Страсть как апокалипсис

- Ради Бога, хен, почему ты такой странный? Сонёль поднимает взгляд от своего обеда, в котором вяло ковыряется, и смотрит на расстроенное лицо Сонджона: - Хочешь сказать, что я такой не всегда? - Сейчас ты ведешь себя еще более странно, даже по сравнению с самим собой, и это сводит меня с ума, - обычно в такие моменты Сонёль думает, что Сонджон выглядит очень мило, когда дуется, но сейчас даже не замечает этого. Он фыркает, и пытается наколоть мясо палочкой. Его аппетит, кажется, совсем покинул его, более того, он чувствует дискомфорт в желудке с тех самых пор, как встретил мальчишку – возможно, он поймал какой-то микроб от него, что распространен среди рабочих: - Мне очень жаль, что я расстраиваю тебя, Сонджон-ши. - Да уж, так и есть, - Сонджон бросает на стол свои палочки, и поднимается, потянув Сонёля за руку. - Пойдем. - Эй! Я еще не закончил! - Ты же знаешь, что не собираешься это есть, ты просто без толку ковыряешься в своей еде последние две недели. Сонёль протестует, в то время как Сонджон тащит его за собой из кафетерия, а затем по коридору до гостиной, вызывая любопытство (и шок) у всех, кого они встречают на своем пути. Сонёль привык к тому, что люди пялятся на них: они с Сонджоном известны своими странными отношениями, они прикасаются друг к другу больше, чем это принято – хотя это не происходит так уж часто – и вызывают повышенное внимание к себе, это может быть смех, и прочие сильные эмоции. («Дружба не приветствуется, хен. Она отвлекает от учебы и работы. Возможно, здесь ни один человек из тысячи, не имеет такого близкого друга, как мы с тобой, и, вероятно, нам спускают это с рук только потому, что ценят меня как ученого. Поэтому мы выглядим так странно в их глазах. Конечно, на нас всегда будут смотреть»). Сонджон не выпускает его руки до тех пор, пока они не оказываются в тихом уголке гостиной, где обычно имеют возможность приватно беседовать, хотя с тех пор, как Минхе разрешили жить с Сонджоном, это происходит значительно реже. Сонёль хорошо помнит свои сожаления, которые испытывал, когда это подтвердилось, он говорил: - Ты можешь заниматься сексом каждую ночь, когда пожелаешь, а ты ведь даже не администратор! Это несправедливо! - О Боже, хен, это же совсем не из-за секса, а из-за нее. Подумай головой. Сонёль никогда не понимал этого, и какое-то время еще продолжал ныть – ведь он подметил, что Сонджон не отрицал факта занятия сексом каждый день (для Сонёля это все равно что подтверждение). Известный факт, что Сонджона очень ценят, администраторы считают его незаменимым, поэтому не было большого сюрприза, когда ему разрешили забрать Минху. Но Сонёль ничего не мог поделать с собой и невольно завидовал. Не то, чтобы он хотел кого-то одного в свою постель, но все-таки. Сонёль шлепается на стул, на котором обычно сидит, и поднимает голову, наблюдая за Сонджоном, который, как ни в чем ни бывало, с достоинством, грациозно усаживается, скрещивает ноги и, легким жестом откидывая челку с глаз, говорит: - Сейчас же. Рассказывай мне, что с тобой происходит. Сонёль грызет ногти, уставившись на стол между ними, на шахматную доску, которой они пользуются время от времени, на аккуратно сложенные фигурки в коробке в центре. Он колеблется, все еще раздумывая, стоит ли рассказывать Сонджону о том, что происходит в его голове в последние две недели. Он не уверен, что хочет. Кажется, что это слишком, его мысли слишком рассеянные. Все это очень.. что же это было за слово, которое Сонждон употребил как-то в разговоре о Минхе? Сонёль до этого никогда не слышал его, поэтому ему пришлось спрашивать значение. Ах, да. Личное. - Что ты знаешь о рабочих? Сонджон моргает, и Сонёль совершенно не