Страсть как апокалипсис

Эллин рассказывает ему. Это происходит в ночь, когда Мёнсу недоступен, так что Сонёль не торопится возвращаться в свою комнату и задерживается на ужин с Сонджоном (несмотря на то, что в последнее время тот с непроницаемым видом все пытается начать разговор, который Сонёль пресекает на корню, они все же остаются лучшими друзьями, и Сонёль хочет проводить с ним время, когда есть возможность), прежде чем возвращается домой. Он рад видеть Эллин, но эта радость всегда омрачена, и иначе не может быть, в ней примесь разочарования, гнева, и еще чего-то острого, тяжелого, чему он не знает названия, это буквально разрывает его сердце, потому что он не может увидеть Мёнсу. Эллин никогда не говорит ничего о Мёнсу, только дразнит его, или уговаривает поиграть с ней в компьютерные игры, или предлагает поучить его танцевать (Сонёль крайне неуклюж в танцах, и она смеется и смеется над ним, и он тоже смеется, но это совсем не то же самое, как смеяться с Мёнсу). Сонёль как-то упоминает об этом в разговоре с Сонджоном, и тот закатывает глаза, как часто делает: «Тебе стоит попытаться быть счастливее, когда она с тобой, хен. Только подумай, как много это значит для нее, ведь она общается с кем-то, кто воспринимает ее как личность. Даже если ей и приходится мириться с таким недоразумением, как ты, это все-таки ее маленькая свобода на небольшой отрезок времени. Это сокровище, хен. Ты должен давать ей эту свободу, потому что это единственное, что имеет значение. Сонёль рад, что может подарить ей это, конечно, он рад, но не настолько, чтобы это чувство смогло побороть бессилие, которое он испытывает, когда Мёнсу нет с ним рядом. Он мог бы постараться, приложить усилие, если бы само ее присутствие не напоминало ему о Мёнсу, если бы он не думал, что она здесь, потому что Мёнсу не может придти. Это несправедливо по отношению к ней, но Сонёль просто не может заставить себя быть беспечным и веселым, каким по мнению Сонджон он должен бы быть. Это не особенно тяготит его, в конце концов, с ней он намного дружелюбнее, чем с кем бы то ни было еще, кроме Мёнсу (и только с Сонджоном он может не прятать свои истинные чувства). Так что он предпочитает быть именно с ней, если он не с Мёнсу или не с Сонджоном, и это что-то да значит. Но всякий раз, когда он открывает дверь и видит ее, боль от того, что это не-Мёнсу пулей простреливает его, и он должен бороться с собой, чтобы улыбнуться. Обычно она вскакивает и принимается болтать, дразнить его, пытаться поднять ему настроение и увлечь в свои игры. Она прилагает гораздо больше усилий, чем он, и хотя это в каком-то смысле часть ее работы – осчастливливать своих партнеров – все равно это кажется несправедливым. Может быть, потому что теперь он знает ее имя. Сонёль начинает думать, что один этот факт определяет многое, и это в том числе. Но в этот вечер она не поднимается поприветствовать его. Она только медленно поворачивает к нему голову, и он замечает, что ее лицо очень бледное и напряженное, и звук, с которым закрывается дверь, кажется, перерастает в гулкое сердцебиение в его груди. - Что? - шепчет он, и это единственное, что он может произнести. - Сонёль-ши, - говорит она, поднимаясь и делая шаг в его сторону, медленнее, чем обычно. – Присядь. - Что – что произошло – что-то случилось с Мёнсу? С Мёнсу все в порядке? Что…? Она берет его руки в свои, обычно ему нравится ощущение ее мягких и сильных прикосновений: - Пожалуйста, Сонёль-ши, присядь. Но неожиданно он выдергивает свои руки, он не хочет, чтобы кто-то трогал его – никто – мягкими руками или нет – пока он не узнает: - Скажи мне! Что случилось с Мёнсу? Он даже не осознает, что его голос срывается на крик, пока она не отшатывается от него, делая шаг назад. Но этот крик, кажется, только заставляет ее решиться, отчаянно и твердо