Пошипи меня тихо по имени: Свиток первый

поле и черный дом воля тому, кто смел горе и дым костром тьмою горящих стрел доля любить и ждать поле и черный дом что ли нам горевать коли поем о нем страхи уйдут когда грянет гром поздно ли рано ли суть в одном души помечены злой рукой ночью беспечною он с тобой Сруб — Круг второй

— Э-м-м-м… — удивленно протянул я, вглядываясь в полубезумное старушечье лицо. Алевтина, впрочем, внимания на меня не обращала, и продолжала бренчать посудой. С нашей последней встречи румянец сошел с лица женщины, кожа стала похожа на пожелтевший ссохшийся пергамент, а цепкие скрюченные пальцы покрылись язвами и корочками сукровицы. Ногти на руках почернели и расслоились, словно долгое время находились в воде, я такое видел лишь раз в анатомичке*. Тело ведьмы скрывали многочисленные слои одежды: несколько юбок или подъюбников, рубаха, торчавшая из-под сарафана, передник, — уже очень давно не видел, чтобы кто-то так одевался. Но всё это тряпье висело на старухе, как на вешалке. — А при чём здесь я? — выдавил, наконец, вопрос из себя, прислушиваясь к грохочущему в груди сердцу. Очень неприятно слышать, но не чувствовать сердцебиение, легкий стук под ребрами, который в обычное время мы даже не замечаем. — Ты? — словно очнувшись, переспросила удивленно старуха. По её нахмуренному лицу я понял, что она уже успела забыть обо мне. К сожалению, связать и опоить она меня каким-то чудом умудрилась. — Ах, да. Ты, на самом деле, мне ни к чему, дар свой я тебе передать не могу, — отмахнулась как от назойливой мухи женщина. Я тем временем пытался шевелить пальцами ног, вспоминая «технику» Невесты из «Убить Билла». «Ну же, шевели большим пальцем!» — уговаривал я себя, но пока получалось только моргать и раздувать крылья носа. — Но я могу обменять тебя на родного мне человека, — продолжив, женщина отвернулась от меня, уставившись куда-то в сторону печки, а затем и вовсе скрылась из поля зрения. Её слова заставили меня задуматься: а что если кто-то из змей похитил кого-то из членов семьи ведьмы и теперь шантажирует женщину, заставляя работать на них? Алевтину при таком раскладе становилось даже жалко. Тень сомнения промелькнула у меня в голове, но тут же была задушена неприятными воспоминаниями о минувшем вечере. «Им ничего не стоит так поступить, — я закрыл глаза, погружаясь в темноту. — Алевтина Григорьевна уже возрастная женщина, редко кому, на моей памяти, удавалось прожить почти целый век! — честно говоря, я лишь смутно догадывался о том, сколько ей на самом деле лет. Точно за девяносто, но теперь она выглядела и того старше. — Вот и меня хотели в оборот пустить… — грустная мысль тисками сжала сердце. Сердце! Я начал чувствовать слабое трепыхание под футболкой, как немой безумец радуясь мысленно этому открытию. — Теперь она обменяет меня на кого-то близкого ей… Но так ли уж я нужен Глебу? Нет, зачем я нужен ему?» — Тёть Аль, — начал я, едва ворочая распухшим языком. Вязкая слюна, отдающая по вкусу той дрянью, что в меня влила ведьма, была слишком густой, чтобы смочить горло. — Может, я могу вам чем-то помочь? — Милок, ты мне уже помогаешь, — костлявые липкие пальцы потрепали меня по щеке. Пахнуло тиной и скотобойней. — Уже совсем скоро всё закончится. Завтра её день рождения. Подарки дарят своевременно… — Кто-то из ваших близких находится в заложниках? — нужно было тянуть время. Звучание собственного голоса чуть-чуть успокаивало меня. Тишина землянки, погруженной в полумрак, напротив, нервировала. — Да, можно сказать и так, — со скрипом в голосе захихикала старуха. — И моя внучка очень привязалась к тебе, даже пыталась защитить. Это очень хорошо, что привязалась, — казалось, старуха вела диалог в своей голове, продолжая отвечать. — Все пройдет гладко. На такое мы и не рассчитывали. Да? Поморщившись, я решил не отвечать на заданный в пространство вопрос. Вряд ли он был адресован мне. — Вы говорите о Маше? — попытался угадать я. — Она Ваша внучка? — от истеричного смеха Алевтины я содрогнулся, мечтая вжаться в матрас или хотя бы иметь возможность зажать уши. — Глупый мальчишка, — отсмеявшись, прошелестела ведьма, усаживаясь на край кровати. — В моём роду не было этих тварей, — сплюнула старуха в сердцах. — Знал бы ты, болезный, как тяжело мне было притворяться их другом. Эти мерзкие твари, возомнившие себя хозяевами леса! Но на каждого сильного найдется кто-то