Страсть как апокалипсис

Сонёль замечает, что постоянно думает о мальчике. Не только если он возбужден, а срок визита следующего обслуживающего еще не подошел, но даже в те моменты, в которые раньше он не думал вообще ни о ком, не то что о каком-то обслуживающем. Когда он собирается утром на работу и натягивает одежду, пока чистит зубы, перед глазами вдруг предстает сонное помятое зевающее лицо мальчишки (Сонёль видел его таким всего лишь дважды, но почему же у него такое чувство, что гораздо дольше, всегда, всю жизнь?) Когда он использует метод наименьших квадратов, проверяя химическую формулу, которой собирается воспользоваться для приготовления вещества, он вдруг вспоминает, как мальчик дышал ему в шею, и как его грудь вздымалась и опускалась под рукой. Когда он обедает с Сонджоном, слушая размышления о вещах, его пониманию недоступных («Это было искусством, хен. Раньше люди посвящали себя изучению человека»), он вспоминает, как звучит голос мальчика, каждый раз иначе, когда он стонет от удовольствия, дрожит от страха или рассказывает об облаках. (Сонёль просит Сонджона принести учебник с фотографиями облаков, тот удивляется, но все равно приносит. Сонёль изучает картинки с множеством различных изображений, и пытается представить, каково было бы увидеть это самому. От этого начинает болеть голова). Сонёль не привык к таким мыслям, от них он чувствует себя некомфортно, но вдобавок ко всему происходит кое-что и похуже. Это желание знать. Знать, что мальчишка делает в эту самую минуту, не обижают ли его (или же, наоборот, делает ли кто-то ему хорошо, от этой мысли Сонёлю становится почти так же плохо, и в этом уж точно нет никакого смысла вообще – он ведь хочет, чтобы люди, которых мальчишка обслуживает, были добры к нему, так почему же с ним происходит такое?) ему хочется знать, как тот себя чувствует – но Сонёля ведь никогда не волновали такие вопросы. Он точно никогда не задумывался о том, чем занимаются другие люди, когда их нет поблизости – работают, конечно же, или едят, или спят в своих комнатах, что тут может быть интересного? – и тем более, ему никогда не было никакого дела до того, как кто себя чувствует, за исключением Сонджона, но Сонджону ему не приходилось задавать таких вопросов, тот рассказывал обо всем сам. Сонёль, конечно, обращал внимание на то, что Ниэль нервничает или слишком взволнован, или что Сонгю ведет себя раздраженнее, чем обычно, но это беспокоило его ровно до тех пор, пока он находился рядом с ними. Он забывал об этот тут же, как уходил. Сонёль никогда раньше не испытывал подобныйх желаний, и это подавляет его еще больше. Если бы он мог, то обвинил бы во всем мальчишку, но он не может. Когда подходит время выбирать следующего обслуживающего, Сонёль наводит курсор на его фото и пальцы уже готовы нажать, но он не делает этого, заставляя себя убрать руку, и ждет, кого они сами направят ему. Он не может вот так просто выбирать мальчика каждый раз. Как он, кто никогда не был дважды с одним и тем же обслуживающим, вдруг ни с того ни с сего начнет вызывать к себе одного и того же? Это может привлечь внимание, и они примут меры. Больше всего на свете Сонёль не хочет, чтобы на мальчишку смотрели с подозрением. Девушка, которую присылают к нему, миленькая, с длинными черными волосами и ямочкой, появляющейся на щеке, когда она улыбается (Сонёль рад, что она делает это не слишком часто, потому что эта ямочка слишком напоминает ему о мальчишке). Она хороша – и не может быть иначе – и у них получается отличный секс, но даже когда она стонет от ловких пальцев Сонёля, забирающихся ей между ног, он не может не думать о