Мертвецы не плачут

Глория с досадой ударила кулаком о стену. Рука девушки окрасилась в алый цвет. Вампирша тяжело вздохнула. Она прикрыла глаза и закусила губу, попытавшись сдержать желание просто сбежать из этого дома и убить кого-нибудь, жестоко и хладнокровно. Раны на теле затягивались медленно, они с Клаусом всё-таки подрались. Еле растащили. И то, если бы гибрид и вампирша не поддались, державшие их Финн, Элайджа и Кол не смогли бы остановить ту злость, которая получила свободу, стоило Клаусу замолчать. Нет, Глория могла бы отнестись к этому куда спокойнее, но крутой нрав Первородной не позволил ей бездействовать. Она ударила первой, и понеслось. Закончил драку Элайджа, уведший Клауса на улицу, младшая Майклсон же вырвалась из мертвой хватки Кола и Финна и ушла к себе в комнату, оставив за собой кровавую дорожку. Что ни говори, а досталось ей знатно, хотя Ник тоже понял, насколько разозлил сестру. Где-то в промежутке между укусом до самого мяса прямо в основание шеи и пронзённой деревяшкой от лестницы ногой, подобно колу. Глория не понимала, чего пытался добиться Клаус. Что он хотел от неё, почему был то спокойным, то грубым, то добрым, то злым, то настоящим братом, то сущим ублюдком без души. Зачем ему это? Первородная в любом случае слишком ненавидела его, чтобы так легко забыть все годы, проведённые из-за Клауса с Майклом. В конце концов, ей досталось намного больше, чем её братьям и сестре. Просто не все это понимали и по внешнему безразличию даже и представить не могли, как пусто было внутри вампирши. Ей было нечем заполнить эту пустоту. Она привыкла к одиночеству, и пусть Элайджа наладил с ней достаточно мирные отношения, а остальные как-то приноровились, но они всё держались на расстоянии от её сердца, не пытаясь в очередной раз доказать, что семья была превыше всего. Клаус же всё портил. Он ломал систему, ведь Глории было проще, всем было проще, когда она молчала и не упоминала о своём прошлом! Но гибрид не успокаивался и всячески сводил её с ума, потакая и буквально принуждая её ненавидеть его. Вдруг девушка подняла голову и посмотрела в зеркало. Неожиданная мысль, даже, скорее, предположение, разом затмило её мысли. А мог ли Клаус добиваться её ненависти специально?.. Если раньше вампирша бы посмеялась над таким вопросом, то теперь она уже ни в чем не была уверена. Кто знал, на что горазд был этот гибрид. Но даже если всё и было так, то зачем? Какой смысл ему желать, чтобы она испытывала к нему только смешанное чувство ярости и неприкрытой бронёй обиды? Глория совсем ничего не понимала. Она на ватных ногах вошла в комнату и упала на кровать, посмотрев в потолок. Первородная плохо помнила человеческую жизнь. Отец, регулярно пронзавший её сердце кинжалом, ослаблял Глорию, и зачастую память просто исчезала, уступая место пугавшей темноте. В голове мелькали образы маленьких детей, заботливых старших братьев, матери, которая всегда желала им только лучшего. Младшая Майклсон закрыла глаза. Вот то самое поле, с которого когда-то Элайджа увёл тогда ещё маленькую девочку с длинными белыми волосами с вплетёнными в них цветами такого же чистого цвета. Вот лучистая улыбка Ребекки, громкий, мальчишеский смех Кола, задумчивый взгляд Финна. И Клаус. Грустный, побитый, виновато смотревший на тело Хенрика, убитого оборотнями. У Глории было слишком мало, просто ничтожно мало воспоминаний о Клаусе. И от этого ей становилось почти физически больно. Глупая, ничего не значившая, не произнесенная ей фраза «навсегда и навеки», отпечатавшаяся в памяти и не дававшая покоя по сей день. Сколько дней она тогда провела в надежде на то, что ещё увидит свою семью и сможет почувствовать настоящую любовь? Но сейчас слишком поздно было надеяться на это. Смотря на улыбку Ребекки, она больше не чувствовала того тепла, и ледяной, резавший слух, смех Кола, превратившегося в бездушного монстра, уже ничего не значил для неё. Элайджа был тем, кого никто из них никогда не смог бы назвать плохим братом. Он был лучшим из них. И это вселяло надежду на то, что он сможет вырваться из этого кошмара. Ведь иногда действительно понимаешь, что ты уже не тот, кем был, и тебе не дано стать прежним, да и зачем, если не осталось тех, ради кого ты жил? Все они умерли. И улыбавшаяся Ребекка, которую заменила дорогая шлюха, верившая в любовь; и милый Кол со звонким смехом, который превратился в безжалостное чудовище; и задумчивый Финн, ставший мрачным и ненавидевшим свою жизнь; и добрый Элайджа, не знавший темной стороны медали. Они ушли. Их заменили смертоносные твари, называемые Первородными вампирами. И Глория тоже умерла. Но, в отличие от братьев и сестры, она умерла не из-за того, что слишком сильно погрязла в жизни вампира, а тогда, когда её отец, прежде любивший свою дочь едва ли не больше жизни, вонзил ей кинжал в сердце, ранив при этом в самую душу, которую порвали на лоскуты так и не пришедшие помочь братья и сестра. Глория не жила с тех пор. Она лишь вела подобие жизни, топя свою боль в крови и алкоголе, убийствах и ненависти. Но где-то там, в глубине её души всё ещё жила вера в то, что она сможет увидеть тех, кого у неё когда-то отобрали. Приехав в Мистик-Фолс, младшая Майклсон хотела не мести. Она хотела увидеть свою семью, через силу понять и простить, быть рядом, вместе. Всегда и навеки. Но увиденное было не тем, чего ожидала Первородная вампирша. Она не увидела свою семью. Вошедшие тогда в дом существа не были её семьёй. У них были темные, холодные и пустые глаза. Они ушли, оставив после себя лишь оболочки. И Глория поняла, что она опоздала. Девушка тогда едва сдержала порыв закричать во всё горло от бессилия. Она лишь со злобным взглядом едко бросала фразы, которые прежде бы не сказала ни за что. Но тогда это был единственный выход. Глория верила, что семья – это сила, несокрушимая, которую уничтожить нельзя. Но она ошиблась. Их не связывало ничего, кроме кровных уз, боли, причиненной Майклом и тысячи лет одиночества. В тот момент, когда Глория увидела их, она умерла во второй раз. И теперь она точно знала, что в её груди больше не было сердца. Там осталась лишь жалкая, потрёпанная и исцарапанная мышца, вырвав которую, она ничего не почувствует.