В ожидании чуда

Кап-кап.       Больно. Порой ей бывает нестерпимо больно. Словно какой-то большой осколок стекла застыл где-то в районе сердца и с каждым новым вздохом он режет внутренности пополам. Она отдала бы всё, чтобы эта боль оказалась физической, а не моральной. Ведь тогда страдает тело, а не душа. А это не так страшно, как казалось. Она отдала бы всё за то, чтобы забыться. Тупо набухаться и провалиться в сон, а потом самой страшной проблемой в её жизни окажется какая-то головная боль.       Хочется закрыть глаза и больше никогда-никогда их не открывать.       Ей хочется рвать на себе волосы от безвыходности и кричать, пока вся боль и отчаяние не вырвутся наружу. Чтобы все они — люди, которые довели ее до этого, — увидели, что сделали с ней. С маленькой и невинной девочкой, которая слишком рано стала взрослой. Она не хотела такой жизни. Не хотела быть шлюхой, коей её называют теперь. Девочка хотела любящего мужа, теплые посиделки у костра и кучу маленьких детишек.       Дети… Прошло уже много времени, а ничего не изменилось. Она до сих пор помнит ту темноту и отчаяние, когда ей сказали, что ее маленькая девочка больна. Она особо не пыталась вникнуть в суть того, что ей говорили доктора. В основном это были разные байки и успокаивающие маневры врачей, чтобы как-то ее утихомирить и придать надежду. Все они лгали и молчали. И только один сказал правду. Жестокую правду, о которую её мир разбился, словно она врезалась в железную стену. Девушка не винила хмурого и нелюдимого мужчину, что под ее давлением выпалил всю правду, яростно поставив ее перед фактом. Тогда она не проронила ни слова. Просто ушла. Надо было время обо всем подумать. С одной стороны девушке сразу дали выбор отказаться от ребенка. Мол, долго не проживет, а потом больнее будет от того привыкания, что выработалось к ребенку.       Женщина с седыми волосами и абсолютно пустыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме равнодушия, говорила это совершенно спокойно. Может, она уже привыкла видеть слезы отчаяния у матерей? Но тогда она, пожалуй, была удивлена — лицо пациентки осталось хмурым, а с глаз не пролилось ни одной слезинки.       Кратко кивнув в ответ, девушка, придерживаясь за стул, аккуратно встала, чтобы не упасть и направилась в свою палату. Только там она смогла дать волю слезам, что душили ее. Слишком долго сдерживалась. Эмоциям нужен был выход. Тогда она впервые заплакала.       Не так, как раньше. Не из-за очередного мальчика, который поматросил и бросил. Не из-за неисправленной двойки по литературе и очередным скандалом с мачехой. Раньше это заставляло ее грустить, но только теперь девушка осознала истинный вкус горечи и ощущения, что это конец. Поначалу в голове была идея оставить ребенка и уйти. Ведь врачи сказали, что у нее еще обязательно будут дети. Здоровые дети. Это казалось идеальной перспективой. Ведь врачи сказали… …что не стоит портить себе жизнь. Этому ребенку просто не повезло. В другой жизни он обязательно родится счастливым и не будет ни в чем ее винить. А она никогда не верила в переселение душ. Это ведь просто бред. Так хорошо не бывает. Кап-кап.       И взяв свою малышку на руки, она впервые заглянула ей в глаза. Такие же, как у её отца — небесно-голубые. Девочка лучезарно улыбалась и цеплялась маленькими ручками за каштановые локоны своей матери, наивно пытаясь их достать. Ведь тогда Кетрин подстриглась совсем коротко, под мальчика.       Девушка не поняла сначала, что прочитала во взгляде голубых глаз. Возможно, озорство или задумчивость. Но со временем она поняла, что эта была любовь. Это было самое первое чувство ребенка. Её ребенка. Именно в этот момент Кетрин осознала, что не может бросить человека, что безгранично её любит, нуждается в заботе, и которого безгранично любит она сама.       Сначала это чувство испугало девушку. Она не хотела привязываться к ребенку, потому что знала, что потом эта любовь морально уничтожит ее. Но и оставить не могла — не хотела, чтобы её девочка ощутила чувство боли, когда уходит самый близкий. Кетрин и сама росла без матери, потому не могла допустить того же самого с Кларой. Клара. Да. Пожалуй, это прекрасное имя.       Шатенка осознавала, что Клара никогда не сможет побежать ей навстречу, запрыгивая на руки и сбивчиво рассказывая о том, как провела сегодняшний день, пока мама была на работе. Клара никогда не пойдёт на свою первую дискотеку и её не пригласят на медленный танец. Она не сможет поделиться с матерью новостью о том, что вот-вот у неё будет свой малыш. Этого не будет. Но это было не главным. Она её не оставит, кто бы что не говорил. Они есть друг у друга, и это главное.       Поначалу это казалось вполне терпимым. Она не стала любить Клару меньше, нет, наоборот, жалость и материнский инстинкт смешались воедино и выдали что-то вроде атомной бомбы. Но со временем растить одной ребенка-инвалида становилось тяжело. Ведь оставить её одну нельзя, а не пойдешь на работу — не будет денег, чтобы купить те же самые лекарства. И груз тяжести навалился на нее — маленькую девочку, которая повзрослела раньше, чем осознала это. Она больше не отвечала только за себя. В этом большом, полном пороков мире, был человек, который нуждался в ней. Верил и любил всем своим маленьким сердечком. Кап-кап.