она вздергивает подбородок и хватает его за плечи, побуждая сесть на край кровати. Сонёль пытается бороться с ней, но паника будто сковывает все его мышцы, и он не может пошевелиться. Эллин остается стоять перед ним, маленькая, но непоколебимая, и ее голос звучит жестко, хотя в глазах сочувствие и тепло: - Послушай меня, Сонёль-ши. Я скажу тебе это, но ты пообещаешь мне, что отреагируешь спокойно, слышишь меня? Даже если тебе захочется, ты не отреагируешь так, чтобы это могло привлечь внимание. Понятно? Он почти не слышит ее, будто он находится под водой: - Что случилось с Мёнсу? Что с ним случилось? - С Мёнсу все в порядке. Он в порядке, - повторяет она, эти слова необходимо повторить несколько раз, чтобы они обрели весомость. Затем ее подбородок дергается, и голос звучит хрипло, когда она произносит. – Скоро он получит постоянное размещение. На несколько долгих минут мир замирает в тишине и недвижности. А потом все взрывается. Это вспышка, яркая вспышка боли (настолько острой, Сонёль никогда бы не поверил и не смог представить, что такое бывает), она почти сбивает его с ног, почти уничтожает его, и внезапно он чувствует, как что-то толкает его в сторону, утягивая за собой, он пытается сопротивляться, но оказывается в своей ванной комнате перед закрытой дверью. Он тут же бросается на нее. Голос Эллин звучит будто издалека, будто между ними сотни метров, а не только закрытая дверь: - Ты останешься там, пока не прекратишь истерику. Если будешь крушить все вокруг, они узнают, нельзя допустить, чтобы они узнали, поэтому ты останешься запертым там, пока не придешь в себя. Он ищет наощупь что-то, что можно схватить, бросить, разбить, но в ванной ничего такого нет, только полотенца, только мягкие вещи, ничего, что может причинить вред. Он бросается к шкафчику и рывком распахивает его, надеясь найти там бутылочки, которые можно было бы запустить в стену, но он пуст. Там ничего нет. Там ничего нет. Только дверь. Ее невозможно открыть, как он ни пытается, сколько не ударяет по ней и ни дергает ручку. Она не открывается. Это не останавливает его от попыток бросаться на нее всем телом, снова и снова, пока он не чувствует, что от ударов его кости будто отделились от мышц и связок, удерживающих их на месте. Он что-то кричит, хотя сам не слышит ни слова, мир будто в вате, но горло саднит от крика. Комната настолько мала, что нет места и для пары шагов, а все его тело изнемогает от желания вырваться и бежать. В конце концов ему остается просто молотить ладонями по двери, пока они не становятся красными и не опухают, и горло болит теперь просто невыносимо. И он по-прежнему не слышит ни звука. Не слышит ничего. Позднее он замечает, что стоит на коленях. Он на коленях, и вся левая сторона его тела звенит от боли, руки горят и пульсируют. Он долго смотрит на них, понимая, что это боль от его сердца, как насосом, передается по всему его телу. Он думает, что упал на колени, потому что ноги болели так, что он не мог стоять. Он не знает, что больнее – то, как воздух с трудом проникает в его легкие, или как саднит его горло. Ему кажется, что его голова словно находится в одном из зажимов, которые он использует на работе, и ее затягивает все больше и больше, хотя определенно должен уже настать момент, когда дальше некуда, но это все равно продолжается, и тиски давят все туже, и туже, и туже. Первое, что он слышит, это звук открываемой двери, прорывающий безмолвную тишину. Он не поднимает головы, но когда нежные руки прикасаются к его щекам, он отшатывается. Он видит на них влагу и понимает, что плачет. Он не хочет, чтобы эти мягкие руки прикасались к нему, он не хочет ничегоничегоничего на свете (кроме Мёнсу). Он чувствует тепло, и осознает, что это Эллин пытается обнять его, прижаться своим маленьким телом, и он не хочет этого, и не хочет