, изящно державшую в лапе наполненный золотой кубок и опершуюся на мягкую спинку обтянутой бархатом лежанки, и, ну да, моего отца. Он лежал на целой куче шитых золотом подушек.
Сорет встал сбоку, недалеко от меня, и я почувствовал, как он кончиком хвоста задел мою заднюю лапу — с меня будто слетело заглушающее заклинание, и я даже, похоже, вновь обрел дар речи.
Теанод смотрела прямо на меня и что-то говорила — видимо, уже давно.
— ...данарат? Ты меня слышишь? Келданарат? Что у тебя за весть?
Ну, небо, почему бы прямо сейчас в Долину не ворваться гигантскому войску рыцарей? Зачем ты мелочишься в этих настойчивых попытках загнать меня за облака?
Я сглотнул и мельком глянул на отца. Тот скучливо перевел взгляд на собственный кубок, но в его позе читались то ли неприязнь, то ли даже брезгливость.
Я стукнул себя по плечу, заметив удивление в глазах Кабасси; взгляд Теанод был по-прежнему непроницаем.
— Да, — я сам поразился тому, как сухо и деловито звучал мой голос. — И у меня не лучшая весть. К старому форту на Дубовом склоне наведались люди.
— Дубовый склон? — спросила Кабасси недоверчиво. — Это же слишком далеко и от окраины, и от Длинной дороги.
Дорогой именовалась узкая мощеная... ну... да, в общем, дорога, тянущаяся через Острые Хребты насквозь — никто не знает, кто ее построил, но, судя по упоминаниям в легендах, она уже была тут века назад, и именно по ней всегда ходили люди, когда им была нужда пересечь горы. У Длинной дороги есть пара ответвлений, и, видимо, их сделали действительно давно, потому что они ведут даже не к развалинам, а просто… вникуда.
Однако драконы Острых Хребтов уважают право людей переходить горы — нападение на тех, кто следует по Длинной дороге, не сворачивая с нее и не атакуя первыми, каралось точно так же, как нападение на людей в городах или деревнях возле гор. Хотя теперь по ней почти не ходят — может, не все люди знают о нашем правиле, а может, считают (и вполне справедливо), что в горах полно проблем и без драконов. Безопаснее обогнуть наш край с юга.
Вот, разве что, пятнадцать лет назад взяли и решили вдруг пройтись.
— Да, именно так, — кивнул я. — Слишком далеко. Это был отряд, и они знали, куда шли — это не просто кучка заблудших овец.
— И какие у тебя мысли по этому поводу? — раздался голос моего отца.
Конечно, он был насмешлив, но слово "мысли" выделил так, что мне захотелось утопиться прямо в этом озерце. Пусть у них каждый глоток комом в горле встанет от эдакого зрелища!
— Самые печальные, — ответил я. — Эти люди напали на моего сына.
Отец коротко фыркнул; дым из его ноздрей коснулся прозрачной глади озерца.
— Они пришли без посохов, но владели необычной сильной магией, — продолжал я, стараясь держать себя в лапах. — Хранившейся в амулетах, которые они носили на шее. Эта магия была замкнута на какой-то сундук, и у них были заколдованные, в смысле, гораздо хуже обычного заколдованные арбалетные стрелы и большая сеть. Они выстрелили всего трижды, целясь вокруг, а не в нас, и магия на стрелах сработала, как ловушка — они поймали Йонмара, ну, ненадолго. Мы охотились и, сами понимаете, не ожидали подвоха. И… уверен, эти люди специально пришли выслеживать драконов.
Воцарилось молчание.
— "Замкнута"? — произнесла Теанод, и я захотел выругать себя вслух. — И... Келданарат, ты уверен, что это была магия, раз посохов ты не заметил?
Плохо, плохо, плохо!
И позади стоит Сорет, и, уж конечно, все это видит.
Я глубоко вдохнул.
— Уверен. И очень сильная. Все эти штуки у них на шеях... светились, и... странно пахли, и... эту сеть невозможно было порвать даже зубами, пока я не разбил случайно сундук на их телеге. Вся соль была в нем, поэтому я и сказал, что замкнута — ну, типа как замок.
Некоторое время никто вновь не произносил ни звука.
— Маги, значит, — сказала Кабасси.
— Да.