***

      Кетрин не знала, сколько уже находится здесь. Час, два, неделю? Минуты превращались в часы, а они — в сутки. Она давно сбилась со счета сколько раз за месяц она посещает это чертово место.       Опять анализы, долгие процедуры и ужасный запах каких-то лекарств. Её уже мутит от этого. Она достаточно часто бывала здесь, и теперь это место оставляет не самые приятные воспоминания, которые картинка за картинкой возникают в её голове.       Нет. Только не это. Нельзя думать об этом. Она не позволяет себе такой роскоши, как чья-то жалость. Ведь от этого просыпается отвратное чувство жалости к самой себе.       Капельница стоит уже около получаса. Ну, по крайней мере, так показывают часы. А внутри глупое ощущение, что прошло не менее двух суток. Время идет так медленно. Чувствуешь себя чертовски уставшей. Хочется спать. Закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Не видеть этих людей. Никогда. Кап-Кап. Кап-кап.       Хреново вот так лежать в каком-то Богом забытом месте с иглой в вене. Единственное занятие — буравить белый потолок взглядом и раздумывать о жизни. Думать о черт знает, каких вещах и держаться изо всех сил, чтобы не зарыдать. Кетрин начинает медленно считать, почти не шевеля губами. Один. Два. Три.       Прошло несколько недель с того момента, как Клара пропала. Нет ни одного свидетеля. Даже камеры ничего не засняли. А может, и засняли, хрен знает. Так или иначе, запись была изъята. Следователи пожимают плечами, врачи засыпали догадками. Но все молчат. Тогда это был первый случай, когда Кетрин схватилась за голову и так просто, по-детски зарыдала, прижимая к груди коленки. Тогда случился первый срыв. Психика просто не выдержала. Механизм сломался. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.       И сейчас она лежит здесь. В какой-то бесплатной государственной больнице. В какой-то сранной палате без человеческих условий и ждет облегчения. Смерти. Наверное, это был бы самый удобный вариант — закрыть глаза и больше не чувствовать боли. Увидеть свою мамочку, обнять ее и рассказать все-все свои несчастья, зная, что её обязательно поймут. Но мамочки здесь нет. Она мертва. И сейчас Кетрин кажется, что в каком-то смысле она тоже умерла. Морально.       Мамочка ушла, когда ей было пятнадцать. Малышка осталась с отцом, который, по сути, никогда её и не любил. А может просто не умел показывать свои чувства. Но так или иначе, отцовской любви она не видела и не ощущала отроду. Он быстро женился ещё раз и тогда в их семью вошла другая женщина, которая никогда не признавала падчерицу. И быстро её сплавила, отдав в какую-то школу-интернат. Но папочка опомнился. И на восемнадцатилетние дочери попытался что-то сделать для неё. Может, он чувствовал, что ему осталось недолго и попытался отмолить свои грехи. Умер он не так давно. От инфаркта. Тогда ей было девятнадцать. По щекам стекают слезы. Черт, она же обещала не вспоминать о прошлом. Глаза начинают медленно закрываться. Сознание становится мутным, и она постепенно погружается в сон. Наконец-то эта штука начала действовать. Двадцать два.