жалеет о том, что спрашивает это вот так, в лоб, он редко видел настолько удивленное выражение на лице друга. Он улыбается самодовольно от произведенного эффекта, наблюдая за ним, чувствуя удовлетворение, о котором почти забыл за эти недели. И даже практически забывает о крутящем неприятном ощущении в своем животе. - Хен, - медленно произносит Сонджон, - разве ты когда-нибудь видел рабочего? Почему тебя это интересует? - он даже не пытается скрыть, как озадачен, хотя обычно для него очень важно, как он выглядит, когда произносит что-либо. Сонёль откусывает кожицу рядом с ногтем и сплевывает, по своему обыкновению нервно мотая ногой. - Хен, ты никогда не спрашивал меня о рабочих, а теперь ты говоришь, что твое странное поведение как-то связано с ними? Сонёль пинает ножку столика между ними. - Это был мальчик. Глаза Сонждона становятся все больше и больше с каждым словом, произнесенным Сонёлем, но сейчас, когда тот опять думает о мальчишке, он уже не может наслаждаться произведенным эффектом. Все звучит так нереально сейчас – этот его рассказ о лишении мальчишки-рабочего невинности. Это была нереальная ночь, но сейчас она кажется еще менее правдоподобной. Он отчетливо помнит мальчишкино лицо, его вкус, его голос, то, каким он был узким, наощупь помнит его кожу. Но в то же время, кажется, что все это было просто сном. Этого просто не могло случиться. Вещи, подобные этому не случаются. - Хен, - голос Сонджона еще никогда не звучал так напряженно. – Хен, почему ты не отправил его обратно? - его голос повышается на октаву или две, когда он спрашиваешь. – Ты должен был отправить его назад. - Я знаю, я знаю. Но я не мог, - Сонёль до сих пор не знает, почему, но он не смог. - Нет. Хен – ты не понимаешь – ты должен был отправить его назад. Сонёль уходит от ответа: - Но ведь ничего страшного не произошло. И это правда. Его, конечно, вызвали в кабинет наставницы на следующий же день, это не было неожиданностью, и ему пришлось понервничать весь день на работе, раздражая Сонгю больше обычного, а к тому моменту, как он появился перед ней, его ладони потели от волнения и он почти прокусил собственную губу. Наставница выглядела встревоженной, что не ободрило его, но в какой-то момент Сонёль смог взять себя в руки и его шок выглядел очень убедительным, когда он услышал, что ночь накануне отличалась от всех предыдущих его ночей, и что он был у мальчика первым. Он рассказал ей, что мальчишка попытался сказать ему что-то, но он велел ему быть спокойным, и некоторая неопытность того показалась ему просто попыткой угодить, и ничем больше. Сонёль выглядел расстроенным и разочарованным, он настаивал на том, что сразу же отправил бы мальчишку назад, если бы у него возникло хоть одно подозрение в том, что тот девственник. После этого лицо его наставницы прояснилось, она заверила его, что впредь будет лично следить за тем, чтобы подобного с ним не повторилось. Это была ошибка менеджера, сказала она ему, менеджеру и отвечать. В то время как его визит подходил к концу, Сонёль был настолько воодушевлен своим успехом, испытывая неизвестную ему раньше гордость, что почти забыл спросить о мальчишке, вспомнив уже, когда собирался уходить. «Вам незачем тревожиться о нем, Сонёль-ши. Это не ваша забота, - ее рот дрогнул, как Сонёль осознал позе – в гримасе сарказма. Этому слову его тоже научил Сонджон. – Если, конечно, Вы не собираетесь вызывать его снова». - Ты, возможно, и не попал в неприятности, но ты мог быть причиной больших проблем у него, хен, – говорит Сонджон, вырывая Сонёля из воспоминаний. Тот тут же вскидывает голову: - Ты думаешь, он мог попасть в неприятности? Сонёль старался не думать об этом. Его наставница была права: это больше не