Куда приводят карточные долги

      Ей не стоило открывать рот, говорит себе Карцев.       Две недели его личного секс-поста теперь торчат в чьей-то заднице, только потому, что… она открыла свой мелкий рот.       Всё из-за этого.       А он ведь, держался. Заделался чертовым глухонемым монахом-импотентом и просто добивал свою практику. К чёрту…       Морозова обронила побелевшими губами:       — Что… что вы собираетесь…       А дальше белый шум и пульсирующие красные буквы перед глазами, выложенные в одно слово. Синоним которому: старт. Следствие которого — отказ тормозов.       В ту секунду Олег не замечал, поспевала ли она за ним, семенила ли своими ножками или он просто волок её за собой по всему коридору в кабинет информатики.       Её задница врезалась в сиденье стула, почти одновременно со звуком захлопывающейся двери. Только когда он убедился, что Морозова, насмерть перепуганная, жмёт до хруста дрожащие кулаки, то, наконец, смог перевести дух.       Это послужит ей уроком.       Глубокий вдох…       — Ну что, бить меня будете?       Челюсть сжалась.       Что за?..       Ему бы сейчас успокоится. Ему бы сейчас холодную голову и пару глотков коньяка. И он бы этой, разыгравшей роль великого героя малолетки, разложил по полочкам лекцию о том, как правильно выдерживать дистанцию.       Рассказывал и думал, что в скором времени нужно поднять вопрос о введении школьной формы. Что голубая блузка на металлических кнопочках — последнее, что он хочет видеть перед глазами. И единственное, что он может сделать со своими руками, стоя в метре от неё, так это завязать их морским узлом на собственной груди.       — Послушай, золотце… — на выдохе фраза звучит угрожающе. Хотя он ни черта не смыслит в такой политике. Кроме хорошей порки за слово «извращенец» другого варианта не знает. Сказать хуже — не приемлет.       Он говорит:       — Ты даже не представляешь, насколько за последнее время истончилось моё гигантское, всеобъемлющее терпение. Так что советую хлопнуть пухленькими губками друг о друга и оставить их в таком положении на ближайшую неделю. Будь умницей. Не нарывайся.       Вид смотрящих снизу глаз не успокаивает. Вид, открывающийся из острого выреза, бесит. Карцев не хочет, чтобы этот эпизод становился последней сигареткой, перед тем, как бросить курить. Перед тем, как стартонуть из этой школы в большой, распахнутый мир доступных девочек.       Он говорит сквозь зубы:       — Ты казалась мне более сообразительной. Не порть первое впечатление.       Морозова храбрится. Выпрямляет спину и тяжело сглатывает. Поднимая глаза, выдерживает хмурый бурующий взгляд учителя.       — Обязательно… нужно было, — в упор смотрящие серые глаза надрывают связки. — Вести меня в этот кабинет… кхм… чтобы…       — Уясни: каждый раз, как будешь допускать подобную глупость, я буду запихивать тебя сюда. И способы, которыми я буду это делать тебе не понравятся. — Утробно рычит он. — В следующий раз выскажешься там, где это любой может услышать. Подумаешь, что лучше проглотить свой язык, чем оказаться столь недалёкой, чтобы вывести меня из себя. Всё поняла?       Кивок.       — Я задал вопрос. — Гаркнул он.       — Поняла, — поспешно исправляется Морозова. — Господи, я всё поняла.       Она смотрит вниз, на руки и нервно теребит краюшек блузки.       — Можно я пойду?       Она слышит над головой тяжёлый вздох.       И что-то в этом вздохе ей не нравится.       То ли обречённость, то ли решимость.       Это пугает.       Это заставляет вскинуть голову и ускорить свой пульс на несколько десяткой единиц.       Карцев не выглядит так, будто закончил свою нотацию. В его голове работают шестерёнки. Кажется, он решает сейчас: переступать ли ему черту. Бросаться ли в омут с головой, топя себя по воли собственной дурной башки. А Морозова молится.       