Закон молчания.

Ты хочешь проснуться, но это не сон.

      Каждый из нас всегда до последнего надеется на то, что в тяжелую минуту, как по волшебству, всё исчезнет: проблемы развалятся точно карточный домик, а беды в страхе оставят нас. Вот только в реальности люди не в состоянии вылечиться от рака, по крайней мере, большинство, а твой друг сейчас умирает, без сознания лежа в больничной палате. Люди всегда умирают.       И не существует в реальности говорящих пони и волшебных палочек, у людей нет крыльев за спиной, и никогда твоя мечта не исполнится.       По крайней мере, в большинстве случаев.       — Надежда умирает последней? — тихо вторя слова ушедшего только что врача, Чанёль сонно утыкается носом в кофту БекХёна и чувствует, как живот под ней напрягается. — Мы должны ждать. Ведь должны же? БекХён~а, почему он до сих пор не проснулся?       Омега оборачивается. Смаргивая груз опустившейся ночи, глаза цепляются за мирно лежащую высокую фигуру на больничной койке. На секунду думается, что Крис скоро придёт в себя.       Вот только…       Альфа как лежал бездвижно, так и лежит.       В палате, откуда они, возможно, не выйдут ещё очень-очень долго, царит полумрак от настольного бра. Но даже сквозь желтую пелену можно увидеть мертвенно бледное лицо, едва красные губы и плотно закрытые глаза, под которыми даже не бегает зрачок.       Если не приглядываться, даже не заметишь, как широкая грудь медленно и незаметно вздымается, показывая, что альфа ещё живой.       Лицо Криса такое красивое, спокойное, но весь вид портит кислородная маска, ещё не затянувшиеся царапины и бордовые синяки, рассыпанные не только по лицу. Всё тело в гематомах и ушибах.       Но это ещё ничто по сравнению с тем, как выглядел Крис ещё пару суток назад. Наверное, окровавленные лицо и тело впечатлительный омежка запомнит навсегда. Ровным счётом запомнит и то, как его пара ждал пробуждения альфы, нарезая круги вокруг палаты, а тот даже не шевельнулся.        — Не знаю, Чанни, — горько шепчет в ответ Бён, отводя взгляд от, казалось бы, безжизненного тела, в котором ещё идёт слабая борьба за жизнь.       Он смотрит сверху вниз на свою пару и видит, как альфа сгорбился, опустив низко голову.       — Прошло двое суток, — на грани истерики скулит рыжий, хмурясь. По измученному бессонницей лицу катятся первые слезы. БекХён, замечая их, обнимает крепко и чувствует, как мелко подрагивают сильные плечи. Чанёль жмётся в ответ, видя в маленьком теле всю свою жизнь. Объятия любимого теплые и настолько пропитанные заботой, что Чанёль не в силах больше терпеть. Впервые в жизни он плачет, как мальчишка, надеясь, что от выпущенных слез станет легче. Вот только осадок, гложущий изнутри, почему-то только растёт.       Эти два дня уже не кажутся такими быстрыми — они плетутся медленно, словно острова Галапагос, чтобы разбиться друг о друга. Так же разбиваются и все молитвы.       Тоненькие ручки гладят плечи, спину, едва касаются рыжих кудряшек и мелко дрожат — БекХён готов сам расплакаться, слыша, как аппарат отсчитывает каждый слабый удар сердца мафиози.       Положение добивает и то, что рядом на соседней кровати лежит точно такое же тело, что проснулось всего лишь раз за все 48 часов, чтобы потом снова провалиться в беспамятный сон. Маленький омежка, выглядящий не лучше альфы: на посиневшей от огромного синяка ноге недавно наложенный гипс, под больничной рубашкой бинты, туго обтягивающие треснувшие ребра, а в тонкой руке стоит катетер, стальной иголкой впившийся в прозрачные вены. Дышит спокойно, глубоко и размеренно, хотя нередко из его груди вырываются тихий кашель и хрип.       Зная причину такого состояния, БекХён тихо всхлипывает, прикрывая лицо рукой.       «Дурак, — думает он про себя, — идиот, тупица. Зачем спрятался? Почему не помог, когда их забирали? Трус!»       Он устало трёт глаза, чувствуя, как его альфа вдруг тянет его на себя, заставляя сесть на длинные ноги. Подобно безвольной кукле он поддаётся, утопая в нежных объятиях. Длинные руки Чанни держат крепко, а вкрадчивый шепот просит успокоиться им обоим. Но отвращение и ненависть к самому себе скребёт острыми ногтями где-то внутри, не отпуская. Благо ЦзыТао отделался лишь испугом и легкими ранами, иначе бы омега себя не простил. Тао ведь носит ребёнка. Маленькую кроху, которая, возможно, и не появится на свет.       «Мне страшно,» — хочется кричать Беку, но он лишь проглатывает ком и молчит.       В палату заходят Тао и Сехун, заставляя БекХёна поднять голову. Он слезящимися глазами наблюдает, как ЦзыТао, едва волоча ноги, переступает порог, а Сехун, придерживая осунувшиеся плечи Тао, буквально тащит его на последнюю, свободную кровать, где омега устало ложится, но вопреки слипающимся векам долго и пристально смотрит на профиль Ифаня, будто ожидая, что тот повернётся в ответ.       Наблюдает, не проронив ни слова за тем, как тот внезапно смаргивает подступившие слезы и быстро отворачивается, кутаясь в пропахшее сладкой вишней одеяло, желая не видеть длинные трубки, воткнутые в мраморную кожу.       Душа болит только от одного вида.       За окном давно стемнело, но никто даже не думает уходить, лишь прилечь на широкий диван, приглушить ночник и хотя бы на секунду закрыть глаза, чтобы потом встать с новыми силами.       Ещё одна беспокойная ночь, которую парни проведут, думая о своём. Но каждый возвратится в реальность, надеясь, что это длинное ожидание окупится сполна.