ничего, никого, ничего (кроме Мёнсу), но сил сопротивляться нет, и его голова падает ей на плечо, и он плачет. - Что он сказал? Когда они сообщили ему? Сонёль спрашивает это позже, возможно, через несколько часов, когда ей наконец удается поднять его на ноги и увести из ванной, уложив в постель. И сейчас они лежат в темноте, и она все еще обнимает его, и он по-прежнему не хочет ее прикосновений, но настолько слаб, что не может ее оттолкнуть. Он с огромным трудом находит силы, чтобы произнести эти слова, и каждое слово будто царапает его горло. Но ему нужно знать. - Он ничего не сказал, - Сонёль так привык к ее яркому и громкому голосу, что инстинктивно почти отстраняется, не узнавая в этом тихом и глухом. - Он ничего не сказал, и на его лице ничего не отразилось, как будто он не понял, о чем говорила менеджер. Она отпустила его, и он просто вошел в комнату и застыл на месте. Я думала, что он может стоять там вечно, так что я сама уложила его в свою кровать – я думала, ему станет лучше, если он ляжет со мной – но он даже не прижался ко мне, как обычно. Он просто лежал и не двигался. И не отвечал ни на один мой вопрос. Мне кажется, он не сомкнул глаз той ночью, хотя сама я уснула. И он не произнес ни слова с тех самых пор. Он поднялся утром и занялся тем, что должен, ни с кем не разговаривая. Ничего не произнес, даже когда я его обняла. Сонёль обдумывает услышанное позже, и тогда осознает, что значат эти слова, и они причиняют ему еще большую боль. Но сейчас он не чувствует ничего, слезы словно иссушили все его эмоции. Может быть, именно так чувствовал себя и Мёнсу. Это лучше, чем боль. Наверное. - Он должен был, как всегда, доставлять удовольствие своим покровителям. И поскольку его не вызывали к менеджерам с тех пор, возможно, что он умеет притворяться гораздо лучше, чем я считала. Сонёлю невыносимо думать о Мёнсу с покровителями сейчас (ведь сейчас, как раз сейчас он должен быть с одним из них). - Когда у него было такое выражение лица – такое опустошенное – я подумала, что, должно быть, именно так он выглядел, когда ему сообщили, что он станет обслуживающим. У Мёнсу еще были мозоли на руках, когда они сообщили ему об этом. Возможно, он посмотрел на облака, перед тем, как его вызвали. Знал ли он, что такое обслуживающий? Или все, что он знал, только то, что он будет теперь в совершенно другом месте, о котором не имеет никакого представления. Наверное, он был очень испуган. Кровать слишком мягкая под спиной Сонёля. Постель, где сейчас лежит Мёнсу (с кем-то еще) должна быть намного мягче. - Я больше никогда не увижу его, - Сонёль даже не понимает, как он смог произнести эти слова, потому что не в состоянии даже подумать об этом. Он просто не может думать об этом. Но эти слова звучат. Вот они. Эллин отпускает его и садится: - Нет, ты увидишь. Сонёль очень медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее. Что? - Нужно какое-то время, чтобы оформить все документы. Есть пара недель, прежде чем он… будет размещен на постоянное место. И ты можешь позвать его на следующей неделе. Ты сможешь увидеть его еще хотя бы раз. Вы увидитесь, Сонёль-ши. Пальцы Сонёля, лежащие поверх простыни, вздрагивают. Это должно бы сделать его чуточку счастливее, и позже так и будет, но сейчас он все еще ничего не чувствует. Возможно, они засыпают, а может быть, и нет. В таком состоянии граница между сном и бодрствованием размывается. Когда наступает утро, и включается свет, она помогает ему сесть, и ищет что-то в сумочке, доставая оттуда маленький флакон. Он смотрит невидящими глазами, как она откручивает крышечку. - Ты ужасно выглядишь, Сонёль-ши. Ты же не хочешь, чтобы кто-то увидел тебя таким, так ведь? - ее голос становится энергичнее, хотя все еще не таким жизнерадостным, как всегда. Она раздевает его, и это не впервые, когда