его дело. Но разве он мог забыть, как сам обещал мальчишке, что тот не попадет в неприятности? Что, если это было неправдой? Нет ничего хуже, чем ложь. Ничего. Он чувствует, что дискомфорт в животе усиливается. - Я не думаю, что они наказали его, хен – скорее всего нет, особенно после того, как ты сказал, что не дал ему возможности произнести ни слова, - Сонджон резко отбрасывает челку с глаз, не сводя с него пристального взгляда. – Но, хен, если он был невинен, как ты говоришь, то его никак, просто никак не могли направить к тебе. - Я знаю это, Сонджон, – Сонджон что, думает, он совсем глупый? То, что он ничего не понимает в людях и антропологии еще не делает из него идиота. Хотел бы он посмотреть, как бы Сонджон провел кислотно-основное титрование, с чем сам Сонёль справлялся уже в 10 лет. - Нет, хен, ты не понимаешь, - Сонёль безумно устал слышать эти слова. – Обслуживающих никогда не выпускают без подготовки. Даже, если его забрали из рабочих, они должны были какое-то время обучать его, всему, чему только возможно обучить за какие-нибудь пару месяцев, прежде чем отправлять его кому-то. В первый месяц обязательно сконцентрировались бы на физических аспектах, скрыли бы шрамы и другие недостатки, подобрали бы подходящую прическу и мейк-ап, удалили бы лишние волосы и скорректировали бы мышечную массу. Еще месяц-два обучали бы его основам секса, тому, как лучше удовлетворять клиентов. И да, это были бы только самые азы, потому что времени изучить больше просто нет. Обычные обслуживающие учат это с детства, и в итоге они знают все, что только возможно знать, самую мельчайшую деталь, имеющую значение. Но те, кто переводится с других уровней, должен довольствоваться только экскурсом по самому основному. Они определенно знают, что такое секс. В этом нет никаких сомнений. Об этом Сонёль не думал. Но как-то же оно произошло, правильно? - Говорю тебе, Сонджон, он абсолютно ничего не знал, - Сонёль с трудом подбирает слова в доказательство этого. – Если бы ты его увидел, тебе стало бы понятно, что он совсем ничего не слышал о сексе. Как я мог отправить его? Сонджон склоняется ближе, приглушая свой голос, но он звучит все так же напряженно, и с таким же напряжением он продолжает смотреть на Сонёля. Сонёль тоже склоняется к нему: - Значит, произошло одно из двух. Либо он не должен был никуда отправляться вообще, и кто-то допустил ошибку, огромную ошибку. Либо он предназначался администратору, в чьи запросы входило именно абсолютное неведение обслуживающего. В этом случае, допущенная ошибка была еще более серьезной. О. Прекрасно. Так вот оно что. - Кто-то еще хотел научить его всему? - да, Сонёль мог это понять. Он помнил это совершенно особенное чувство, показывать мальчику, на что способно его тело, показывать, что такое удовольствие от секса. Он определенно мог понять того, кто хотел поучаствовать в этом. Во взгляде Сонджона, которым тот одаривает его, сквозит презрение: - Смотря что называть обучением. Сонёль не понимает, что он имеет в виду. - Ты думаешь, он попал в неприятности? Но это была не его вина. Хотя, на самом деле, лишь отчасти, ведь Сонёль предоставил ему выбор, и тот не пожелал, чтобы его отослали. Но никто не мог знать об этом. Только Сонджон теперь. - Я не знаю, хен. Я думаю, обслуживающие наказываются только в том случае, если не смогли удовлетворить того, кого они обслуживают, – губы Сонджона кривятся будто от горечи. – Но мальчик же…удовлетворил тебя? Сонёль хрипло смеется: - Да. - И ты оставил запись в его файле? Всегда была возможность оставить комментарий в адрес обслуживающих – повлиять на их рейтинг, отметить особые таланты, или другие особенности. Сонёль уделял этому много внимания