— Без посохов. С тайной и очень сильной магией. В сундуке.
— Да.
— И ты их убил?
— Да, после драки и сундука, когда магии у них уже не осталось. Иначе мы не смогли бы с ними справиться. И... потом я их сжег.
— Твой сын в порядке? — голос Теанод звучал величественно и неторопливо. Вожаку должно заботиться о каждом драконе; я это знал, все это знали. Но прямо сейчас меня затошнило.
Они мне не верили.
— Да, благодарю. Он был немного ошеломлен, но потом помог с ними расправиться. Вреда эти стрелы и сеть не причинили. Эти люди не рыцари, на них не было ни доспехов, ни чего-то такого, и... Я сначала принял их за искателей приключений.
— Вероятно, ими они и были, — Теанод пристально взглянула на меня, и мой хребет просел под этим взглядом. — И сумасшедшими к тому же. Пусть с зачарованными стрелами, но — маги без посохов, решившие охотиться на драконов.
— И зачем им сеть, — снова подала голос Кабасси, — которая не причиняет вреда, если они вышли на охоту? А кто в здравом уме будет бить мимо цели?
Так, как бы мне тут... думай, думай...
— Полагаю, — осторожно начал я, — они хотели добыть живого дракона. Именно поэтому я и прилетел рассказать вам об этом... рыцари ищут битвы с нами, а эти люди хотели поймать Йона живьем. Не знаю, зачем это им нужно, но они кричали что-то о богатой добыче и об ингредиентах. Возможно... ну... наши части представляют для магии какую-то ценность.
Лапа отца взметнулась было к морде, но на полпути он сделал вид, что просто хочет взять отставленный кубок.
— Ну, знаете... — побарахтался я еще немного, — чешуя и прочее. Кровь, когти...
Кавендиш называл самым ценным и редким "драконьим" ингредиентом слезы — и он прав, как я уже говорил, мы очень редко плачем, а силком их не выдавишь, хотя Йон в детстве очень старался, — но я решил исключить их из ряда, чтобы оставить себе призрачный шанс на правдоподобность.
— Хорошо, Келданарат из Костяной Башни, — ответила Теанод, перекладывая одну лапу на другую. Ее хвост, вытянутый вдоль стены, лениво шевельнулся, невольно привлекая взгляд; стена эта была увешана полками, украшенными драгоценными бусами, а на самих полках лежали книги; наши книги, сделанные нами, драконами — теперь это дело в запустении, так что книги, с богатыми обложками, конечно, тоже были большой ценностью. Кавендиша и Йона, наверное, насмешило бы это количество, но они и правда довольно редкие. У отца их семь, например. А здесь — никак не меньше двух дюжин.
Иначе в логове вожака и не может быть.
— Хорошо, — голос Теанод, тяжелый, как камень, снова заставил меня смотреть на нее. — Спасибо, что сказал нам об этом. Я рада, что с тобой и твоим сыном все в порядке, а эти безумцы понесли заслуженное наказание. Я сообщу на следующем желтом Совете, что Дубовый склон привлек недавно людей.
— Вы не соберете отдельный Совет?..
Молчание.
— Это... несущественный разовый случай, — ответила мне вместо Теанод Кабасси примирительным тоном. — Сам посуди, Келданарат — много ли сумасшедших? Тем более, вы вдвоем справились со всем отрядом. Значит, и другие справятся. И... мм... такая магия... ну, люди часто верят во всякую чушь, и иногда это стоит им жизни.
Вот это плохо. Если кто-нибудь без Кавендиша под боком столкнется с такими же и решит, что они слабые противники...
— По ним не скажешь, что они считали это чушью. И они были довольно умелыми воинами. Пришлось попотеть.
— Ну, люди обычно верят искренне, — пожала она плечами. — Что не отменяет всего остального. Собирать Совет ради... ну, ты и сам понимаешь.
"Ради твоих сказочек?" — сказал мне взгляд отца.
— Итак, мы благодарим тебя, — произнесла Теанод. — Что-нибудь еще?
— Нет, — ответил я после паузы. — Нет, это все. Спасибо, что уделили мне время. Доброй ночи.
Я развернулся и вышел из пещеры — может быть, слишком поспешно, хотя изо всех сил старался не торопиться. Снова почувствовать траву под лапами было удовольствием.