обслуживающий снимает с него одежду, но сейчас это очень странно, потому что ни каким образом не относится к сексу. Его одевали и раздевали только в детском саду. Это почти смешно. Она выдавливает содержимое флакона – густой крем со свежим запахом, и намазывает всю его левую сторону, на которой уже начинают проявляться синяки – но когда она втирает в них мазь, они начинают блекнуть. Раньше он удивлялся, почему ни на ком из обслуживающих нет ни единой отметины, когда они приходят к нему, ведь наверняка кто-то оставляет их. Сейчас он думает, что, возможно, его исследования помогают разрабатывать вещи типа этого. Возможно, именно он трудился над составом этого средства, но не имел понятия, потому что выполнял только свою часть работы. - Я убрала осколки вазы, которую ты разбил вчера. Всегда можешь сказать, что это произошло случайно. Вот почему я заперла тебя в ванной, убрав оттуда все опасные вещи. Про одну вазу можно будет сказать, что это случайность, но если больше, уборщики наверняка заметят и донесут на тебя. И как бы ты объяснил это, Сонёль-ши? Ты должен радоваться, что у тебя есть я, чтобы все предусмотреть. Сонёль знает, что должен бы быть рад, и испытывать благодарность, и сказать ей спасибо. Но он просто позволяет нанести крем на свои воспаленные руки и на кожу под глазами. - Теперь никто не заметит, что ты плакал. Она помогает ему снова одеться, и прячет флакон в своей сумочке. Она смотрит на него довольное долго, и Сонёль не знает, просто ли изучает его, или ждет, что он наконец что-нибудь скажет, но вскоре она вздыхает и тянется поцеловать его в лоб: - Мне очень жаль, Сонёль-ши. Он ловит ее руки, заставляя вернуться: - Скажи Мёнсу…, - его голос очень хриплый, горло не восстановилось за ночь. – Скажи ему… Но он не находит слов, которые хотел бы сказать. Эллин сжимает его руки: - Береги себя, хорошо, Сонёль-ши? Потом она уходит. Сонждону достаточно одного взгляда, чтобы понять все. - О, хен, - выдыхает он, и в глазах его сочувствие, и Сонёль знает, что если бы они не были в кафетерии, Сонджон бы непременно обнял его. Сонёль рад, что они в кафетерии. Сонёль не произносит ни слова, он просто молча отправляет рис себе в рот. Ему не хочется есть – у него нет аппетита, и даже хуже, его все время тошнит. Но лучше есть, чем обсуждать все. Сонджон в этот раз говорит немного. Сонёль ожидает услышать новую лекцию о человечности или системе, или о чем-то еще, но этого не происходит. Сонджон болтает о посторонних вещах, о еде, о том, что нужно подстричься, и прочем, и не ждет ответа. Если бы Сонёль мог чувствовать что-нибудь, он был бы благодарен. Но как только они покидают кафетерий, Сонджон тянет его в сторону, к лифтам. Он берет обе руки Сонёля и сжимает их: - Послушай меня хен, - говорит он низким и серьезным голосом - Ты не можешь вести себя так, ты слышишь меня? Когда ты в своей квартире, ты можешь делать все, что хочешь. Но когда ты на виду, ты должен вести себя как обычно, иначе кто-нибудь обратит на это внимание, а этого не должно случиться, ясно? Хен, ты слышишь меня? - это последнее отчаянное восклицание, ударяет, как кнутом, и заставляет, наконец, Сонёля поднять голову и посмотреть на него. Какое-то время он вспоминает, как разговаривать: - Я… да. Я слышу тебя, Сонджон. - Это не игра, Сонёль. Ты должен сделать так. Мне все равно, насколько это кажется сложным. Ты должен. Двери лифта со звоном открываются, и Сонджон толкает его вовнутрь. Это маленькая коробка, но внутри только он и Сонджон, и Сонёлю хочется застрять тут навсегда. Он позволяет своей голове упасть на плечо Сонджона, и чувствует его пальцы в своих волосах. На несколько секунд Сонёлю кажется, что он вновь может дышать. Когда лифт останавливается, и двери открываются, они отстраняются друг от друга, и Сонёль начинает притворяться. У него получается