том, насколько другие звуки она издает, в отличие от мальчика. И пока его длинные пальцы подготавливают девушку, Сонёлю приходит на ум Как глупо называть его в своих мыслях «мальчик», когда он давно уже не мальчик. И в этот момент Сонёля озаряет, что он хотел бы знать его имя. - Естественно, что ты хочешь узнать его имя, - говорит Сонджон позднее, крутя шахматную ладью в своих изящных пальцах. – Имена очень важны. Сонёль приподнимает бровь: - Имена важны? - Да, хен, очень важны, - убежденно отвечает Сонджон, игнорируя насмешку в голосе Сонёля. - Каким таким образом? Это не имеет никакого смысла. У имен, конечно, есть свое назначение. Благодаря имени можно определить, что профессор обращается именно к тебе, когда задает вопрос. С их помощью проще систематизировать файлы на каждого человека. Использовав имя легко привлечь внимание другого человека, не прикасаясь к нему, ведь трогать кого-то – грубость. Но в чем их важность? Почему Сонджон использует именно это слово? Сонёль снова не понимает его. - Имена напоминают нам о том, что мы люди. Сонёля совершенно не впечатляет это объяснение. - Конечно, мы люди. Кто же еще? Ты думаешь, мы можем забыть об этом и решить, что мы обезьяны?» Не то чтобы Сонёль хотя бы раз в жизни видел обезьян, так, несколько фотографий. Но, само собой, он был в курсе эволюции. Сонджон смотрит на него так, как смотрит обычно, когда раздражен его легкомысленностью. - Не просто человекоподобным, хен. А человечным. Это разные вещи. - Почему ты постоянно говоришь, что важны те вещи, которые никак не могут быть важными? - Сонёль все чаще раздражался в последнее время, и, неизвестно отчего, непонятность Сонджона утомляла его больше всего. Почему Сонджон не может вести себя как все остальные? Да, когда-то именно эта особенность привлекла его внимание. Но только не сейчас. - Послушай, хен. Тебе нравится этот парень, - Сонджон только закатывает глаза на смесь недоверия и обиды на лице Сонёля. – Это так. Он нравится тебе настолько, что ты не можешь забыть о том, что он тоже человек, а не просто объект, предназначенный для сексуального удовлетворения – и не спорь со мной, Ли Сонёль, потому что я прав. Его человеческая составляющая настолько для тебя важна, что тебе хочется знать его имя. Он всегда заслуживал иметь имя – как и каждый человек – но ты этого не замечал. Вот почему мне хотелось придушить тебя время от времени. Но теперь ты на правильном пути. - Почему ты все время говоришь о «значимости» и «человечности»? Это просто невыносимо, Сонджон. - Гораздо невыносимее твоя близорукость, хен. - У меня нет близорукости! У меня стопроцентное зрение! - Все равно, хен. Этой фразой Сонджон постоянно заканчивает разговоры, когда он сыт по горло упорным непониманием тех вещей, в важности которых, по его мнению, нет никаких сомнений. Обычно менторский тон раздражает Сонёля до такой степени, что он провоцирует новые споры, в которых у него больше шансов выйти победителем, но не в этот раз. Он фокусируется на шахматной доске между ними, долго смотрит на нее, потом перемещает коня и оглядывается вокруг, убеждаясь, что никто не обращает на них внимания. - Стоит ли мне…стоит ли мне спросить его имя? Он произносит это вполголоса, хотя не должен бы задавать таких вопросов совсем. То, о чем он спрашивает, важно настолько, что стоило бы сохранить это в секрете. Иметь секреты тоже плохо, он знает, конечно же. Но это никогда не значило, что у него их не было. Сонёль всегда был немного бунтарем. Сонджон смотрит поверх доски прямо ему в глаза, его взгляд настолько тяжелый, что Сонёль не выдерживает и прерывает зрительный контакт. - Тебе не стоит этого