Пошипи меня тихо по имени: Свиток первый

Говори-говори, до тех пор пока горем горим. Говори-говори, пока не прогоним полем его. Говори-говори до луны белой бега, и с ним Песни пой, да твори, угомони зло Сруб — Говори

Папоротник мне найти так и не удалось, да я на это и не рассчитывал. Зачем мне цветок, выполняющий желания, если я не знаю, чего хочу? Вернее, хотел я многого, но ничего конкретного сформулировать теперь не мог. Разве что найти своё место, после всего произошедшего со мной за последние часы. Помню, я часто просил бабушку рассказать перед сном про день Ивана Купалы и папоротник, который исполняет желания и помогает находить клады; про Ильин день и оленя, который просто обязан был нассать в этот день в воду. Бабушка смеялась, отвечая на мои вопросы, старалась доступным языком объяснить, откуда к нам пришли эти мифы. Только теперь я начинаю понимать её, а тогда мне хотелось лишь слушать её теплый, родной и такой ласковый голос. — Людям во все времена нужно было чудо. Вера в него — красивая сказка, которая дает надежду, — улыбалась бабушка, обнимая за плечи, и теплой морщинистой ладонью, пахнущей сухими травами и землёй, скидывала пряди волос с моих висков. Иногда я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в то время, когда становится тяжело, вспоминаю её наставления и советы. Но никогда она не заговаривала о той метафизической херне, что навалилась на меня после возвращения в Грязи. Собирая травы, я старался не выходить за пределы освещенного огнем круга, как бы мне не хотелось сейчас убежать прочь. Спустя полчаса или час — сложно сказать точно, как долго я скитался по поляне, — корзинка была полна всевозможных сорняков, а ноги мои окончательно взопрели в закрытой обуви. Стянув со ступней кеды, я связал их между собой шнурками и перекинул через плечо, чтобы хотя бы одна рука оставалась свободной. — М-м-м-м, — простонал я, зарываясь ступнями в свежую траву, стараясь не спотыкаться о кочки с осокой и мелкие острые травинки, обломанные у корня. — Кайф словил? — ехидно поинтересовался Вит, вывалившийся под веселые визги и всплески из кустов, и повис на мне, цепляясь сильными пальцами за мои плечи. — Девочки нас простили, Митька, — радостно трепался он. — Пошли к ним, — семафоря глазами, зазывал парень, — нечего тухнуть, сбор травы для баб! — девочки хихикали откуда-то со стороны реки, зазывая нас к себе. Но я еще помнил хищный оскал одной из русалок, пустившейся за нами в погоню. — Я уже сходил с тобой, — устало ответил я, пытаясь удержать равновесие. Вит только на вид был щуплым и жилистым, весил он гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. — И что? — искренне удивился юноша, почесывая затылок, но не отпуская меня. — Забей ты на этого змееныша и его клубок, — легкий дружеский подзатыльник, от которого у меня вышибло воздух из легких, прилетел от Вита. — Только и знают, что шипят на всех. Оставайся, Митька, с нами, будешь нашим ведуном! — срифмовал парень и сам же рассмеялся над своей находчивостью. — Мы тебя всему научим, — поспешил заверить Вит, упираясь мне лбом в лоб, придерживая ладонью мою голову за затылок. Лукавые искорки погасли в глазах нового друга, а тон голоса стал чересчур серьезным, — Честно. Мы тут посовещались, поспрашивали людей знающих, — перешел на шепот юноша, а я весь обратился в слух, нагибаясь вперед под тяжестью тела оборотня. — Тебя можно еще обучить. Но нужно, чтобы змеюка отрекся… — Так он уже… — рассеянно проговорил я, а в сердце предательски кольнуло. — Не-е-ет, это он так, ляпнул сгоряча. Из рода он тебя не изгнал, — отмахнулся Вит, уже не шепча. — Ты привыкай, Глеб вспыльчивый засранец. Но отходит