И, Господи прости, она сама не понимает, какому исходу.       — Меня ждёт директор... — Олег выдерживает паузу, как умеет.       Ловит в её глазах нарастающую тревогу и тянется к ремню.       — … на сей раз обойдемся предупреждением, — пальцы расстёгивают бляшку. — Ты посидишь здесь и очень сильно постараешься подумать над своим поведением, — обходит вокруг компьютерного стула и молниеносно ловит дёрнувшиеся руки.- А когда я вернусь, мы подведём итоги.       Тугая кожа крепко стягивает запястья вокруг рельефного пластмассового стержня.       Карцев, ты ёбнулся, если привязываешь ученицу к стулу в стенах своего кабинета.       Её лопатки впиваются в мягкую обивку спинки.       Нет, серьёзно ёбнулся.       Морозова, кажется, от ужаса даже не шевелится.       — Да Вы что, издеваетесь? — произносит со смесью злости и неверия. Пока он направляется к столу, чтобы подобрать бумаги, предварительно дёрнув пару раз затянутый ремень, для проверки фиксации.       — Именно. — Отвечает лениво, подставив для расстрела гневного взгляда свою широкую спину.       — Я на Вас заявление напишу! Вы… Вы в своём уме вообще?       — О да, напишешь, — самодовольно ухмыляется Карцев. — Ты ж теперь там всех знаешь.       «Главное, не забыть закрыть её на ключ до возвращения, — думает он, поворачиваясь, — А то Марья Степанна слегка прифиге..»       Мысль в голове тормозит со звуком натужно свистящих шин.       Ну, вашу ж мать.       Перед ним, на компьютерном стуле с заведёнными руками, Морозова сверлит его глазами храброго партизана. А долбаная блузка, не выдержав растяжения, расщёлкнувшись на первые две кнопки, открывает взору прелестные холмики молодой груди.       — Бля-я-ять. — Раздосадовано.       Действительно раздосадовано. Устало выдыхая и обречённо кладя бумаги обратно на стол.       Морозова, нахмурив брови, настороженно проследила за его взглядом и тут же вскинулась обратно, испуганно охнув:       — О, Господи.       Директор его сегодня не дождётся.       Расстёгивая первую пуговицу рубашки, Карцев думает, что после первого же собрания все в этой школе будут ходить затянутыми под самое горло монашеской одеждой.       Думает, что последняя сигаретка — это святое.       Скоро он поставит окончательную точку в своей практике и помашет всем ручкой. Но это будет потом.       А сейчас, расстёгивая вторую пуговицу, остаётся только молиться.       Секс — не совсем то, что должен преподавать учитель своей ученице. Но терпение никогда не являлось его сильной чертой.       И присутствие здравого смысла тоже.       Было оно так, он бы не пересматривал фотографии подтянутого тела в темноте своей берлоги, уставившись в монитор компьютера с бутылкой пива в руке.       Не присаживался на корточки у острых коленок и не разводил бы их в стороны, протискиваясь ближе к её вороту.       Она надела чёрный лифчик. Чёртов. Кружевной. Лифчик.       — Вы же не будете этого делать… — еле слышно.       Каким-то чудом сумев посмотреть прямо в распахнутые глаза, он пропускает через себя этот дрожащий голос.       — Нет.       Хера с два.       — Я просто попробую.       Стягивает с шумно дышащей груди блузку вместе с кружевами, оголяя тёмно-розовую ареолу. Потянувшись, проводит по ней языком. Отстраняется. Сосок моментально сжимается от прохлады.       Очередной наёб самого себя. На каком ёбаном моменте он решится остановиться?       Морозова не может оторвать взгляд от крепкой шеи, от мужского затылка с коротким ёжиком волос. Стоит наклониться, и губ коснётся верхушка ушной раковины.       Его рука тянется к другой груди, проскальзывает под одежду, сжимает, поглаживая пальцем очертания лифчика.       