Земля мёртвых, земля живых

      Джим ходил кругами по палате, прислушиваясь к мерному попискиванию приборов. Глаза привыкли к полумраку, да и сам Кирк, казалось, уже перестал ощущать специфический запах, всегда царивший в лабораториях и медотсеках.       - Как ты узнал, где его искать? – спросил Боунс, тихонько подошедший сзади.       - Не могу сказать, - честно ответил капитан. – Просто… У меня было такое чувство, будто я знаю, где он решит провести свои последние минуты.       Кирк без сил опустился за маленький столик, подперев ладонью подбородок. Усталость была просто невыносимой, но последние полтора часа заставили его выжать из себя максимум и чуть не сойти с ума. Что-то внутри противно сжалось, когда Джим снова вспомнил, как он попросил компьютер найти Хана. Кирк бросился в его комнату, когда выяснилось, что внутренние сенсоры не работали должным образом. Видимо, аугмент догадывался, что его могут начать искать, поэтому специально сбросил все сенсорные настройки. Когда же капитан с доктором добрались до каюты и поняли, что Хана там нет, Кирка охватила настоящая паника. Куда мог пойти аугмент в таком состоянии? Чем он мог руководствоваться?       - Всё, Джим, - прошептал Маккой, - теперь мы его точно потеряем. Время идёт на минуты, а на обыск целого корабля нам может понадобится не менее двух дней.       Капитан сложил перед своим лицом руки в медитативном жесте, пытаясь обуздать волнение. Нет, Хан вряд ли бы полез в какой-нибудь случайный сервисный проход или в дебри инженерного с тем, чтобы свести счёты с жизнью. Нет, конечно, это было вероятно, но… Всё-таки что-то подсказывало Джиму, что это было не так. Куда он мог пойти? Думай, голова, думай быстрей!       - Малый конференц-зал, - произнёс Кирк. – Скорее.       Они не ошиблись. Хотя ещё бы чуть-чуть, и… И всё.       Джим вспомнил, как, теряя сознание, Хан произнёс эту фразу, от которой до сих пор била дрожь. Вы всё равно не сможете остановить меня.       Они смогли. Вопрос был только в том, на какое время.       - Иди спать, - мрачно сказал Леонард. – От того, что ты будешь здесь ошиваться, ты ему ничем не поможешь. И ещё. Завтра утром нужно будет провести собрание. Нужно уже, чёрт возьми, делать что-то, если мы хотим сохранить человеку жизнь.       Это было бы грустно, если бы не было так страшно, подумал про себя Джим. Вслух же он произнёс:       - Я буду благодарен любому совету, который вы все сможете мне дать. Потому что всё это уже начало выходить за разумные рамки.       - Кое-чем я могу с тобой и сейчас поделиться, - задумчиво ответил доктор, и в его тоне было на удивление мало издёвки. – Одна французская писательница когда-то сказала, что мы не можем вырвать ни одной страницы из нашей жизни, хотя легко можем бросить в огонь саму книгу.       - И что ты хочешь этим сказать? – тяжело вздохнул Кирк, потирая переносицу.       - То, что если это такая форма раскаяния за все его ошибки, то она чересчур сурова. Ты знаешь ещё хоть одного человека, который бы так же жестоко наказывал себя?       Джим опустил глаза.       - Если честно, мне даже не приходило это в голову.       - То-то и оно.       - То есть… Ты видишь во всем этом не только бред воспалённого гормонами мозга, но и акт побега от себя самого?       - Можно и так сказать. Хотя что такое, по-твоему, любовь? Только лишь гормоны?       Джим ничего не ответил. Даже если бы он и знал ответ на этот вопрос, то, скорее всего, промолчал бы.       - …И тема эта – до сих пор табу, - вздохнул Леонард, будто обращаясь к самому себе. – К XXIII веку мы научились говорить о насилии в семье, о такой разной любви, о проблемах адаптации в обществе, но о самоубийстве – нет.       - Ну а со сколькими самоубийцами тебе доводилось встречаться? – развёл руками Джим. – Я помню, как несколько лет назад одна девица бегала за мной на третьем курсе Академии.       - Кайра? – едва заметно усмехнулся Маккой. – Она была просто неуравновешенной истеричкой.       - В том-то и дело, - кивнул Джим. – Я каждый день вынужден был выслушивать от неё, что она с собой сделает, если я не буду с ней встречаться.       - Да, я помню, ты даже пытался дать ей шанс.       - Это был последний раз, когда я с кем-то пытался завести отношения, - кисло улыбнулся Кирк. – До тех пор, пока я не понял, что всё это чистой воды шантаж с её стороны. И я разуверился во всех этих «вечных любовях» окончательно, когда увидел её несколько лет спустя с тем андорианцем, который сделал ей двоих детей и ревнует её ещё хлеще, чем она меня когда-то. И знаешь, мне кажется, именно этого ей и не хватало для полного счастья. Сомневаюсь, что за всё это время она вспомнила хоть раз о той «невероятной любви», в которой мне клялась. Так что с тех пор – нет, не верю я больше ни в какие отношения. Всё это бред. Самовнушение и сумасшедшие гормоны.       - Счастье всегда прилетает на крыльях, а уходит на костылях, - кивнул Маккой.       - Это что, ещё одна твоя цитата?       - Вольтер. Такое впечатление, что он придумал её, наблюдая за тобой.       Они помолчали ещё какое-то время. Джим неотрывно следил за зелёной кривой сердечного ритма на мониторе.       - Как думаешь, он слышит нас?       - Не знаю. Дня через четыре, если всё будет нормально, я выпишу его. Я всё ещё удивляюсь силе его иммунной системы. Человек бы не выжил при таких обстоятельствах. Но больше всего меня сейчас интересует то, что ты будешь со всем этим делать.       - Я не знаю, Боунс, - признался Джим. – Я поговорю, конечно, с ним ещё раз, но… Чёрт возьми, мне страшно.       - Одним-единственным разговором тут не обойдёшься, и ты прекрасно это понимаешь.       - Ты предлагаешь, чтобы я стал для него сиделкой? Но это же нереально.       Боунс наградил его таким взглядом, что Джим больше не осмелился ничего сказать. Он не врал насчёт того, что не верил в отношения, нет. Он лишь умолчал, в чём заключалась главная загвоздка. Кью, направив энергию и мысли Хана в определённое русло, воскресил таким образом в жизни Джима память о том, что случилось когда-то очень давно и что Джиму удалось оставить позади…       Нет, сказал себе Кирк. Незачем думать об этом сейчас. Это не имеет никакого смысла. Он ведь никогда не… Хан никогда не заинтересует его в этом плане, об подобном не может быть и речи.       - Знаешь, Боунс, - тихо сказал он, - я не религиозный человек. Никогда им не был. Но я просто не смогу взять на душу такое… бремя. Я имею в виду, если с ним что-то случится из-за меня. Поэтому я клянусь сделать всё, от меня зависящее, чтобы он жил. И именно жил, а не существовал.       Как и предсказывал Маккой, Хан был вполне в состоянии физически о себе позаботиться уже на четвёртый день с тех пор, как попал в медотсек. Кирк не на шутку волновался. Что он мог сказать Хану, когда придёт к нему? Какие слова нужно было подобрать, чтобы быть услышанным? И какие слова могли в принципе дойти до человека, который уже всё для себя решил?       Как вариант, можно было бы сделать что-нибудь из ряда вон выходящее. Вести себя чуть более нетипично. Удивить, может, даже шокировать. Вторгнуться в личное пространство. И сделать вообще всё, чтобы привлечь к себе внимание. Да, наверное, стоит поступить именно так.       Капитан решил, что не будет придумывать ничего заранее. Всё равно, каждый раз, когда ему приходится иметь дело с Ханом, всё идёт не по плану. Поэтому Кирк среди всего прочего взял набор трёхмерных шахмат и отправился на ту палубу, где располагалась комната аугмента.       Джим нажал на кнопку вызова у каюты. Какое-то время никто не отвечал, хотя Кирк точно знал, что Хан был у себя.       - Я могу использовать полномочия капитана, чтобы войти к тебе. Не сомневайся, я сделаю именно так, если ты не откроешь, - сказал Джим в динамик. – Поэтому впусти меня, пожалуйста, сам. Я знаю, что ты здесь и что ты не спишь.       Ещё несколько секунд прошли в томительном ожидании, и Кирк уже было начал паниковать: а не случилось ли ещё чего в его отсутствие? Но вдруг дверь перед ним открылась, и он шагнул в каюту.       Как и в предыдущий раз, здесь царил безупречный порядок. Хан стоял прямо на входе, руки скрещены на груди, лицо, как всегда, ничего не выражает. Вся его поза говорила о том, что он не желает никого видеть и, тем более, впускать к себе. Однако Джим сделал вид, что совершенно не заметил ни этого взгляда, ни оборонительной позы, и шагнул внутрь, обходя аугмента и плюхаясь в кресло-грушу, он опустил на столик набор с шахматами.       