быстро, жалея о содеянном, — отмахнулся Витя. — Он должен отказаться, — подчеркнул последнее слово парень, — от тебя по-настоящему. Ты почувствуешь, когда связь между вами исчезнет. Ощущения неприятные, но не смертельные, так говорят, — не очень уверенно проговорил скороговоркой Вит, стараясь не акцентировать на этом моменте мое внимание. — Боли я не боюсь, если это позволит избавиться от него. А могу я сам как-то разорвать эту связь? — меня серьезно заинтересовала эта тема. — Тоже отречься от него или… ну, не знаю, с бубном попрыгать вокруг костра? Вит залился диким хохотом, заставляя прохожих зевак обернуться на нас. — С бубном обязательно попляши и меня позови, я на телефон засниму и на Ютуб закину, — забавно пофыркивая, словно отплевываясь от смеха и слов, ответил Вит. — А если серьезно: ты можешь его только убить, — внутри меня всё похолодело при мысли о необходимости причинить живому существу боль. Пусть даже если это живое существо такой заносчивый говнюк, как Глеб. — Ты — невеста Полоза, прости за термин, существо частично подневольное и… Эй, я тебе не предлагаю его так сразу убивать, — заметив, как краска схлынула с моего лица, заверил Витя. — Если будет опять зарываться на людях — а этот манипулятор будет, — требуй отречься от тебя. Перед родом он не сможет отказаться от своих слов, — не слишком уверенно пояснил Вит. — Видишь ли, в случае с Глебом, никогда нельзя знать наверняка, как он поступит… Я почувствовал себя в который раз обманутым: развели как лоха. Но зачем весь этот цирк было устраивать, если по факту его слова ничего не значат? Вызвать у меня чувство вины? — Если бы бабушка успела тебе передать силы до укуса… — хмуро процедил ёж, уже не цепляясь за меня. Он просто стоял рядом, переминаясь с одной ноги на другую, и ждал моего ответа. — Прости… Я не уверен, что хочу связываться со всем… этим, ты понимаешь, — сбивчиво лепетал я, обхватив ладонями локти. — Мне нужно отдать Миле травы, — и, не дожидаясь реакции Виктора, бросился к костру. Мила хмуро косилась на меня, будто зная, о чем я только что говорил с Виктором. И почему «будто»? Она точно слышала наш разговор от и до! «Параноик», — насмешливо шептал один внутренний голос. «Беги!» — вопил «параноик», ощущая на себе десятки пар глаз. — Тебя только за смертью посылать, — язвительно сощурилась Мила. — Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь, — отсалютовал я ей корзинкой. Поколебавшись пару мгновений, я стянул с шеи мешочек с травами и куском камня, швырнув его на груду собранных трав. — Мне ничего не нужно от вас, — чтобы посмотреть в горящие изумрудным огнём глаза Хозяйки мне потребовались всё мое мужество и решительность. — Ты не спрашивал, я не отвечала, — пожала плечами женщина. Куда делось тепло из её образа и мягкость движений? В тот миг она напомнила мне о вековых скалах, холодных и безликих, мудрых и жестоких, острых и непоколебимых. — Возьми его назад, глупый мальчишка, это подарок, зря я на тебя цветок папоротника перевела? Теперь он уже никому в руки не дастся, — рука дрогнула, когда я воровато забирал мешочек, хотя хотел отшвырнуть его от себя, словно ядовитую змею. Цветок папоротника? В это слабо верилось, но Мила выглядела серьезной. С другой стороны, я как раз о нем думал. То, что мы ищем, иногда бывает гораздо ближе, чем нам кажется. — Первое мудрое твое решение за все время, — ядовито заметила женщина, проследив, как я крепко стискиваю подарок в ладони. — Я беру его, чтобы не обидеть хозяйку дома, приютившего меня, — слова сами шли на язык. — И я буду рад отплатить вам за кров и крышу тем способом, который сочту приемлемым. — Научил кто-то или сам придумал? — с