поначалу, воспринимая это почти как продолжение их визитов, но в последнее время просто проставлял им балы – всегда высокие, потому что менеджеры хорошо знали, что ему понравится. Но в этот раз он удостоверился, что был предельно честен, отмечая то, какое удовольствие доставил ему этот мальчик. Предельно честен. - Да. - Тогда, вероятно, его не наказали. Но менеджер, который отправлял его – определенно был наказан, - Сонджон вздрагивает, когда произносит это, но Сонёль почти не обращает внимания, его не волнует, что стало с менеджером. Только мальчишка не выходит из его головы. Он кладет руку поверх своего живота, в котором по-прежнему все крутит, как в джакузи. Сонджон тут же подмечает это: - Ты, кажется, всерьез беспокоишься об этом мальчике, не так ли? - спрашивает он, наклоняя голову и изучая Сонёля таким взглядом, который бывает у него, когда он открывает для себя что-то интересное в его исследованиях. Почему-то именно это заставляет Сонёля открыться до конца. Он пожимает плечами: - Он был таким.. отзывчивым. Сонджон смотрит слегка пренебрежительно: - Неудивительно. Ты, возможно, был первым, кто прикасался к нему с тех пор, как он покинул колыбель. - Что? Сонджон вздыхает нетерпеливо: - Хен, никто не прикасается к рабочим. Никогда. К обслуживающим, которые работают не в сфере секса, тоже почти никогда. Конечно, их всех трогают, пока они не в состоянии заботится о себе самостоятельно, пока они младенцы, кормят их, меняют подгузники, как и с нами было, берут на руки, чтобы они чувствовали человеческое тепло и правильно развивались. Но после того, как они покидают колыбель и переселяются в общежития, всяческие прикосновения прекращаются. Возможно, они вообще забывают, что это такое. Если простым обслуживающим еще как-то разрешены касания, хотя и не рекомендуются, то среди рабочих это строго запрещено. Они будут наказаны, если это произойдет. Серьезно наказаны. Сонёлю кажется, что он знал об этом. Впрочем, скорее догадывался – как он мог наверняка знать о таком. Он ведь подсознательно отмечал эту удивительную реакцию мальчишки, то, как испуган тот был вначале, при первом прикосновении к нему, как сильно он реагировал даже на самые легкие касания. И как он плакал после того, как кончил. Сонёль чувствует, как маленький водоворот в его животе превращается в настоящий цунами. - Но они же могли трогать сами себя? - ему с трудом удается спросить это, его горло стало будто наждачной бумагой, и слова с трудом проталкиваются наружу. И он жалобно смотрит на Сонджона. В другое время он никогда бы не позволил себе так выглядеть, но сейчас он изо всех сил пытается усмирить крутящийся желудок, и искренен. - Ты имеешь в виду, манструбируют ли они? О, хен. Они не делают и этого. В их еду добавляют медикаменты, которые подавляют их сексуальную активность, то есть, они не имеют сексуальных желаний вообще. Держу пари, у твоего мальчика никогда в жизни не было мокрых снов. Ведь требуется ни один месяц, прежде чем действие медикаментов прекратится полностью. Услышанное еще больше усугубляет состояние Сонёля. Почему он чувствует себя так плохо? Почему он чувствует все, что угодно, кроме праздного любопытства, узнавая о жизни людей с других уровней? Так уж устроена их жизнь. Так почему же он продолжает видеть перед собой широко распахнутые глаза мальчика и чувствует, что его вот-вот вырвет? - Мне кажется, я подхватил какую-то инфекцию, - хрипит он. Наверное, ему стоит пойти в лазарет. Болеют тут редко – Сонджон, например, никогда не был в лазарете, не считая плановых осмотров, но здоровье Сонёля значительно слабее. Он болеет регулярно раз в год, что само по себе неслыханно («Большинство людей болеет всего раз-два за всю жизнь, хен. Ты