А потом я раскрыл крылья и взлетел.
— Келданарат!
В воздухе меня догнал Сорет; его дыхание сбилось.
— Простите, вы... у мамы сейчас много дел, но на самом деле она серьезно отнеслась к вашим словам, просто... это ее манера, она не подает вида. Другие узнают про эту опасность, не волнуйтесь.
Я был и правда зол — злость поднималась волнами, взмахами: на Теанод, на Кабасси, на отца, о, грозное небо, на него особенно, на себя самого, на Тоби из Алдара — хорошо, что мне не пришло в голову его назвать, не то...
— Спасибо, — сказал я, перебарывая тлеющие взмахи в мыслях, собираясь прибавить: «Ты и сам будь осторожнее», ведь в конце концов он просто юный дракон, не умеющий пока по-настоящему сражаться, великолепный детеныш из великолепного третьего яйца, детеныш из моей кладки… Но Сорет улыбнулся, и мне расхотелось хоть что-то ему говорить.
***
На крыше Костяной Башни царило необычное для времени суток оживление. Подлетая, я увидел скелета, почтительно державшего серебряный поднос, моего сына, сидевшего на всех четырех и расправившего левое крыло, и Кавендиша, который, закатав рукава и стоя на табуретке, что-то с этим крылом проделывал. Небо. Они времени зря не теряли. — Привет, папа, — бодро улыбнулся мне Йон, когда я приземлился. — Видишь, все отлично. — Не дергайся, шкет, я два раза уже этот виток переделывал. В руках у него я заметил было ту самую ужасную заостренную палочку, которой люди любят протыкать себе кожу, но почти сразу понял, что это просто кисточка. — Пап, смотри! — едва не уронив с табуретки Кавендиша, мой сын раскрыл оба крыла. Надо сказать, смотрелись они впечатляюще. Перепонки между всеми пальцами были покрыты тонким, изящным, каллиграфическим узором — округлые линии, сворачивающиеся в спирали и вытягивающиеся вдруг, обводили малейшие впадины и, украшенные точками, цеплялись к суставам, как нитки бус из опалов и мелкого жемчуга. И вся эта роспись светилась. Не так ярко, как уже уходившая луна — гораздо тусклее, конечно — но все равно сияла серебристым светом, словно впитывая лунные лучи, и я понимал, что Кавендиш и Йон не случайно выбрали это место и время. Магия. Они и до этого говорили о магии. У Йона на крыльях будет не просто узор. — Она не всегда станет светиться, только пока колдуешь, но скажи — здорово? Я не смог удержаться от того, чтобы одобрительно помычать, хотя воспитательный эффект это здорово портило. Так что я мельком глянул на рассерженного Кавендиша, перемазанного своей светящейся краской, снова посмотрел на сына и прибавил: — Может, передумаешь? Йон покачал головой. — Ну, как знаешь. Ты и правда уже не младенец. Когда тебе начнут резать всю эту вязь, кричи потише, ладно? Я хочу сегодня выспаться. — Пап. — Ты долго спать не будешь, Кел, — дружелюбно сказал мой сосед, заставляя Йона снова расправить крыло. — Мне мою наносили две ночи подряд, а я поменьше размером, чем два драконьих крыла. — Кавендиш! — Я третий раз переделываю этот виток, шкет, и если ты снова... Отвернувшись, я пошел ко входу на лестницу, но остановился возле первой ступени. — Я тут летал к Теанод, — сказал я громко, не поворачиваясь. Возня за моей спиной утихла. — Рассказал о той истории... с людьми. — И что? — прозвучал осторожно голос Кавендиша. Я знал этот тон. Моего соседа снова накрывала паранойя. — Мы же хотели сначала разобраться в… — Да ничего, — я посмотрел вниз: широкие ступеньки моей собственной лестницы вели вниз, в мое собственное роскошное логово. К моей замечательной, мягкой и уютной куче шкур и бархата. — Ничего особенного. Она даже не хочет собирать по этому поводу Совет. Просто сказала, что отметит Дубовый склон как посещаемый людьми, и все — на всякий, мол, случай. И про историю на празднике, Йон, она тоже не помнила — если вообще о ней узнала. Так что можем спать спокойно. Возможно, все и наладится, думал я, спускаясь. Дальше будет лучше, а это только... неудобный период, который просто нужно переждать. Может ведь так случиться? Ну, даже если все мои чувства подсказывают обратное?***