***

      Судорожно нажимая на кнопку лифта и надеясь, что в своем кабинете он не найдет нежданного гостя, мужчина нервно теребил папку бумаг. Бросив пару слов секретарше, он вошел в свой кабинет и, не включая свет, стал снимать с себя промокший пиджак и туфли. Слава Богу, что хоть рубашка и брюки не особо пострадали. Сейчас он выпьет горячий кофе, желательно черный, и расслабится в кожаном кресле, неторопливо перебирая стопку каких-то бумажек.       Вдруг он заметно напрягся, потому что увидел в дальнем углу чей-то смазанный силуэт, что терпеливо ожидал, пока хозяин обратит на него внимание. Вот старый болван, забыл включить свет! Конечно, ведь большое окно в центре комнаты обычно неплохо освещало, но из-за туч и наступающих сумерек, темнота неприятно окружила помещение.       Не зная, что делать дальше и как начать диалог, мужчина занервничал. Ему не нужно было знать, кто там, ответ был ясен. Только у одного человека был ключ от его кабинета. К его облегчению или к несчастью, тень сама начала разговор, выдавая свое существование писклявым голоском: — Где ты был, Билли? Я уже от скуки начала помирать здесь, — включая лампу и вставая с кресла, произнес достаточно властный женский голос. — Я ездил по делам, Катерина. У тебя что-то срочное? — будто бы случайно намекая на то, что ему не терпится избавиться от нее, ответил он. — Прекращай, Билл. Мы ведь не чужие друг другу люди, — промурлыкав, ответила женщина, присаживаясь на краешек стола возле него и как бы невзначай положив свою руку ему на коленку. — На что еще за колымаге допотопных времен ты приехал сюда? У тебя, что мало денег взять себе нормальное такси или нанять машину? Не позорься, дорогой. — У меня не было выбора. Дождь лил как из ведра, а ни одна машина, как назло, не останавливалась. Один парень вежливо согласился меня подвезти, — ощущая мурашки по коже от ее прикосновений, ответил Билли. — И даже денег с меня не взял. — Как трогательно, — фыркнула девушка, закатывая свои красивые глазки. — Ты ведешь себя как восьмиклассница, которой подарили ромашки.       Разозлившись от подобного хамского поведения, мужчина явно начал терять контроль. Да что она вообще себе позволяет?! Как смеет говорить так с ним, после всего, что он для нее сделал? После того, как он вытащил ее из того дерьма? Как бы она не показывала свою независимость, все-таки он не просто ее игрушка. Он ее мужчина. И если он терпит все её прихоти и многочисленные романы на одну ночь с какими-то левыми олигархами, которые постепенно становятся ее жертвами, то, по крайней мере, чувство гордости еще немного у него осталось. Давно пора поставить эту девицу на место. — А чего ты так рано, милая? Как же Сульфус? Неужто хватило ума прекратить эту глупую игру, в которую ты начала погружаться с головой?       В этот момент у неё из рук выпал бокал, который был почти до краев наполнен красным вином. Цветом крови. Цветом мести. На пухлых губах ядовито-бордового оттенка заиграла смертоносная улыбка. В глазах появился интерес и одновременно презрение. Так и стоя к мужчине спиной, она чувствовала, как он буквально прожигает ее взглядом. Исследует каждую родинку, каждый шрам — большой или почти незаметный. Короткое платье почти ничего не скрывало, а высокие каблуки делали ее на голову выше. — Только не говори мне, что ты ревнуешь, — медленно, словно смакуя каждое слово, произнесла шатенка, наконец повернувшись к нему лицом и смотря прямо в глаза, будто играя в своеобразную игру. — Ты же знаешь, что я ничего не испытываю к Сульфусу. Он просто вещь, которая приносит мне свои радости. Если тебя это успокоит, то секс с ним мне не нравится, — улыбнувшись во все тридцать два зуба, игривым голосом проговорила женщина с явными нотками сарказма. Но тут вся ее ирония пропала и, придав своему голосу как можно больше твердости, она продолжила: — Я серьезно, Билли. С ним я лишь до поры до времени. Мне всего лишь надо извести его пронырливую женушку, которая никак не хочет отступать. Я вожусь с ним около года и если бы не этот ее случайный залёт — Сульфус давно бы полностью был моим. Эта блондинка… Раф, кажется, имеет на него сильное влияние и как бы он не отнекивался, он что-то испытывает к ней. Может любовь, дружеские отношения или просто ему нравится с ней спать. Если честно, мне совершенно срать на это. Как бы я не старалась извести эту мерзкую сучку, она все равно возвращается, наступая мне на пятки, — чувствуя подступающий гнев, глаза Кетрин резко почернели от злости. Она не любила, когда кто-то ей мешал. — Я обещаю, Билли, как только я с ней разберусь — неважно каким способом- и получу полное доверие Сульфуса, выкачав всю нужную нам информацию, я порву с ним. И буду только твоей. Подойдя к мужчине, она заглянула в его глаза, поднимая голову за подбородок. — Только твоей. Ведь я люблю тебя. Мы сможем не скрывать наши отношения и сыграем пышную свадьбу, о которой ты всегда мечтал. Улыбнувшись, мужчина, не думая о словах, продолжил: — И заведем детей. Двоих или троих. Двух мальчиков и девочку.       