интересом в голосе проговорила Мила, наклонив голову на одно плечо. — Сам, — бесстрастно ответил я, смело вглядываясь в глаза женщины. Слабость ушла из ног, стало ощутимо теплее, словно кто-то включил тепловую завесу или кондиционер. — Тогда, может не все с тобой потеряно… Уверен, что сам хочешь того, о чем тебе нашептал Виктор? — поинтересовалась Мила. Закусив губу, я кивнул, не отводя взгляд. — Ты мальчик добрый, на убийство не решишься. Не сейчас, — почему-то поправила саму себя женщина. — Но и Глеб так просто не отступится. — Он уже отступился, — повторил я эту фразу, словно мантру. — Он зол, но ты можешь попросить у него прощения, — кивнула она куда-то мне за спину. Не выдержав, я обернулся, чтобы увидеть, как Глеб готовится прыгнуть через костер, держа за руку темноволосую девушку. Отсюда сложно было более детально рассмотреть их. — Ты еще можешь присоединиться к ним. Знаешь, зачем они прыгают через костер? — доносился словно издалека голос Милы до меня, усыпляя бдительность. — Знаю, — отзываюсь безлико, с трудом отводя взгляд от выстроившихся друг за другом пар. — Если они не разомкнут руки в полете, то их любви суждена долгая жизнь, — отрешенно натягивая кеды на ноги, я старался изо всех сил не оборачиваться. Почему мне должно быть интересно, чем закончатся их бешеные скачки? — Если бы ты был девушкой, — продолжила Мила, — то его поведение сочли бы за оскорбление. — Но я не девушка, — ответив с усмешкой, я двинулся в сторону леса, сжимая в руке подарок Хозяйки. И лишь у кромки поляны я на мгновение обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть: в последний момент девушка отдернула руку, словно опалив кожу искрами.

***

Продираясь между палыми деревьями и колючими кустами, я мысленно поминал всех леших по матери. Вслух опасался, вдруг и правда кто-то выйдет на мой голос? Почему-то я был уверен, что вся местная нечисть сейчас сидит где-нибудь, например, у банника или у Деда и квасит, отмечая Иванов день. Эта мысль успокаивала, заставляла поверить в то, что сегодня я никого сверхъестественного по пути в деревню не встречу. Стараясь забить голову светлыми мыслями, я продирался сквозь тьму ночного перелеска. Когда вдалеке уже забелела полоска дороги, посыпанной речным песком и граншлаком, к запахам трав и гнилушек начали примешиваться отчетливая вонь прелой тины и торфа. Запахи болота. В попытках унять пустившееся вскачь сердце, я прислушивался к каждому шороху, вздрагивая от малейшего дуновения ветра. Смелость, с которой я противостоял Миле, ушла в пятки. Самые страшные монстры живут в нашей голове. «Бойся не мертвых, бойся живых», — прошелестел в голове голос бабушки. Эту фразу она часто повторяла мне, когда я пугался надуманных призраков и леших, мерещившихся то тут, то там после её сказок. Что бы это могло значить? Наверное, я впервые не мог согласиться с ней, ведь мертвые и поднятые из мертвых в последние дни угрожали моей жизни гораздо чаще, чем живые. — Тут везде болота, — шептал я под нос, пытаясь объяснить причину появления запаха самому себе, — подул ветер, принес запахи… Все хорошо. До дороги недалеко… — интуитивно я всё сильнее сжимал в ладони подарок Милы, разминая его содержимое в труху. Боль от впившегося в ладонь камня немного отрезвила, заставляя взять себя в руки. Неожиданно для себя я начал нашептывать под нос первую вспомнившуюся песню: «А нам все равно, А нам все равно, Пусть боимся мы Волка и сову. Дело есть у нас — В самый жуткий час Мы волшебную Косим трын-траву!» Боевая песня зайцев-жнецов действовала ободряюще, но удушающий запах болота новой волной накатил на меня, и почти сразу я заметил его источник: мой