делать, - говорит Сонджон наконец, голос его низок. – Он может донести на тебя, и ты попадешь в неприятности. - Он не сделает этого! - эти слова вырываются прежде, чем Сонёль успевает даже задуматься, он не знает, почему так уверен, но он уверен абсолютно. Он знает, что мальчик не хотел бы, чтобы Сонёль попал в неприятности, так же, как и он сам не хочет подобного для него. Выражение глаз Сонджона становится нечитаемым: Ты уверен? Что ж, так лучше для тебя. Но будь осторожен, хен. Сонёль грызет губу и делает ход слоном, не переставая думать о мальчишке. Он настолько уходит в свои мысли, что Сонджон выигрывает партию буквально за несколько ходов. Обычно Сонёль хороший соперник и не любит проигрывать, но в этот раз он не чувствует даже тени раздражения по поводу проигрыша. Он что-то бормочет Сонджону о том, что должен вернуться в свою квартиру, как тот вдруг перехватывает его за запястье. - Пожалуйста, хен, - произносит он и выглядит таким серьезным, каким Сонёль видел его всего пару раз в жизни. – Ты должен быть осторожным. Сонёль знает, что ему следует выждать еще хотя бы неделю, прежде чем звать мальчика снова, но больше ждать он не может. Поэтому, когда наступает день посещений, и он оказывается дома, тот уже сидит на диване и ждет его, так же, как и всегда; и когда мальчишка поднимается и улыбается Сонёлю, Сонёлю хочется рассмеяться, а в следующий момент он чувствует тошноту. Он видит ямочку, которая показывается только когда мальчик улыбается, и ему не терпится поцеловать ее. И он делает это, он подходит ближе и прижимается губами к этой маленькой ямочке, вдыхая мальчишкин запах. Тот пахнет, как и все обслуживающие, приятный запах, вероятно, их одинакового мыла или геля, но под этим все же можно различить нотку, принадлежащую только ему, запах его тела. Сонёль хотел бы вдохнуть в себя его весь. До конца. - Привет, Сонёль-ши, - произносит мальчик, и его дыхание едва заметно перехватывает, и Сонёль, столько думавший об этом голосе, кажется, отзывается на него каждой клеточкой. Он обнимает мальчишку, прижимает его ближе и целует глубоко, и его заполняет чувство, над природой которого он будет ломать голову в следующие несколько дней, пока не подберет точное слово (это облегчение). Мальчик обвивает руками его шею и отвечает на поцелуй с таким рвением, что Сонёль чувствует, как горячая лава струится по его венам. И он притягивает его еще ближе. В последнее время Сонёль думал гораздо больше о том, как спросить имя мальчика, чем о сексе, но теперь, когда последний оказывается тут, это снова становится актуальным. Сонёль, не теряя времени даром, раздевает его и укладывает на кровать, и ему хочется целовать его везде, прикасаться к нему везде, слышать каждый звук, который сорвется с его губ. Сонёль решает, что больше всего он любит звуки, которые мальчишка издает, когда Сонёль берет его в рот, используя все свое умение; и он может заставить его извиваться на кровати, стать совсем мокрым, стонать и задыхаться. В тот момент, когда мальчик выдыхает «Сонёль-ши» - Сонёлю приходится выгнуться, вжимаясь бедрами в матрас (И тогда он впервые понимает, что Сонджон, возможно, был прав, и имена действительно важны). Он сглатывает все снова - он думает, что вероятно всегда будет делать так с этим мальчиком – а потом Сонёль разрешает ему раздеть его, и тут же руки и губы мальчишки находят его животик, и Сонёль готов расплакаться. В этот раз мальчишка на нем в позе наездника, и с одной стороны Сонёль не в восторге, потому что он хочет соприкасаться с ним кожей настолько тесно, насколько возможно (а еще потому, что парень знает, как действовать, несмотря на