Пошипи меня тихо по имени: Свиток первый

Смерти нет, Знаешь, смерти нет, Если ты Ждать готов рассвет… Артерия — Пламя

Где-то под Грязями занималась заря, я это время суток обычно безошибочно угадывал даже в городе, с задернутыми наглухо шторами и без часов — дома оно служило мне сигналом «пора спать». Но сейчас у меня не было ни компьютера, ни телефона, а вокруг творилась суровая сказочная реальность. Когда необычное окружает тебя долгое время, оно становится обыденным и перестает удивлять. От этой мысли я истерично усмехнулся и выдохнул сквозь сжатые зубы. Бессильно прикрыв глаза, позволил себе вольготно развалиться на лежаке, вытягиваясь в полный рост. Пятки упирались в железные перила, мышцы сводило судорогой и начинало болезненно покалывать, как если бы я отсидел себе разом все тело. Уже что-то. Страх к этому времени притупился то ли от бабкиных трав, то ли от стресса и усталости. Ко мне, наконец, вернулась способность чувствовать руки-ноги, и вскоре я даже мог передвигаться по землянке, придерживаясь за поросшие мхом и плесенью стены. Побродив по старухиному схрону и из любопытства сунув нос в котелок, оставленный Алевтиной рядом с буржуйкой, я так и не нашел ни потайного лаза, ни чёрного входа, ни гномьих задних проходов, ни безумных домовых за чадящей печкой. — Да, кажется, бабушка говорила, что домовые не очень любят железо, — вслух размышлял я. В тишине подземной комнаты даже свой голос действовал успокаивающе. — Потому у нас дома была кирпичная, хотя отец и предлагал заменить её на электронагреватели… Дома я всегда включал телевизор для фона; даже в детстве не столько боялся темноты, сколько звенящей и таившей в себе что-то потустороннее тишины. Телик выполнял для меня ту же функцию, какую выполняло радио для советских людей; многие никогда не выключали его, лишь слегка приглушая звук перед сном. Я до сих пор помню старый дедов транзистор, который в полночь оглашал дом истошным писком и заканчивал вещание государственным гимном, а в шесть утра этим же гимном будил нас. Многое бы отдал, чтобы сейчас этот старый хрипящий и трескучий агрегат, пропахший машинным маслом и «Примой», оказался здесь… Ведь ночью, когда сигналы российских радиостанции затухали, этот монстр Франкенштейна — дед собрал его из пяти транзисторов и одной рации военного образца, — улавливал зарубежные сигналы и даже переговоры районного участкового по рации. Участковый систематически обогащал мой словарный запас, а дед нещадно драл за уши, если я рисковал при нем повторять «выученные» за ночь фразы. Грозился отобрать транзистор… а после мы снова, припав ухом к динамику, втайне от бабушки слушали ролевой детектив с элементами сельской романтики. Нередко участковый использовал рацию для неуставных целей, описывая свои любовные похождения с продавщицей сельского магазина кому-то из коллег. А иногда он в порыве страсти садился на кнопку включения рации и сени, в которых мы с дедом прятались, оглашались протяжными стонами и хрипами. Тогда дед затыкал мне уши, шустро выключал транзистор и, смущенно семафоря пунцовыми ушами, удалялся в обнимку с агрегатом на чердак. Начинался сеанс для взрослых. Но всё это было давно. А теперь я оказался в полутьме и тишине. Один. Шорохи и звук скребущихся о дерево когтей выдернули меня из размышлений. Тяжелое дыхание доносилось из-за люка. Еще один хмырь? Скреблись настойчиво и уверенно. Как мой кот, когда я на ночь смею запираться от него в комнате. Но гораздо сильнее. В духоту комнаты постепенно просочился запах мокрой псины, ставший последним кусочком мозаики. — Лёня? — позвал я обрадованно. За дверью фыркнули и продолжили скрестись, лязгнул затвор. Я ринулся к лазу, но дверь не поддавалась, приподнимаясь лишь на пару миллиметров. Что-то тяжелое и мощное не давало её сдвинуть. Ну не в самом же деле бабка бревна натаскала? Разгадка