давний знакомый — хмырь болотный стоял на обочине дороги, принюхиваясь, разрывая землю перед собой острыми когтями. На этот раз мне некуда было отступать. «И найду твой хладный трупик под утро. От росы он будет переливаться в солнечных лучах… А потом ты вернешься полевым духом и будешь обречен всю «нежизнь» находиться рядом с Глебом, змеями, ежами, будешь медовуху по выходным у Деда глушить с горя…» — подобная перспектива удручала меня сильнее, чем опасность, исходящая от хмыря. Моментально повалившись в траву, я начал молиться всем мыслимым и немыслимым богам, чтобы эта тварь не заметила меня и ушла своей дорогой. Но удача сегодня была не на моей стороне: то ли боги взяли выходной, то ли дорога этой болотной мерзости пролегала прямиком ко мне. Хмырь, обнюхав песчаную кромку, двинулся в мою сторону, неумолимо приближаясь. И я пополз. Пополз так, как никогда в своей жизни не ползал на физкультуре. Трава забивалась под ногти и в нос, но я не останавливался ни на секунду, буквально пятками чувствуя зловонное горячее дыхание твари. Хмырь же рассеянно рыскал по полю, то беря след, то вновь теряя. Пару раз он проскакивал в паре метров от меня, в упор не замечая, а после бросался в погоню с удвоенной силой, причмокивая и всхрапывая как бешеная собака. Не зная, с чем ещё связать странное поведение болотной нежити, я старался не выпускать из ладони подарок Милы, нарезая круги по полю. «Сомневаюсь, что он наступит на меня и не заметит, — с сожаление размышлял я, стараясь хоть на пару метров пробиться к дороге. — Нельзя ему под ноги попадаться…» И вот я начал выдыхаться. Ломило суставы, деревенели от усталости и боли мышцы, но я продолжал ползи, спотыкаясь о кочки и цепляясь всё чаще коленями за жесткую траву и обломки дудок. Руки саднило от порезов и едкого травяного сока, колючки репея встречались все чаще, чем я ближе подползал к дороге, мохнатые стебли борщевика мелькали в опасной близости от лица и рук. Как только змеям удается ползать по траве, не царапая кожу? Только у обочины, почти оторвавшись от хмыря, я задумался: а что дальше? Если я выйду на дорогу, то болотная тварь тут же заметит меня и нападет, неизвестно, как именно защищает меня подарок Милы. Всю ночь в зарослях борщевика тоже не просидишь, я уже начал ощущать, как припекает ноздри и щеки рядом с ним. Потеряв бдительность, я неловко опустил на землю руку, в которой сжимал подарок Хозяйки и тут же взвыл от неожиданно острой боли, выпуская мешочек из ладони. Хмырь торжествующе взвыл, поворачиваясь в мою сторону. От этого воя, пронзающего ночную тишину, кровь стыла в жилах, и жить не хотелось. Превозмогая бессилие, охватившее мое тело, я начал нашаривать в траве выроненный впопыхах мешочек, а тварь тем временем была все ближе. Когда вонючая пасть уже раскрылась надо мной, я с победным вскриком подхватил мешочек с камнем и швырнул его в буро-зеленую глотку. Сначала тварь от неожиданности просто захлопнула пасть, мотнув неуверенно головой из стороны в сторону, машинально заглатывая подарок (я видел, как дернулась её чудовищная глотка), а затем её начало швырять из стороны в сторону. Я попытался встать на ноги, но хмырь в ярости ударил наотмашь лапой по моим ногам. Что-то где-то хрустнуло, и я опустился на землю, не сдерживая крика боли. Второй удар могучей лапы пришелся мне в челюсть. Бил хмырь тыльной стороной конечности, не когтями, но меня это уже не спасало. Едва почувствовав металлический привкус на губах, я начал проваливаться во тьму, не прекращая попыток откатиться от беснующего хмыря подальше. Теряя сознание от боли, я надеялся лишь, что наши дикие пляски и вопли на поляне не останутся незамеченными.