лучше, чем он смел надеяться. Будто одним нажатием нужные настройки в нем активировались, и он решил действовать так же, как в кабинете у наставницы: играть роль того, кем он не является. Все в нем буквально умирает от боли; ему кажется, что он изменился на клеточном уровне, каждый атом его тела совершенно другой, чем был раньше (до того, как он узнал, до того, как он влюбился, до Мёнсу). Внутри все в нем плачет от боли, снаружи же он ведет себя как обычно. Если бы все не было так, как оно есть, он бы даже получил удовольствие от этого. Порадовался. Своим способностям, появившемуся секрету, или просто бы испытал удовлетворение от игры - что-то из этого. Оказывается, это так просто - надевать на лицо маску, и видеть, как никто не замечает, что она есть (ну, возможно, кроме Сонгю. Сонёль иногда видит, как тот наблюдает за ним своими маленькими глазками, прищуривается, так что те почти исчезают, но Сонгю в итоге ничего не озвучивает и ведет себя как обычно, поэтому Сонёль не заботится об этом). Даже Сонджон говорит ему, что он притворяется прекрасно. Но Сонёль не чувствует и намека на гордость. Он не чувствует почти ничего. Ничего, пока не проходит неделя, и он не открывает дверь и не видит Мёнсу. Тот не сидит за его столом с математикой, как прежде, он сидит на диване с напряженно выпрямленной спиной и смотрит в никуда. Сонёль сам точно так же сидит тут каждый вечер, когда не спит. Уставившись в никуда. (Потому что не на что смотреть). Он поворачивается к Сонёлю, когда тот закрывает дверь, он поворачивает шею так, что это должно быть больно. И они долго смотрят друг на друга. Сонёль представлял, как бросится к Мёнсу, как повалит его на кровать, и будет любить его жестче и отчаяннее, чем когда-либо, как попытается проникнуть и остаться в его теле любым способом, и может быть, укусит его, как хотел. Вместо этого они обнимают друг друга, не произнося ни слова. Они не занимаются сексом. Впервые в жизни Сонёль сомневается, что смог бы заняться сексом, даже если бы захотел. Они просто лежат, прижавшись друг другу так тесно, как только возможно, сплетаясь конечностями, стремясь слиться и стать одним целым, их грудные клетки вздымаются и опускаются в унисон. Сонёль думает, что и их сердца бьются в одном и том же ритме. Они не спят, потому то сон был бы недопустимой тратой времени. Они ничего не говорят, потому что тут нечего сказать. В комнате темно и очень поздно, и кажется, что время застыло, когда Сонёль шепчет, касаясь губами кожи Мёнсу: - Я люблю тебя, Мёнсу. Я люблю тебя. Если бы он задумался об этом, он мог бы мог подумать, что эти слова, которые он никогда не произносил, будут звучать неловко. Но этого не происходит. Рука Мёнсу скользит между их телами по груди, и Сонёль думает, что так тот может чувствовать их сердцебиения, обеими сторонами ладони. - Так вот что это такое? - его голос хриплый, но не такой, как во время секса. Такой, будто он ничего не говорил очень долгое время. - Я думаю, да. Сонёль сосредотачивается на своем сердце, бьющемся прямо в руку Мёнсу. - Это больно, - говорит Мёнсу. - Я знаю. (Все еще темно, и их сердца бьются в унисон, когда Сонёлю почти приходит в голову идея. Но он отодвигает ее подальше. Потому что даже это не может встать сейчас между ними. Ничего не может мешать им сейчас. Ничего.) Включается свет, и они разрывают объятия. Сонёль знает, что не спал, но ему кажется, что он видел сон, будто бы их кожа срослась и они стали одним организмом, каким-то новым существом, которого не было раньше. Но ему не снился этот сон. Они больше не прикасаются друг к другу, даже не целуются на прощание, но долго-долго смотрят один на другого. Когда Мёнсу поворачивается, Сонёль закрывает глаза. Он слышит, как отпирается, а потом закрывается дверь, и когда он снова раскрывает глаза, Мёнсу уже нет в комнате.