На этих словах Кетрин передёрнуло. После Клары она больше не пыталась заводить детей, хотя врачи сказали, что она полностью готова к зачатию вполне здорового малыша. Может, не было времени. Может, не хотелось. А может, она просто боялась. Она до сих пор помнит тот ужас, когда узнала, что похититель сделал с её девочкой. Такой маленькой и беззащитной. Мало того, что ей и так недолго было отведено времени, чтобы побыть со своей малышкой, так у неё отняли и те бесценные минуты. Тот человек, что сделал те ужасные вещи с Кларой, был ничтожеством. Он недостоин жить. Но вполне возможно, что он где-то сейчас там, в Райских уголках земли, радуется жизни, не зная, что испытывает несчастная мать каждую минуту своей жизни. Попадись он ей на глаза, она бы разорвала его на мелкие кусочки. Она бы убивала. Долго и кровожадно, заставляя на все это смотреть. Словно поняв, что происходит в голове его собеседницы, мужчина почувствовал вину. — Извини… Я не хотел… Не хотел напоминать тебе о Кларе. Да, он до сих пор помнит, как нашел ее в ту ночь. Помнит, как отыскал там, в какой-то грязной палате, забитую в угол, потерянную и разбитую. Как помог справиться. Как обещал помочь и отомстить. Все, что угодно, лишь бы она ему верила и дала чертов шанс. — Не стоит извиняться, — скрипя зубами, ответила Кетрин, чувствуя подступающие к глазам слезы. Нужно посчитать до десяти и глубоко вздохнуть. Раз. Два. Три. — Просто помоги мне отомстить. — Мы на мертвой точке, дорогая. Как ты планируешь взять то, что нам нужно? Сульфус не доверяет тебе после того, как из сейфа пропало пятьде… — мужчина так и не смог договорить, как его резко оборвали: — Плевать на это, — огрызнулась она, тяжело дыша. — Я не позволю себе отступить после всего, через что прошла. Мне нужно узнать то, к чему доступ имеет только Сульфус. Любыми способами. И если ради этого мне придется извести его изворотливую женушку, то я сделаю это.       Плотоядно улыбнувшись, Кетрин потянулась к его губам, сливаясь в очередном поцелуе. Наконец расстегнув последнюю пуговицу, женщина сорвала с него рубашку, отбрасывая ее куда-то вдаль. Почувствовав, что мужские руки проникают под ее неприлично короткое платье, она резко отпрянула. Покачав головой, Кетрин в немом указе заставила мужчину остановиться. Она любила делать всё сама. Шатенка с детства умела командовать и до сих пор не терпела, если кто-то делает не так, как нравится ей. Развязав завязки на своем платье цвета морской волны, Кетрин стянула с себя гардероб, оставшись в одном нижнем белье. Поймав восхищенный взгляд мужчины, направленный на неё, девушка в очередной раз подметила, что ей нравится, когда на неё так смотрят. Неважно кто, где и когда. Она любила быть желанной. И для того, чтобы остаться такой, Катерина пойдет на все. После нескольких чувственных поцелуев в шею, девушка, громко застонав, все-таки позволила Билли самому избавить её от нижнего белья. Вторая причина, почему она была с ним — иногда он умел быть главным. Первая — Билли всегда понимал, чего хотела эта женщина, и всегда умел исполнять ее самые мелкие прихоти.       Он давно понял, что она не любит его. Просто слова, ничего более. Катерина и сама уже сбилась со счета, сколько раз она говорила слова любви, каждый раз новому мужчине. И каждый раз ей верили, бросаясь за ней в огонь и воду. Но Билли не был так прост. Он ей давно перестал верить. Просто ждал, что девочка, которую он нашел на улице ночью тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого, еще жива. Где-то там, за маской холодной и бесчувственной женщины, которую Кетрин надевала на себя каждый раз. Он просто ждал, а ей просто было весело. Впрочем, каждый искал свою выгоду в этих отношениях. Какой-то театр абсурда. Одна тысяча восемьсот тридцать два. Это была последняя цифра, которую Кетрин прошептала между стонами удовольствия. Она больше не будет считать, ожидая, пока кошмар исчезнет. Кажется, она, черт возьми, счастлива. Но это не аргумент для того, чтобы остановить ту игру, в которую она играет. Нет. Это просто новый уровень. И совсем скоро она выйдет победителем. А за окном всё также лил дождь. Капельки воды стучали по стеклам, медленно стекая вниз, как недавно высохшие слёзы на её щеках. Кап-кап. Но после дождя непременно выглянет солнце. Уж она-то знает.