прекрасный пример слабости человеческого тела, несмотря на все средства, что изобрело человечество для поддержания здоровой жизни»). - Ты не мог ничего подхватить, - Сонджон произносит так, будто раздражен глупостью Сонёля, и в то же время сочувственно. – Просто в твоей жизни случился один из тех моментов, свойственных каждому человеку, который демонстрирует, что ты живешь неправильно, и должен что-то изменить в своей жизни. Сонёль укладывает на стол руки, падая на них покрытым испариной лбом: - Избавь меня от этой антропологической фигни, Сонджон. - Еще один пример торжества человеческой природы. Несмотря на то, что за бранные слова тебя могут наказать, ты все равно используешь их, когда раздражен. - Заткнись. Сонджон вздыхает, и потом Сонёль чувствует, как тот гладит его по голове. Это приятно, но не настолько, как прикосновения обслуживающих. Ощущения от касаний Сонджона совсем другие, и это нравится ему, даже несмотря на то, что это заставляет его чувствовать себя… уязвимым. - Послушай, хен. С твоим мальчиком-рабочим скорее всего все в порядке, потому что ты оставил хороший отзыв о нем. Сейчас они, возможно, обучают его основам секса, как я рассказал. - Я уже научил его, - говорит Сонёль, мотая головой, перекатываясь по руке. Ему очень хочется в душ. Сонджон смеется. - Прошу тебя, хен. Вряд ли ты научил его хоть чему-нибудь. Но ты не должен больше волноваться, хорошо? Я уверен, что он в порядке. - Но сначала ты сказал, что я "на самом деле должен вернуть его, хен", - Сонёль копирует речь Сонджона с его характерным придыханием. Он поворачивается так, чтобы приоткрыть один глаз и смотрит на друга. – Почему же теперь ты говоришь, что он будет в порядке? Сонджон вздыхает: - Я не имел в виду наказание, когда говорил так. То, что ты рассказал им, не вызывает никаких вопросов. Сонёль отмечает, что Сонджон даже не ругал его за ложь. На задворках сознания он спрашивает себя, значит ли это, что тот терпим ко лжи больше, чем должен – и если так, то может ли он лгать ему сейчас сам? Но эта мысль слишком ужасна, и Сонёль уверен, что Сонджон ему не лжет. Он просто уверен. - Почему тогда? - Я думал о менеджере. Этот человек мог бы избежать строгого наказания, если бы ты сразу вернул мальчика обратно. - Кому какое до него дело? Сонджон отталкивает голову Сонёля: - Ты способен видеть хоть кого-то, кроме себя? - спрашивает он раздраженно. - Что это значит? Я вижу всех. У меня стопроцентное зрение. - Но обслуживающие. Другие профессионалы, с которыми ты никогда не встречался. Тебе наплевать на них? - Почему мне должно быть до них дело? - о чем сейчас говорит Сонджон, черт возьми? Почему ему нужно заботиться о людях с других уровней? Это безмерно глупо, вот и все. Сонджон вздыхает: - Глупые мечты. - Какие мечты? Мечтать глупо. Для этого просто нет места в их жизни. Почему Сонджон вдруг говорит о мечтах? - О том, чтобы разбудить в тебе человечность. Прекрати возмущаться, хен. На самом деле, я должен быть доволен уже тем, что ты беспокоишься о мальчике, несмотря на то, что наша социальная система с самого твоего рождения закладывала в сознание, что ничего такого ты не должен. Сонёль пропускает мимо ушей все, что следует за словом «мальчик». Он редко слушает подобные разглагольствования Сонджона, даже когда с его самочувствием все в порядке, а сейчас у него совершенно нет сил для дискуссии. - Я не.. «беспокоюсь» о нем, - это слово слишком твердым и тяжелым ощущается на языке. - Хорошо, хен, - соглашается Сонджон раздраженно, таким тоном, будто он снова знает намного больше, чем другие. - Я не беспокоюсь о нем. Я просто.. - он поднимает голову и смотрит на Сонджона, пожимая плечами беспомощно, - просто я обещал, что с ним все будет