Желваки на челюсти перекатываются, он зажимает сосок зубами. Это заставляет её прикрыть глаза.       Ей стыдно. Она наслаждается.       Карцев подаётся чуть вперёд. Колёсики по инерции отъезжают, прервав контакт.       Он почти с рычанием обхватывает стул и рывком дёргает на себя. Впиваясь губами с новой силой чуть выше маленькой родинки у груди, стискивая её бедра по обе стороны своих рёбер, чувствуя, как тело сжимается в тугой, натянутый ком.       Движется выше. Проходится языком по впадинке между ключиц, оставляя за собой крошечные места, куда тут же приливает кровь. Погружается пальцами в сбитые набок волосы. Натыкается на резинку. И с почти ощутимым всей кожей кайфом стягивает её и отбрасывает в сторону.       Растрёпанная, связанная. Это было выше того, что он ещё надеялся увидеть. Вьющиеся на концах тёмные волосы ложатся на одно плечо. Оголённая шея, смятая блузка, холмик груди, венчающейся соском.       Пристрелите его кто-нибудь…       Ему нужен контакт тел.       Быстрыми движениями он вытягивает подол рубашки из брюк, расстёгивает оставшиеся пуговицы. Глаза впериваются в пухлые губы.       Она чуть приоткрыла их. Ей нравится. Пусть только попробует его отпихнуть. Пусть только подумает.       Карцев стягивает блузку и с другого плеча. Вместе с лямкой. Слышатся щелчки ещё нескольких кнопок. Такие ненадежные детали, вашу ж мать. Каждый звук — как нажатие на «мощность» в его натянутом паху. Одна: я вам рад. Две: команда раздвигать блядские лодыжки.       Кристина скользит глазами по его раскрытой груди. По узлам пресса и линии темных волос, перечёркнутой чёрной пуговицей брюк.       — Что это?       Это член, который тебя хочет, детка.       — Где?       Она тянет свою ногу из-под его руки. Притягивает чуть к себе и упирает носком туфли ему в живот, чуть левее пупка.       — Здесь. — Ей хватает смелости приподнять одну бровь. И даже растянуть уголок рта в намёке на улыбку.       Там царапина — следы от ногтей. Подумаешь, вчерашний минет. Хотя было недурно, кстати.       Но сфокусировать внимание невозможно. Он перед ней на коленях, держится за темно-зеленую обивку стула. Перед лицом точеная голень и влажные соски.       Морозова в ожидании ответа чуть надавливает каблуком.       Ему в это не верится. Для достоверности опускает глаза — подошва вдавливает след в кожу. Прямо в красную полосу не стянувшейся царапины.       — Еще раз сделаешь так же, и я тебя трахну.       Туфель чуть дрогнул, но остался на месте, ослабив нажим.       — Этого нельзя делать в кабинете информатики.       — Да неужели? — щурит глаза.       Она слабо кивает, кусая губы. Движет ногой ниже. Цепляет широкий шов брюк, проходится по оттопыренной ширинке. Если это не приглашение, тогда он просто свихнувшийся кретин, нажравшийся галлюциногенов.       — Ты нарываешься, Морозова.       Она заёрзала на стуле, отчего носок туфли нарисовал кривую на тёмной жёсткой ткани.       — Я просто ищу слабые места.       — Тогда ты в самой десятке, дорогуша.       Взмах пушистых ресниц.       — Отлично.       — Только понеж…       Адская боль заставила захлебнутся собственным воздухом. Перед глазами вспыхнули круги. Он заваливается чуть в сторону, упираясь рукой в пол и восстанавливая шаткое равновесие. Скорее чувствуя, чем видя — Морозова лихорадочно высвобождается от ремня. Его мат похож на сдавленное мычание.       Галина Петровна снова видит дочь, пролетающей по коридору, к своей комнате. Вздрагивает от звука захлопывающейся двери. Поворачивается к спокойно доедающему свой обед мужу. Тот, пожав плечами, даёт объяснения:       — Подростки.       Кристина, бросив сумку на кровать, поднимает кулачок к груди и старается успокоить дыхание.       Ей не жить.       Зарывает лицо в ладони, широко улыбается.