оказалась куда проще: Лёня все еще сидел на люке, пытаясь просунуть испачканный землей нос ко мне, стоило только приподнять дверцу. И очень огорчался, разочарованно заскулив, когда я бессильно опускал руки, захлопывая дверь. — Лёня, фу? — скорее предложил, чем приказал я, нетерпеливо ожидая, пока пёс отойдет. — Хороший мальчик, — выдохнул я, вываливаясь на груду опилок и сухой соломы, покрывавшей землю внутри сруба. Оказывается, лаз был не только закрыт на засов, но еще и засыпан сверху землей вперемешку с мусором. То, что снизу казалось гулом от перекатываемых бревен, скорее всего, было обычным садовым инструментом, которым бабка шустро орудовала, хороня меня заживо. Небо начало светлеть, звезды уже не были заметны, а редкие облачка яркими розовато-белыми пятнами неслись вдаль. Отчетливо пахло перегноем, немытой псиной и утренней свежестью — убийственно бодрящее сочетание. — Ну и как ты меня нашел, — спрашиваю, поднимаясь. Пёс лениво вильнул купированным хвостом и вгрызся в копчик. Меня тоже начали подъедать комары, роем налетевшие откуда-то со стороны пруда, но я мог только отмахиваться от кровососущих гадов. Потоптавшись на месте с минуту, я понял: надо линять, — гениальная мысль и простая, казалось бы. Но вряд ли бабка Алевтина так просто нас отпустит. В том, что Лёня будет меня защищать, я ни секунды не сомневался. Зачем-то он пришел? Или кто-то его прислал? Значит, меня ищут. Облегчение вперемешку с обидой на Глеба глодали меня изнутри. — Лёня, я подумал и решил стать охотником на нечисть, как твой хозяин, — для поддержания разговора выдал я. Пёс перестал чесаться, смерил меня нечитаемым взглядом из-под морщинистого тяжелого лба, а затем чихнул и продолжил чесаться. Стало как-то обидно. — В режиме сессии я могу не спать несколько дней! — гордо заявляю. Если бы отец узнал, что я разговариваю с псом, и тот мне отвечает, отправил бы в клинику к близкому другу-психиатру. — И бегом по пересеченной местности недавно начал заниматься, — пес повел ухом куда-то в сторону, а затем резко припал к земле. Я последовал его примеру. — Пасти болотной гопоте рву голыми руками, — за лесами сруба послышалось старушечье кряхтение и причитание. — По-пластунски ползать начал вот, — шепотом добавил я и замолк. — Внученька, покажись бабушке, ты же знаешь, как я тебя люблю, девочка моя, — у меня все внутри перевернулось: «Засечет!» — пронеслось в мыслях. — Фу-фу-фу псиной пахнет, — подозрительно зашипела старуха, мне как назло в голову лезли сказки про бабу-Ягу: «Фу-фу-фу, чую русский дух!» Правда, теперь я начал понимать, что взялись они не из воздуха или фантазии людей. Одна единица Бабы Яги как раз направлялась в мою сторону. Старуха водила носом по воздуху, осторожно ступая по траве. Из высокой травы вынырнули нелепые земляные человечки, местами высохшие и растрескавшиеся. Я мысленно порадовался, что бабка не додумалась или не смогла оставить со мной их там, внизу. — Это от твоих големов, даже знать не хочу, из чего ты их сделала, — ответили внезапно бабке. — Что ты хочешь? — прошелестел усталый детский голосок, отвлекая на себя внимание. Я мысленно поблагодарил Варю, отползая вслед за Лёней, в противоположную голосам сторону. — Ты же хочешь помочь своей старой, уставшей бабушке? А я тебе только добра желаю, ты сможешь прожить жизнь, которой тебя лишили, — донеслась последняя фраза бабки до меня, а после ветер отнес голоса в другую сторону и остались только шуршание травы, стук сердца и тяжелое собачье дыхание. Мне было интересно, чем закончится разговор Вари и Алевтины, но страх подгонял вперед. — Глаз подбит и в жопе ветка, это к нам ползет разведка, — продекламировал я и в тот же миг почувствовал чью-то руку на своем загривке. — Штирлиц, это провал, — испуганно сказал я Лёне, решительно оборачиваясь. За нами перемазанный грязью и запыленный полз хозяин