хорошо. Взгляд Сонджона смягчается: - И это не было ложью, если в тот момент ты верил, что говоришь правду. Теперь в свою очередь Сонёль смотрит на друга с легким презрением: - Конечно, было. - Я уверен, с ним все будет в порядке, хен. Но эти слова совсем не помогают Сонёлю. Он решает, что первым делом, как только встанет, он отправится в лазарет. Медсестра там уже знает его по имени. У нее милая улыбка и куча лекарств, которые непременно помогут ему, если он болен. - И я не сказал… не сказал ему, что другие могут… причинить ему боль. Сонждон смотрит на него очень серьезно: - Да. Я знаю. Сложно говорить такое. Сонёль фыркает. - И это еще одна причина, по которой ты должен был вернуть его назад. Сонёль заставляет себя спросить: - Почему? - Ты, возможно, дал ему неверное представление о том, какой будет его жизнь. Поэтому, в последующее время ему придется даже сложнее. Большинство из тех, кого он станет обслуживать, будет заботить лишь собственное удовольствие, им будет все равно, причиняют ли они ему боль или нет. Они будут обращать на него внимания не больше, чем на палочки для еды. Но ты относился к нему, как к человеку – или пытался относиться так, хотя ты не очень хорош в этом, неизвестно еще, что ты там делал. Так вот, это могло сделать его..более уязвимым. Возможно, для него было бы лучше, если бы в его первый раз не.. не заботились так о нем. Сонёль поднимается, идет к урне в углу, и его рвет туда. Медсестра в лазарете в недоумении заканчивает обследовать его, не находя никаких следов болезни. Она меряет Сонёлю температуру, кровяное давление, проверяет сахар в крови, делает множество других тестов, с помощью которых старается выяснить, какие именно микробы он поймал. Он лежит на бумажной больничной подстилке на кушетке, уставившись в потолок, и старается не думать о всех тех людях, что причиняют боль мальчику. Но вместо этих мыслей приходят другие – и он пытается представить, каково это, когда тебя всю жизнь никто не трогает, и ты не можешь трогать себя – и нет даже простых дружеских касаний Сонджона, и нет тех моментов, когда дрочишь себе в постели ночью. Он закрывает глаза руками. Медсестра разговаривает сама с собой, изучая результаты тестов Сонёля, бормоча под нос, что совершенно не знает, как заполнять бумаги с заключением об обследовании, если ей так и не удалось определить причину его недомоганий. - Не переживайте. Просто это так проявляется моя человечность, - сообщает ей недвижный Сонёль. Она игнорирует его, продолжая ворчать. В конце концов она дает ему несколько пилюль и микстуру и отправляет домой, строго наказав немедленно вернуться к ней, если к утру ему не станет лучше. После таблеток ощущение водоворота в животе проходит, хотя Сонёль все равно продолжает потеть и чувствовать странную слабость. Он принимает горячий душ и удовлетворяет себя сам, думая об Ухёне. Он понимает, что никогда не будет дрочить, думая о мальчике. Он наконец-то хорошо спит в эту ночь, а когда просыпается, ему кажется, что его кожа слишком натянута и мала для его тела, но он наконец перестал потеть и с его животом все в порядке, поэтому он как обычно отправляется на работу. Он все равно подавлен, очень подавлен, поэтому Сонгю продолжает следить за ним, и Сонёль тратит все свои силы на то, чтобы игнорировать это. - Ты снова болен? Медсестра сказала мне, что ты бьешь рекорд по болезни среди всего департамента науки. Может быть, даже всего уровня, по ее словам. Я сказал ей, что ты также бьешь рекорд по способности раздражать среди всего департамента науки. А может, и всего уровня. Сонёль стреляет взглядом на своего сонбэ, сразу же возвращаясь к пробирке. В результате химической реакции, у него оказывается совершенный