то, что Сонель его этому не учил), но в то же время ему нравится такая позиция, потому что он ясно может видеть лицо мальчика, каждую эмоцию, появляющуюся на нем, видеть каждое его движение, и тот впервые выглядит грациозным, когда делает это. Сонёль видит и впитывает его поднимающееся и опускающееся лицо, румянец на щеках, испарину и выражение почти неприличного удовольствия. Сонёль обхватывает рукой эрекцию мальчика, и точно так же он хотел бы обвить его всего своим телом, не отводя от него взгляд ни на минуту, даже когда очень хочется моргнуть. Мальчик смотрит на него в ответ, его взгляд пронизывающий, Сонёль чувствует, что ему уже стоит отвести взгляд, но не может. Он нащупывает свободной рукой его ладонь, и они переплетаются пальцами. После того, как оба достигают оргазма, и мальчишка, задыхаясь, падает ему на грудь, Сонёль обвивает его руками, переворачивая так, чтобы уложить на бок рядом с собой. И вместо того, чтобы улечься на спину, он только притягивает его ближе, и они дышат тяжело в унисон. Мальчишка лежит смирно с минуту, а потом тянется обнять Сонёля, и Сонёль обнимает его в ответ. Тот весь мокрый от пота, он пахнет теперь резче, этот запах побеждает однотипный аромат обслуживающих, и Сонёль любит его, потому что это его запах. Он зарывается носом в его шею и ждет, когда их сердцебиение успокоится. - Как тебя зовут? Мальчик, разморенный и расслабленный секунду назад, тут же напрягается в руках Сонёля. - Что? - Как тебя зовут? - повторяет Сонёль, больше встревожено, чем раздраженно, хотя и изо всех сил старается скрыть это. - Я… мне не разрешено раскрывать это, - выдыхает мальчишка спустя какое-то время. А мне не позволено спрашивать. Сонёль отстраняется, ровно настолько, чтобы видеть его лицо, взволнованную складку между его бровей. Он выглядит таким встревоженным, но совсем не испуганным, может быть, отчасти несчастным, и Сонёль ненавидит это. - Я в курсе. Но я хочу узнать. Весь конфликт, происходящий в душе мальчика, отражается на его лице, два непреложных правила противоречащих друг другу, согласно одному из них он должен сделать все, чтобы доставить удовольствие тому, кого обслуживает, другое же говорит о том, что он никак не может открывать своего имени. Сонёль убирает влажные волосы с его лба и целует его в губы. - У тебя не будет неприятностей. Обещаю. Думаешь, я могу донести на тебя кому-то? Я никогда не сделаю этого. Мальчик немного расслабляется, но все равно выглядит настороженным. - Я знаю это.. Я.. Почему? - Ты можешь спрашивать меня обо всем, - Сонёль уже говорил это и раньше, но сейчас он вкладывает в эти слова даже больший смысл. Он бы рассказал ему абсолютно все, что тот бы ни захотел. - Я… Почему ты хочешь узнать? Сонёль тянет его еще ближе к себе, сплетаясь с ним ногами. - Неудобно все время думать о тебе как о «мальчике». Тем более, что ты совсем не маленький мальчик на самом деле. Сонёль просто ответил на вопрос, даже не задумываясь о том, как многое рассказали его слова. Но щеки мальчика, которые только было начали приобретать свой естественный цвет, снова вспыхивают, а глаза удивленно расширяются. - Ты думаешь обо мне? - выдыхает он наконец, и только тогда Сонёль понимает, насколько открылся. Он клонится и целует мальчишкины ключицы, соленый пот обжигает кончик языка. - Да. - Когда я… когда меня нет рядом? - голос мальчика никогда еще не звучал так неуверенно, даже при первой их встрече. Он едва громче шепота, немного хриплый, сорванный от недавних стонов. Сонёль прихватывает его кожу губами - Да. Все время. Но он не может сказать последнего, даже если это и правда. Мальчик давится выдохом, то ли от