Лёни. — Да тихо ты, — цыкнул он, оглянувшись на сруб, заставляя меня проглотить удивленный крик. — Ну что, колобок, ушёл от бабушки? — ехидно поинтересовался мужчина. — Мы с Лёнькой по всему пустырю шароёбимся второй час, а клад вот где был зарыт, — продолжал насмехаться муж Милы. — Ты мне собаку своими угрозами в охотники податься не травмируй, — грозно пожурил мужчина, показывая на прикрепленную к ошейнику пса гарнитуру. — Сказки сказками, а технике и железу я доверяю больше, чем бубнам и травам, — мне стало стыдно за свой монолог. Я-то думал, что меня никто не слышит. — Ты как? — Нормально, — отчаянно хотелось пожаловаться на спятившую бабку, рассказать об отраве, которой ведьма накачала меня, о несправедливости целого мира, ополчившегося в один момент на меня… Но я промолчал. И это, пожалуй, был мой первый ответственный и обдуманный поступок. И последний. — Тогда ползем дальше, пока она там сама с собой разговаривает, — кивнул мужчина, вглядываясь в деревянную гнилую громаду. — Почему сама с собой, — отплевываясь от колючих соломинок, одергивая футболку на беззащитный живот, прошептал я. — А там разве кто-то еще есть? — спросил мужчина встревоженно. — Он опасен? — Нет, Варя отвлекла её внимание от нас… — Ах, Варя, — протянул как-то странно мужчина, отворачиваясь и продолжая ползти, часто загребая руками. — Ну, раз Варя, значит все в порядке, — зачем-то добавил он. Ползли мы почему-то в противоположную сторону от деревни, но вопросов я не задавал, экономно расходуя начавшее сбиваться дыхание. Лишь в одном из перелесков, делившем поле пополам, охотник объявил привал. Я бы с радостью и дальше полз, только бы очутиться как можно дальше от безумной бабки. — Я не вижу их, — внезапно прошептал мужчина, восстанавливая дыхание. — Тех, у кого нет живого или посмертного тела. Для этого у меня есть Лёня. — Угу, — кивнул я, не зная, что ответить и как реагировать. — Ты сегодня превзошел самого себя, теперь тебя ищут жители двух деревень, — охрипшим от холодной росы и нагрузок голосом ехидничал мужчина. — С чего бы? — бесцветно спросил я, под ложечкой неприятно засосало. — Они послали меня… — А ты, дурак, поверил, что от этих долбоящеров недо… Этих, в общем, ну ты понял… так просто отделаешься? — сипло и глухо рассмеялся мужчина. — Не знаю, что они задумали, меня не посвящали, — недовольство в голосе он даже не пытался скрыть. — Но вот им всем, — муж Милы изобразил неприличный жест руками, самодовольно улыбаясь. — Мила ругаться будет… — сочувственно закивал я. — Не будет, — уверенно сказал мужчина, выдергивая из волос репей. — Она личность незаинтересованная, любит со стороны за всем наблюдать и «ценные» советы раздавать, — он сильнее затянул шнуровку на берцах, разминая ступни. Лёня притаился рядом, прикрыв глаза и положив могучую голову на лапы. — Знаешь, мы как-то с Милой поссорились, — охотник почесал в затылке, морщась. — Я собрал вещи, Лёню и попытался эвакуироваться… Молод был, глуп, ну вот чуть постарше тебя, лет на десять, — я усмехнулся: на десять лет! Сколько же ему сейчас, если тридцать с хвостиком — молодость? Тогда мне казалось, что это очень много. — Не получилось? — с волнением в голосе поинтересовался я. — Получилось… — сплюнул мужчина. — Но под конец второго месяца цоканье множества лапок о пол и шорохи под кроватью доконали меня. Лёньку до бешенства довели, бросаться на людей начал, — грустно вздохнул он. — На работе другие охотники оборжали, наблюдая за нашими пи… страданиями, — слишком живая картинка предстала перед моим воображением, заставляя улыбнуться от уха до уха. — Я уже не говорю о ящерках, которые старательно пытались готовить мне обед, ну… ты знаешь сказку? — неопределенно киваю. — Пол на кухне засрали, от жира и пролитого бульона не отмывался. Ну, я и вернулся высказать ей все, что думаю о её ящерицах, представителях рода