оттенок красного. Обычно Сонёль чувствует маленький огонек удовлетворения, когда у него получается сделать что-то безупречно, но в этот раз подобного не случается. Сонджон почти не говорит за обедом, только смотрит на Сонёля серьезными глазами и просит его покушать. Сонёль наклоняется и ест столько, сколько может в себя впихнуть, похлопав друга по плечу ободряюще, прежде чем отправиться к себе в комнату. И когда он заходит к себе, то обнаруживает там кого-то. Он удивляется, пока не вспоминает, что, да, сегодня же ночь посещений, пятница. Обслуживающий низко кланяется, и Сонёль не спеша спинывает свою обувь, пока изучает его. Он совсем невысокий, но симпатичный ровно настолько, чтобы сгладить впечатление о маленьком росте, он блондин, его волосы почти белые, и это идет ему. Сонёлю нравится, что он выглядит хрупким, нравится линия его подбородка. Так же он отмечает холод в его глазах, и предполагает, что это от того, что люди обычно недооценивают его из-за его роста. Он терпеливо ждет, пока Сонёль снимает свой пиджак и направляется в сторону ванной. - Мне нужно принять душ. Идем. Это третий визит обслуживающего после мальчика. Сразу после него была девушка, высокая и стройная с длинными сияющими волосами и очень красивым лицом. Она была хороша, но не настолько, чтобы успокоить тревожное ощущение, поселившееся в нем. Он веселился (влюблялся во все гримасы, что она делала для него на своем хорошеньком личике), но на следующую неделю почему-то попросил парня. Тот, кого направили к нему потом, был таким же высоким, как и Сонёль, но шире в плечах и более плотным телосложением. Он был тих, молчаливее, чем большинство обслуживающих, с сосредоточенным лицом и сильными руками, но Сонёлю удалось рассмешить его, и он тут же влюбился в его улыбку. Он тоже был хорош в своем деле, но так же ничем не помог Сонёлю. Парню, что пришел к нему сегодня, тоже вряд ли удастся что-то сделать. Они почти не целуются, пока принимают душ вместе, из-за низкого роста парня, Сонёлю приходится низко наклоняться к нему, напрягая шею, но ощущение его кожи приятное, и его рот оказывается таким же горячим, как и вода, струящаяся на них сверху. Сонёль толкается в этот горячий рот, и в тот момент, когда он уже готов кончить, вдруг слышит свой собственный голос, раздающийся в голове Я знаю, это не слишком вкусно, но поверь мне, им правда понравится, если ты будешь глотать.. После того, как они вытираются насухо и оказываются в постели, Сонёль делает все намного медленнее, чем привык обычно. Целоваться теперь становится намного удобнее, когда они оба лежат (И Сонёль не сравнивает рот этого парня со ртом мальчика-рабочего. Он не сравнивает). Обслуживающий послушно подчиняется заданному ритму, делая все, что хочет Сонёль. Это не нежности, но Сонёль медлит, уделяя обслуживающему больше внимания, чем обычно, стараясь доставить ему удовольствие. - Как выглядит твоя комната? - Сонёль сам не осознает, как задает этот вопрос после всего, когда они почти восстановили дыхание, но еще не начали проваливаться в сон. Парень смущается и хмурит брови: - Извините, Сонёль-ши? - переспрашивает он так, будто сомневается в том, что правильно расслышал вопрос. - Тебе запрещено рассказывать мне о таких вещах? Он закусывает губу и видно, раздумывает, что именно этому чудаку понадобилось узнать о его спальной комнате, и почему: - Я не знаю. Никто раньше не спрашивал.. - Так скажи мне. Она больше, чем моя? Парень все еще смотрит на него сконфуженно этим своим холодным взглядом, но потом произносит медленно: - Да, немного. Но она не кажется большой из-за кроватей. - Кроватей? Там их много? Парень выглядит так, будто не может решить, злиться ему или раздражаться из-за этих глупых