губ Сонёля, то ли от слов Сонёля, и крепче обнимает его. - Я тоже думаю о тебе, - шепчет он, и Сонёль чувствует, как что-то будто взрывается в нем. От этого хочется сделать что-нибудь – кричать, плакать, прыгать, бегать по потолку – все, что угодно. Хоть что-нибудь. Вместо этого он просто перекатывается, подминая под себя мальчишку, тот смотрит на него огромными глазами. Сонёлю хочется окружить его собой, укрыть его собой целиком, но нужно уточнить кое-что. - Ты думаешь о ком-нибудь еще? - Что? - мальчишка выглядит растерянным – не испуганным, и не озадаченным, как он выглядит иногда; так, будто он не понимает, о чем спрашивает его Сонёль. Сонёль низко склоняет голову, кусая его – легче, чем хотелось бы – в плечо. - О ком-то, кого ты… обслуживаешь. Ты думаешь о ком-то из них тоже? Мальчишка молчит довольно долгое время, ничего невозможно прочесть по его темным глазам, и Сонёля неожиданно охватывает ужас от мысли о том, что тот может лгать ему. Возможно, он сказал всего лишь то, что хотел услышать Сонёль, чтобы доставить ему удовольствие. От этих мыслей его окатывает мощной ледяной волной, и ему приходится сжать кулаки так, что ногти вонзаются в кожу, потому что кажется, что он вот-вот вылетит из своего тела. - Нет. Только о тебе. Эти слова такие, такие тихие, но холод после них оставляет Сонёля так же стремительно, как и настиг: он верит ему. Он бы, конечно, не смог доказать, почему считает это правдой. Как тут проверить? Но он верит все равно. Это не имеет никакого смысла, потому что единственное, чему можно верить - это доказательствам – такую истину учителя вдалбливали им с пеленок, а потом демонстрировали в лабораториях, и Сонёль всегда думал только так. У него нет ни единой причины считать, что этот мальчик не лжет ему. Но он все равно ему верит. Мальчик задыхается, когда Сонёль внезапно бросается целовать его, но отвечает ему тут же, и поцелуй стремительно перерастает в отчаянный и грубый; и они катаются по кровати, сбивая простыни, подминая себя один под другого, зарываются пальцами друг другу в волосы, ни на миг не отрывая губы от губ, сплетаясь языками, стукаясь зубами. Сонёлю внезапно приходит в голову странная мысль, что если бы он мог, он хотел бы вдохнуть в себя этого мальчика всего целиком, и держать его в себе, и никогда не выпускать. Это глупая мысль, но все внутри у него болит от того, насколько ему хочется это сделать. Мальчишка вдруг отстраняется ровно для того, чтобы выдохнуть Сонёлю в рот: - Мёнсу. Сонёль целует его еще раз, прежде чем, наконец, может спросить: - Что? Он не понимает его, так как слышит это слово впервые в жизни. Они страстно целуются еще несколько минут, прежде чем мальчику удается объяснить. - Мёнсу. Мое имя. И Сонёль замирает на секунду, и снова внутри холодно от эмоций, но это другой холод. - Мёнсу, - произносит он, и мальчишка давится выдохом снова, и они снова целуются, и каждый раз, когда отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, Сонёль шепчет «Мёнсу», и тот сильнее зарывается пальцами в его волосы, и стонет, и вздрагивает. Но когда в какой-то момент он отвечает «Сонёль-ши», что-то скручивается у того в животе. - Не зови меня так, - говорит он, и не успевает поцеловать его снова, потому что чувствует, как мальчик напрягается. – Без «ши». Не называй меня так больше. Просто Сонёль. - Я не могу.. нельзя.. Но Сонёль непреклонен: - Просто Сонёль, - повторяет он твердо, как умеет, и тогда мальчик – нет, не мальчик – Мёнсу – наконец расслабляется в его руках снова и шепчет: - Сонёль. Сонёль никогда не думал, что признает это, но Сонджон оказывается прав. Имена действительно очень важны.