пресмыкающихся в целом и её матери в частности. Помирились. Мы немного помолчали. Мужчина нашарил под курткой пачку сигарет, покрутил её в руках и после, зло цыкнув зубом, убрал обратно. — А как вы меня нашли? — растерялся окончательно я, прокручивая полученную информацию. Псина привалилась мокрым горячим боком к моим ногам, свесив язык на бок. Лёня был спокоен и непоколебим как скала, погони за нами так же не наблюдалось. — И… как я могу к вам обращаться? Я так и не узнал вашего имени… — мне стало вдруг ужасно стыдно. — Андрей, — сделав серьезное лицо и протянув мне руку, представился муж Милы, но морщины в уголках его глаз выдавали шутливость жеста. Я поспешил пожать широкую мозолистую ладонь, сплошь покрытую мелкими бугристыми шрамами. — А я тебя и не терял, — он толкнул мою ступню ногой. — Пока ты у нас жил, в кеды маячок зашил, — сообщил он, как нечто само собой разумеющееся. — Ты у меня с карты на телефоне и не пропадал, — мой возмущенный возглас Андрей остановил жестом руки. — Специально за тобой лично я не следил, просто… привычка. Был у нас тут один этнограф-грибник, за морошкой пошел, — вспомнил он. — Утонул. Труп так и не нашли, пустой гроб закопали. А спустя полгода Сашка сам всплыл, — недобро усмехнулся мужчина. — Родители-то паренька, районная интеллигенция, от счастья чуть не утопили участкового нашего в водке, не переставая благодарить: на вид пацан как живой, память и личность те же… Но этнограф с душком оказался, мертвяк. Рите скучно стало в женском коллективе, сделала себе на потеху мальчика-русалку, — я вспомнил разномастную компанию в бане. — А я, как местный представитель человеческих меньшинств, — мужчина хохотнул над своей же шуткой, — обязан вести строгий учет нечисти, чтобы не разбушевалась. Хрупкий баланс, итить его через колено. Если вдруг утонешь, — подобная перспектива заставила поежиться, — молись, чтобы я нашел тебя первым. Лучше жизнь «вечная», загробная, чем вечная «нежизнь», — я не успел спросить, откуда Андрей знает, что «там» лучше, чем «здесь». Лёня втянул воздух и припал к земле, коротко и глухо рыкнув. — Привал окончен, — скомандовал мужчина. — Ни звука! В траве что-то зашелестело, шорохи становились все ближе, Андрей сжал моё плечо, предостерегая от необдуманных действий. «Змея», — пронеслось в голове, старый страх, отступавший рядом с Глебом, нахлынул с новой силой. Я понимал, что чем сильнее нервничаю — тем сильнее «пахну» для змеи, но справиться с собой не мог. В следующий момент вперед выскочил Лёня, припадая на передние лапы к земле, но агрессии в его поведении не было, только охотничий интерес. Забавно виляя оттопыренным задом и семеня передними лапами, Лёня «танцевал» вокруг зеленовато-рыжего ежа. Заметив препятствие в виде Лёни, лесной житель опасливо зашипел, подскакивая как бешеный колобок на месте. Лёня был слишком умен, чтобы, рискуя носом, соваться к злобному ежу. Пёс лишь азартно нарезал круги рядом с пестрым клубком, не давая пройти. — Разведчик, — рассмеялся тихо Андрей. — Держи его, Лёнька. Удивлен, что они нас быстрее змей нашли, — я хотел добавить, что мы не особо и прятались, но не успел. — Да ну-с, — новый, насмешливо-снисходительный голос был мне хорошо знаком. — Вы своим топотом на уш-ши всех в округе подняли. Странно, что этот комок иголок только-только до вас-с добрался, — я украдкой окинул Глеба взглядом — человек. Но черты лица уже заострились, а глаза хищно фосфоресцировали в рассветной полумгле перелеска. Заметив мой взгляд, парень подмигнул, виновато улыбаясь. — И давно ты здесь? — Андрей закрыл меня собой от Глеба. — Мои змеи вели вас-с от сруба, я нагнал у края поля. Отойди охотник, — предостерегающе попросил Глеб. — Я не причиню ему вреда, только помогу. Голос Глеба звучал спокойно и уверенно, но Андрей не спешил пропускать его ко мне. Лёня, почуяв смятение хозяина, тоже