сильнее, — старуха погрузилась в собственные мысли, содержание которых мне бы не хотелось знать. — Интересный амулет дала тебе Хозяйка, — Алевтина извлекла откуда-то из многочисленных складок своего одеяния потрепанный, залитый зеленой слизью и чем-то бурым мешочек, вытряхивая камень из него себе на ладонь. — Змеевик, клевер, прострел, недотрога, ужовник… Все в кучу собрала, да гляди ж ты, сработало, должно быть поверил и ты сам в его силу? — я удивленно смотрел на женщину, из перечисленных трав мне был знаком лишь клевер. — Неужели не знаешь, что все эти травы у разных народов считаются разрыв-травой? И с днем подгадала, змеюка, — уважительно цокнула языком Алевтина. — В другую пору этот веник разве что заставил бы моего Хмырюшечку расчихаться. — А папоротник? — прохрипел я. — Ужовник папоротник и есть, — втолковывала мне ведьма. — Но не говори, что ты веришь в сказки про его цветение. Жаль Хмыря, помощь мне бы сейчас не помешала, время поджимает, — крякнув, старуха оперлась о колени, резко вставая. Суставы в старом теле противно захрустели. Вопросов в голове был целый рой, но выделить самые важные из них оказалось невероятно сложно. — На моем участке… ваш… Хмырь же разбил электрощиток? — вспомнил я «тайну века». Если Глеб и Витя не смогли без приглашения попасть на мою территорию, то почему эта болотная тварь оказалась исключением? Вдруг эта старуха к моей семье наведается, если не сможет провернуть ритуал с моим участием? Алевтина нахмурилась, вспоминая. Я уже засомневался, что именно она причастна к произошедшему. Мало ли зверья в грязевских лесах? Белка-мутант, медведь щиток с ульем пчелиным перепутал… всякое бывает. — Ах, щиток… я хотела проверить, действует ли ещё твое приглашение «в гости», — подло захихикала старушенция, сильно напоминая в этот момент ведьму из карикатурных американских мультфильмов: вот-вот начнет готовить Вунш-пунш. — Оставлять столь явные следы в планах не было, мой зверек когти решил поточить, — я скривился, представив мурчащего как мой кот и потирающегося об углы Хмыря. Надеюсь, углы он не метил, кто знает повадки этих болотных тварей. — Вы отдадите меня Змеям в обмен? — меняя тему и наблюдая за тем, как мгновенно вспыхивает мешочек с травами, обреченно спросил я. — Да ты и впрямь ничего не ведаешь, — покачала головой женщина. — И как только бабке твоей удалось уйти в мир иной, неужто кому другому силу передала? — Алевтина склонилась надо мной, вглядываясь в лицо, словно что-то ища. — И как она уходила? Зачахла или сразу отдала концы? — я скривился, не отвечая. — Да кого я спрашиваю, — отмахнулась женщина. — Ты как пустой сосуд, сургучом запаянный: нет в тебе ни силы, ни знаний и влить нельзя. Крепко заговорила тебя старая ведунья от любого воздействия извне, гипноз змеиный разве что одолевает тебя. Но сосудом от этого ты быть не перестал, — покивала своим мыслям ведьма. — Сосуд обменяю на сосуд, жизнь отдам за жизнь, — в этот момент палец на моей ноге, наконец, дернулся. Стараясь скрыть, что действие настоя заканчивается, я осторожно проверял, чем еще могу двигать. Слова «жизнь отдам за жизнь» то и дело всплывали в сознании, заставляя меня бороться еще яростнее. — Варя ваша внучка, — закрыв глаза, спросил я. В голове как-то резко опустело, вопросы задавать больше не хотелось. — Угадал, угадал, Митя, — подтвердила старуха. — И мы как раз сейчас у неё в гостях, в погребе под срубом. После смерти сына моего, отца Варвары, — голос старухи надломился, — я унаследовала этот участок, потому и я тоже хозяйка здесь. Пруд только этот, проклятый, оказался за пределами участка. Не успели родители Вари оформить его на себя… «Здесь меня точно искать не будут, — истерика сдавила горло. — Если раньше не нашли этот подвал, то и сейчас не будут проверять». Оставалось надеяться на супернюх пса-Лёни и чутьё Глеба. Но будут ли они меня искать? — Бабушка говорила, нельзя оживить умершего, — старуха резко направилась к лестнице, спускавшейся с потолка землянки. — Жизнь за жизнь, сосуд за сосуд, — нараспев произнесла Алевтина Григорьевна еще раз свою присказку. — Закон сохранения энергии действует и здесь. Все возможно, только плата нужна равноценная, — кряхтя, старуха начала взбираться наверх. Игра теней представила Алевтину огромной паучихой, карабкающейся по паутине. — Отдыхай, скоро всё закончится, — крышка со стуком захлопнулась, на комнату опустилась звенящая тишина.