***

Сознание возвращалось толчками. Сначала была ужасная боль, от которой в ушах шумело тысячью копошащимися змеями, а затем перед глазами начали плясать цветные всполохи. В пересохшую, сорванную глотку потекла противная солоновато-сладкая жидкость, отдающая травами и спиртом и оставляющая горечь на корне языка. Зато мир перестал танцевать перед моими глазами, пол и потолок встали на место. — Мила?.. — сорванным голосом просипел я, чувствуя песок в горле. — Ошибся ты, милок, — насмешливый старушечий голос ответил мне. — Алевтина Григорьевна, — хрупкая надежда на спасение разбилась вдребезги. — Она самая, касатик, — засуетилась старушка, продолжая вливать в меня какую-то очередную гадость. — Ну же, болезный, открой рот, ты мне еще пока живым и полным сил нужен, — носилась надо мной ведьма, квохча как наседка. После этого пойла настойки Милы начали казаться мне манной небесной. — Вот, молодец, — маслянистая жидкость струилась по подбородку, затекая за шиворот и пачкая волосы. — Знаю, противный вкус, зато от обезвоживания и боли не умрешь, — и правда, неприятные ощущения покинули мои тело. Но и не только они, я вообще практически перестал ощущать свое тело. Паника охватила меня с новой силой. — Да не суетись ты, глупый мальчишка, это временный эффект, считай — местный наркоз. У тебя выбито колено и множественные ушибы по всему телу, — отчитывала женщина, шустро меняя повязки на моих бесчувственных ногах. Закончив обрабатывать раны, Алевтина Григорьевна накрепко примотала меня к железной кровати. — Прости, касатик, предосторожность в нашем деле — всё. Мою зверюшку ты уже угомонил, — с грустью вздохнула бабушка-одуванчик, погрозив мне поварёшкой, с которой стекала красная густая субстанция, похожая на клюквенное варенье. Я бы очень хотел, чтобы это было именно варенье. — Как же я теперь сама справляться буду… — мне даже стало на пару секунд стыдно от её причитаний, но я вовремя вспомнил об угомоненной «зверюшке». Хоть одна хорошая новость. Теперь, когда ведьма оставила меня один на один с мыслями и параличом, я смог осмотреться, насколько позволял угол зрения. Это было темное сырое помещение, без окон и вентиляционных отверстий. Землянка или подвал? И где мы находимся? Вряд ли старуха утащила бы меня достаточно далеко, оставаясь незамеченной. Мне вообще с трудом представлялось, как эта сгорбленная фигурка могла поднять меня. Или у неё в запасе есть еще твари, помимо хмыря? — Где мы? И почему вас до сих пор не нашли?.. — спросил я первое, что пришло в голову, когда напряженное молчание затянулось. Алевтина Григорьевна по-старушечьи цокнула языком, как если бы возвращала на место вставную челюсть. — О, у них под самым носом, — противно захихикала женщина, убеждая меня в её безумии. — Они и бревна в глазу-то не заметят, — находиться в одной землянке со спятившей женщиной было жутко. — Здесь тебя никто не найдет ровно столько, сколько потребуется… — судорожно мельтешащие жуткие тени, отбрасываемые Алевтиной Григорьевной, черным вороньем то накатывали на меня, то позволяли свету выхватить мой угол. Где-то рядом гремела крышкой кастрюлька, поставленная на огонь, а значит, была печь или буржуйка. Испарения из этой кастрюли заполнили и без того сырое помещение противным липким паром, от которого отражались чудовищные тени. Удушающе пахло киселью и чем-то давно сдохшим. Единственный источник света — висящая под потолком закопчённая керосиновая лампа, — нещадно чадил и коптил земляной потолок, распространяя запах жженого бензина. — Зачем я здесь? — спрашиваю, не рассчитывая на внятный ответ. — Ты нужен мне, чтобы умереть, — бойко ответила старуха, гремя склянками, ложками и шурша подолом о земляной пол.