Ничего не наладилось. Никогда уже ничего не наладится. Я понял это через сутки после разговора с Теанод. Просто... полетел с раннего утра на охоту, и мне даже повезло в этот раз — почти сразу я закогтил ягненка, хотя и довольно тощего, и решил забросить его в одно укромное местечко в скалах на окраине Лабиринта: оно на полпути к Башне, и я делал так порой, чтобы не летать туда-сюда, а разом принести в логово всю добычу за день. И я запихал тушу в тайник, под куст боярышника, и снова поднялся в воздух. Солнце уже палило вовсю, и скалы внизу, красноватые от железных руд, чередовались с чернильно-черными тенями. В первый момент я даже спутал его с тенью или какой-то особенно темной, багрово-бурой россыпью мелких камней. Странно, но первая моя мысль была не о чьей-то удачной охоте или короткой драке в небе. Вместо этого я вспомнил Совет, на котором Меджари пыталась защитить третье яйцо, и гибель Локварсалма. Как она сказала, что заметила большое кровавое пятно на скалах, а потом, поискав, обнаружила тело старика. Ее саму я тоже увидел не сразу. Я спустился ниже, приглядываясь к широкой, в половину взмаха, кровавой кляксе, давно успевшей высохнуть, и к множеству других возле нее, пятнавших рыжеватый песок укромной, крохотной, вытянутой лощинки-тупика, почти прохода в скалах, расширяющегося под конец. Я приземлился и прошел вперед, сделав всего несколько шагов до поворота. Тогда я ее и увидел. Меджари висела на скальной стене тупика. Я узнал ее сразу же, молниеносно, хотя тело ее едва походило теперь на тело вовсе, и только голова осталась прежней, а я давно не видел такого спокойного выражения на ее мордочке — полуприкрытые глаза и черты, сведенные в застывшую маску, выглядели умиротворенными, почти сонными; казалось, она успела чему-то удивиться, но сильно ее это не взволновало... В ее груди, прямо там, где должно быть сердце, торчал огромный меч, сломавший чешую и пронзивший все тело насквозь, застряв в скале. Засохшая кровь наростами обвилась вокруг остатка клинка и рукояти, бурой массой лежала внизу, потеками застыла на скале. Но кроме него — кроме этого меча — кроме- тело Меджари было утыкано копьями и клинками самых разных форм и размеров, вошедших по рукоять или торчавших наружу почти целиком, воткнутых вразнобой, как придется, порой по два и три совсем рядом. Ее крылья были растянуты в стороны, будто она собиралась взлететь, и перепонки и кости пальцев щерились клинками. Меджари висела на скале, как насекомое из древних, рассыпающихся коллекций лорда Соленсата, проткнутых длинными иглами. Я не чувствовал ни собственных лап, ни крыльев. Некоторое время я не мог думать; в моей голове что-то остановилось, и картинка перед глазами была просто картинкой, самой по себе, где-то далеко от меня и меня не касаясь. Потом я понял, что медленно, приволакивая лапы, подошел ближе. Полуприкрытые глаза Меджари уже высохли, как кровь, их затягивала тусклая серая пленка. Чешуя ее тоже потускнела, но не так, как раньше, — теперь она выглядела матовой, шершавой, как скала позади, и жемчужные узоры на ней потемнели и застыли, прорезая чешую четко и странно, будто нарисованные, но кем-то менее умелым, чем Кавендиш. Токи тела под чешуей больше не оживляли их, и, тянущиеся вниз, разбитые клинками, они казались менее настоящими, чем бурые потеки засохшей крови сверху. Было жарко, и солнце сверкало на металле остатков лезвий и драгоценных камнях, покоящихся в некоторых рукоятях, и этот живой, танцующий блеск укрывал Меджари, мертвую и тусклую, прозрачной пеленой. Я тупо огляделся. Конечно, никого больше тут не было. Солнце, высушившее в бурую, комковатую пыль кровь Меджари, высушивало и чешую на моей морде, но та вновь и вновь становилась мокрой. Кавендиш бы, наверное, расстроился. Столько самого ценного и редкого ингредиента — и весь пропадает зря.