***

Жуткий грохот и звук перекатывающихся бревен подтвердили мои самые неприятные опасения: вход старуха заваливала мусором, который валялся в изобилии вокруг. Собираясь с мыслями и прислушиваясь к удаляющимся шорохам, я пролежал в полутьме землянки ещё с минуты три, мысленно отсчитывая секунды. Потрескивание огня, пожиравшего дрова, нервировало. Тело все еще отказывалось меня слушаться, но кончики пальцев чувствовали холодок — от веревок, которыми меня примотала к кровати старуха, нарушилось кровообращение. — Ну ты соня! — прошелестел детский голосок, меня обдало сквозняком и запахом камыша. Варя. — Можно я с тобой полежу? — Забирайся, — устало проговорил я. Девочку я совсем не боялся. — Хочешь сказку? Забавно закусив губу, девочка в льняном платьице и с венком из каких-то трав на макушке забралась на краешек кровати, положив голову на мою грудь, прислушиваясь. Ледяные пятки ребёнка холодом обожгли мои ступни. — Стучит, — заключила она, вздыхая. — У меня когда-то тоже стучало. Нет, сегодня я не хочу сказку, — я незаметно вздохнул с облегчением, в голове не было ни одной подходящей истории, мысли несвязным хороводом кружились в голове. — Тебя ищут, но я не могу сказать им, где ты… Они не видят меня, — с грустью поведала девочка. — Знают, что я тут, но не видят. А ты видишь. Врёт бабка, ты не пустой сосуд, — с ненавистью в голосе прошипела девочка. Кожа на её лице в тот миг выцвела, став почти прозрачной, кости проступили на скулах, чернели провалы глаз, — всё это длилось миг, а после она вновь обрела вид милого ребенка. — Она твоя бабушка, — попытался успокоить я ребенка, шевеля уже фалангами пальцев левой руки. — Нельзя же так жестоко… — Я для неё лишь надежда на покой после смерти, — зло продолжал ребенок, хмурясь. В землянке похолодело, огонь затрепетал в очаге. — Может, и выгляжу как ребенок, но уже давно не глупое дитя, я очень много видела. В день смерти я играла на срубе, папа в лес ушел, бревна присматривать недостающие, мама готовила что-то вкусное, пахло грибами и мясом, — девочка повела носом по воздуху, словно слышала этот запах до сих пор. — А я сильно испугалась, увидев одно из чудищ бабкиных, оно должно было меня к ней отвести, как я потом узнала. Эта тварь меня поймала всё-таки, — брезгливо сжала кулачки девочка, — но я наблюдала за этим уже как бы со стороны. Той жуткой твари вообще не было разницы, жива я или мертва, она приказ исполняла любой ценой, — девочка теснее прижалась ко мне, закрывая глаза. — Когда я наглоталась воды, почуяла бабка смерть мою, но было уже поздно. Так и нашли её, воющую над моим посиневшим телом. Я не утонула, меня та штука задушила, — закончила рассказ девочка, утыкаясь носом в мою грудь. Сейчас Варя совсем не казалась мне призраком, скорее замерзшей и уставшей девочкой, напуганной, но решительной и умной не по годам. — Когда меня не стало, она извела папу, — теперь уже грусть сквозила в её голосе, — настаивала, чтобы они с мамой сестренку мне на замену родили. Папа начал пить… — прозрачная слезинка покатилась по бледной щеке. — Мама перестала приезжать, наш дом забросили… А однажды папа ушел на болото и не вернулся; после появился Хмырь… Он умнее аморфных болотных тварей и никогда не беспокоил меня, но и подойти не мог. Ты знал, что Хмыри тоже из утопленников получаются, опустившихся и спившихся людей? — тошнота подкатила к горлу. Алевтина даже сыну своему после смерти не дала покоя, и вряд ли отстанет от внучки. — Варя, ты можешь меня развязать? — попросил я, смотря в потолок. — Не знаю, — испугалась девочка. — Бабка в чём-то таком веревки смачивала, что даже мне руки жжет. Но я постараюсь, ты же мой друг, — улыбнулась девочка так светло и добродушно, что у меня в глазах от жалости и стыда защипало. Она мне верила, надеялась, что смогу ей помочь, а я… лежу теперь распятый на древней раскладушке под землей, не в силах даже подняться. Несколько раз Варя отстранялась, чтобы прийти в себя, но снова и снова возвращалась к моим рукам, старательно ковыряя узелок. Я пытался остановить её, но она словно не слышала меня, сосредоточившись на веревках. Детские пальчики сводило судорогой и выкручивало под немыслимыми углами, однако на лице Варвары были лишь сосредоточенность и решительность. — Всё, — выдохнула девочка и отошла от меня, — дальше ты сам, у меня почти не осталось сил… — Спасибо тебе, Варвара, — поблагодарил от всего сердца, карабкаясь на локтях вверх. — Я бы очень хотел помочь тебе… Мила рассказала, как можно освободить тебя, но не уверен, что это сработает. — Ты уже помог мне, — улыбнулась девочка, пряча руки куда-то под платьице. — Я вспомнила своё имя. Но пока мне нельзя уходить. Потеряв надежду она, — взмах в сторону выхода, — ещё много людей погубит. Сначала ты должен вернуться к друзьям. Я родилась в семь утра, — прошелестела девочка, прежде чем исчезнуть, — у тебя еще есть часов пять, раньше она не придет. Помочь с дверью я не смогу. У меня в голове голос Вари трансформировался в голос Ребуса из «Пилы»: «У тебя есть пять часов, чтобы выбраться из моей ловушки. Время пошло».