вопросов, но он тщательно запрятывает обе эмоции. Если бы он не умел скрывать то, что чувствует на самом деле, он давно бы уже разозлил кого-то из тех людей, которых обслуживал, чего не происходило: - Их восемь. - Восемь? В комнате такой величины? - в комнате Сонёля достаточно места, чтобы разместилась его большая кровать, кресла, письменный стол, маленькая кухонька, которую он использует очень редко, и это не считая ванной комнаты. Но для восьми кроватей?. - Да, - отвечает парень так, словно боится, что его ответ вызовет недовольство Сонёля. - Это похоже на общагу для маленьких детей? - он помнит, как делил комнату с несколькими ребятами, когда был младше, до периода полового созревания, и та комната была примерно той же величины, там стояли три кровати, и не было столов. - Да? - А где же у вас гостиная и все остальное? - в самом деле, не могут же они обходиться только восемью кроватями. - У нас нет этого. Сонёль думал, что каждый после полового созревания имел право на зоны для отдыха. Где же они проводят время, когда не спят и не работают? – Тогда у вас должна быть какая-то комната отдыха? - Да, есть такая. - Вау, - если бы он начал представлять, как выглядит квартиры обслуживающих – чего он никогда не делал – то он бы представил что-то подобное. Может быть, еще меньше. И с кроватями, не такими мягкими, как у него. – Значит, у тебя есть соседи. Среди них есть мальчик, который появился недавно? Тот, кто раньше был рабочим? До этого момента парень охотно отвечал на вопросы, несмотря на то, что явно осторожничал и чувствовал себя не очень комфортно. Но теперь его глаза сужаются и он вцепляется в простыню: - Я не думаю.. - Нет, извини, забудь, что я спросил, - почему я вообще спросил? Парень расслабляется, хотя тень волнения все еще остается на его лице. - Хорошо, Сонёль-ши. - Нет, правда. Забудь об этом. Ладно? - возможно обслуживающим вообще не позволено говорить о том, что они могли видеть или слышать во время работы, но если этот парень расскажет сейчас что-нибудь, это может быть причиной проблем у его мальчишки-рабочего. И Сонёль знает одно, что он ни за что не хочет этого. Кроме того, он по-прежнему желает, чтобы этот парень запомнил его, как и каждый его обслуживающий, но совсем не из-за этого странного разговора. Он заставляет себя улыбнуться и переворачивается на живот, продолжая светло улыбаться ему: - Порой я очень любопытный – ведь вот ты можешь видеть наши комнаты, но мы никогда не сможем увидеть ваши. Мой сонбэ говорит, что я должен перестать задавать столько вопросов о вещах, которые меня не касаются, но иногда меня заносит, понимаешь? Он продолжает болтать, энергично и беззаботно, стараясь выглядеть даже глуповато – чтобы окончательно убедить этого парня, что все его вопросы были продиктованы обычным любопытством, и ничем больше, а значит, нет никакого смысла их помнить. От необходимости завершить начатое напрягается все его тело и вскоре он чувствует себя точно так же, как когда лгал своей наставнице (он пытается не думать об этом как о лжи. Сонёль ненавидит ложь, для него это худшее преступление, и он никогда никому не лгал, даже чтобы избежать неприятностей, в которые регулярно попадал, чаще, чем все, кого он знает. Но – в этот раз он должен говорить неправду. Он должен.) и легкомысленная искренность, с которой он болтает, приносит свои плоды, лицо обслуживающего расслабляется, он улыбается, напряжение уходит, и парень даже начинает смеяться над шутками Сонёля. Сонёль надеется, что у него получилось, и есть шанс, что этот обслуживающий вернется домой и никогда больше не вспомнит о том странном разговоре, что у них случился. (Но Сонёль знает, что вряд ли то же самое получится у него самого).