Вопросительно посмотрев на Хана, Кирк указал ему на место на против и в приказном порядке сказал:       - Садись.       Видимо, наглость блондина имела некоторый эффект неожиданности, поэтому Хан опустился в кресло напротив, избегая контакта глазами.       Кирк вздохнул, думая, с какого конца подступиться к этому несчастному существу, которое снова забралось в свой панцирный домик, закрывшись в нём от посторонних глаз и ожидая, что его сейчас начнут тыкать снаружи острой палкой. Естественно, в такой ситуации нечего было и ожидать, что Хан пойдёт ему навстречу.       - Ты знаешь, почему я здесь, - проговорил Джим.       Аугмент не пошевелился. Вообще никак не выказал то, что он услышал и понял сказанные слова. Даже не поднял взгляда.       Джим почувствовал укол раздражения, но тут же подавил его, удивившись тому, насколько легко это оказалось сделать.       - Я бы хотел, чтобы ты всё-таки смотрел на меня, когда я с тобой разговариваю. Нерешительно, почти боязливо аугмент поднял на него идеальные миндалевидные глаза и тут же отвёл их. Будто равнодушная сталь блеснула в холодном свете месяца.       - Вот видишь, я даже ни разу не накричал на тебя, хотя вначале мне очень хотелось это сделать, - продолжил Кирк, позволив себе едва заметную улыбку. – А это, знаешь ли, прогресс для меня. И это также значит, что для нас вполне возможно то, что я хочу тебе предложить.       Бинго! Да, он поймал его внимание. Хан пронзил капитана таким взглядом, что Джим, казалось, совершенно лишился возможности двигаться.       - Ты же понимаешь, что я хочу придушить тебя голыми руками, - сказал он, но, видя, как Хан при этом напрягся, тут же добавил: - Я не хочу тебе ничего обещать, но мы… Я мог бы, наверное, поработать над тем, - хотя бы попытаться, - чтобы перерасти свою ненависть. Я не говорю даже – стать друзьями. Сейчас мне вообще очень тяжело даже пытаться адекватно с тобой разговаривать.       К полнейшему удивлению Кирка, аугмент ответил:       - Я всё понимаю, капитан. Я ничем не заслужил вашего хорошего отношения ко мне.       Блондин замялся. Что можно было ответить на такое полное презрения к себе высказывание?       Кирк встал и взял ещё один свёрток, который принёс с собой по этому случаю. Всё это время он чувствовал, как Хан по-змеиному пожирает его глазами.       - Здесь очень пусто и, как мне кажется, не хватает индивидуальности. Смотри, я принёс тебе кое-что.       Хан никак не отреагировал, когда Джим распечатал пакет и достал оттуда ярко-розовое… нечто. Капитан расправил полотно и постелил его сверху на кровать аугмента. На покрывале был изображён огромный, бесстыдно жирный котяра, державший в лапах воздушный шар.       - Ну как, нравится? – просиял Кирк, снова садясь в кресло. – Мне кажется, надо придумать коту имя. Это будет твоё домашнее задание от меня на завтра. Да, кстати, я не сказал тебе, что ты переезжаешь?       Хан по-прежнему молчал, и лишь незначительные движения его лица и глаз выдавали то, что он воспринимал речь Кирка. Кажется, заявление о переезде всё-таки застало его врасплох: плечи аугмента неестественно напряглись, если это в принципе было возможно.       - Да-да, - будничным тоном продолжил Джим. – Ты теперь будешь жить в соседней от меня каюте. А не хочешь – я поселюсь тут у тебя и буду тут круглосуточно дежурить.       Капитан замолчал, ожидая каких-либо комментариев со стороны аугмента. Когда же их не последовало, то Кирк продолжил:       - С этого дня не будет у тебя никакого личного пространства. Сам дурак, сам напросился, да. И сам виноват, что я теперь постоянно буду здесь присутствовать. Хотя, конечно, мне было бы реально гораздо удобней, если бы ты переехал туда к нам всем наверх. Знаешь, в офицерских каютах гораздо более просторно, да и душ есть настоящий.       Только тут Джим понял, что фраза про душ, видимо, была лишней. Хан скользнул по нему таким взглядом, что жар бросился в лицо капитану, и это, по всей видимости, не осталось незамеченным.       - Ну… То есть… - замялся Кирк, чувствуя, как полыхают его щёки под пристальным взглядом аугмента, - я, конечно, не буду жить в твоей каюте. Просто, я буду у тебя очень часто бывать. Я думаю, что успею основательно тебе надоесть за это время. Ну, что скажешь?       Если он опять промолчит, подумал про себя капитан, то я точно ударю его. Вот прямо возьму и съезжу кулаком по этой идеальной физиономии. Даже если мне при этом будет очень больно. И даже если я не оставлю на его лице ни следа. Всё равно я должен, нет, обязан, добиться от него сегодня хоть какой-то реакции.       - Хорошо, - послышался ответ. – Я согласен на ваши условия, капитан.       Опять этот безразличный тон, это безучастное выражение лица, этот чёртов панцирь. Но это ведь лучше, чем ничего, правда? Джим вздохнул.       - Ну, тогда сыграем одну партию, а потом я бы всё-таки хотел выспаться. Если ты не против, конечно.       Естественно, брюнет ничего не ответил, только молча проследил за тем, как Джим расставил на платформе фигурки, коротко рассказал принцип игры и сделал первый ход. Какое-то время аугмент не смотрел ни на капитана, ни на доску, погружённый в свои мысли. Кирк терпеливо ждал, уютно устроившись в кресле. Видимо, Хан ожидал, что Джим бросит это бесполезное занятие и уйдёт восвояси. Капитан усмехнулся при мысли об этом, чем привлёк внимание к себе.       Наконец, аугмент взял одну из пешек и передвинул её на пустую клетку. Кирк внутренне похвалил себя за стойкость. Он передвинул ещё одну фигуру, радуясь, что игра, наконец, пошла в нужном направлении. И хотя аугмент по-прежнему не выказывал никакого энтузиазма, во всяком случае, это было начало. Хоть какое-то.       Джим передвинул ферзя на потенциально опасную клетку, и Хан тут же не преминул «съесть» его на следующем ходе. Кирк часто любил играть в поддавки, и этот раз не был исключением. Принеся в жертву несколько своих фигур, он сумел незаметно подобраться к королю аугмента, объявив ему шах и мат, тем самым снова сумев привлечь к себе внимание.       - Нужно больше практики, - широко улыбнулся капитан, собирая фигурки в коробку. – А теперь, извини, у меня дико слипаются глаза. Я не спал нормально все последние дни, и всё исключительно благодаря тебе.       Краем глаза Джим заметил, как Хан поднял бровь, услышав его последние слова. Нет, конечно, он имел в виду своё беспокойство по поводу здоровья и душевного благополучия аугмента. И всё же… Было странно и не очень приятно, что каждая фраза Кирка, по всей видимости, подвергалась тщательному разбору и въедливому анализу со всех сторон.       Аугмент встал, ожидая, что Джим, наверное, сейчас попрощается, возьмёт свои вещи и пойдёт к себе. Однако капитан не спешил уходить, выудив из свёртка своих вещей зубную щётку, и сказал:       - Я надеюсь, ты не против, если я это сделаю у тебя здесь. В конце концов, это кресло будет моим на ночь, пока ты не переехал на наш уровень.       С этими словами Джим ушёл в ванну и, быстро почистив зубы, плюхнулся обратно в своё кресло, предварительно расправив его таким образом, чтобы можно было удобно откинуться назад, и стащив с себя золотистую водолазку и носки. Они тут же приземлились рядом с креслом.       - Да, я свинья, - пробормотал Джим, - и тебе придётся это перетерпеть. Впрочем, твоему порядку не помешает немного небрежных штрихов, так что я хочу, чтобы сегодня мои вещи валялись у тебя на полу именно в таком виде. И не смей тут ничего убирать, понял?       Хан всё ещё стоял рядом с ним и во все глаза смотрел, как капитан укладывается в кресле и произносит все эти нелепые слова. Кирк снова внутренне похвалил себя за то, что сумел добиться подобного эффекта. Наконец, когда он нашёл свою точку комфорта, Джим произнёс:       - Компьютер, установить будильник на шесть тридцать утра. Ты во сколько завтра встаёшь?       - В шесть, - нейтральным тоном сказал аугмент, всё ещё глядя на Джима во все глаза.       - Так рано? Ну ладно, как хочешь. Постарайся вести себя потише утром, ладно?       С этими словами Кирк закрыл глаза и, положив руку под голову, сразу же уснул, уже не обращая внимание на то, что аугмент по-прежнему разглядывал его.