занервничал. На Глеба пёс смотрел с затаенной обидой: не почуял вовремя. Ёжик, воспользовавшись заминкой, рванул прочь на огромной скорости, подминая под себя траву. Глеб нетерпеливо скрестил руки на груди, постукивая пальцами по плечам. — Я всё ещё жду, охотник, — повторил Глеб. — Мне не нужна ссора, не тебе со мной тягаться. Андрей хотел что-то ответит, но я опередил его, твердо решив: в этот раз последнее слово останется за мной. — А у меня ты забыл спросить: пойду ли с тобой? — мне показалось, Глеб устало выдохнул. — Сейчас не время пререкаться, Митя, мы не знаем, что задумала Алевтина… — золотистые искры в глазах Глеба манили и успокаивали мягким сиянием. Я инстинктивно отступил на шаг назад, стискивая ладонь в кулак: отросшие ногти впились в кожу, причиняя отрезвляющую боль. Нужен был мысленный якорь или острые ощущения, чтобы не поддаться змеиному гипнозу, этот урок я хорошо выучил. Тревожные мысли о судьбе Вари так же помогали не поддаться зову. — Нет, — как можно спокойнее произнес я. — Ты не властен надо мной. Тепло во взгляде Глеба сменилось злым отчаянием. — Что она давала тебе? — спросил Глеб, водя языком по воздуху. Не дожидаясь, пока я сам подойду к нему, парень осторожно заскользил в нашу сторону. Слишком грациозно и плавно для своего телосложения. — Не знаю, — отвечаю, отступая назад. — Ты должен послушаться меня в этот раз, иначе… — Я должен помочь Варе, иначе никогда не прощу себя, — отчетливо произнес я, чувствуя, как отступает наваждение. Меня больше не тянуло к Глебу с той страшной силой, что раньше, и теперь передо мной стоял малознакомый уставший человек, привыкший управлять окружающими и встретивший впервые в жизни такое яростное сопротивление. — Она отравила тебя чем-то, — обеспокоенность и ярость сквозили в голосе Глеба. — Я больше не чувствую тебя… как раньше, — удивленно осматриваю себя: никаких изменений. Ужасная усталость, мышечная боль, моральное опустошение, — всё это присутствовало и раньше, только обострилось из-за пережитого. Больше ничего. «Странно, я не боюсь, — возникла внезапная мысль. — И могу спокойно смотреть Глебу в глаза, — чем тут же и пользуюсь, упрямо вздергивая подбородок, чтобы поиграть в гляделки с самим Полозом. — Вот получу сейчас по щам…» Но Глеб останавливается на полпути и замирает, сжимая кулаки до хруста в костяшках. — Этого не может быть… — он хотел добавить ещё что-то, но тут от поля отделились несколько темных аморфных фигур, больше похожих наспех слепленных глиняных человечком. Я таких в детском саду на день Матери делал. Только в десятки раз меньших размеров. — Ты же говорил, там никого кроме старухи и девочки не было? — Андрей вытащил из-за пазухи мощный охотничий нож, сверкнула сталь, извлекаемая из ножен. — Там и не было… — мне вспомнились слова Вари о големах. Тогда я не придал им значения, даже не зацепился слухом за вскользь кинутую фразу. Видимо, Варя снова пыталась предупредить меня. — Варя говорила что-то о големах, которых Алевтина Григорьевна сделала непонятно из чего. — Из того, что не влезло хмырю в ненасытное брюхо, — сплюнул Андрей, перехватывая оружие. Я попытался взглядом отыскать палку или что-нибудь, что могло послужить в качестве самообороны. Что же мне бабушка могла рассказывать о глиняных человечках? «– Бабушка, расскажи мне ещё раз сказку про великого Полоза! — просит ребенок, нетерпеливо подпрыгивая в своей кровати. Мальчик взволнованно теребит в руках край одеяла, озорно улыбаясь. Время все ближе к полуночи, но какой там сон! На простывающей печи досыхают нелепые фигурки неведомых этому миру животных, их днем слепил мальчуган. Немолодая, но крепкая и цветущая здоровьем женщина хитро щурится, кидая мимолетный взгляд на этот неземной зоопарк. А после поворачивается к ребенку и, ласково потрепав мальчишку за подбородок, плотнее кутает внука в одеяло, взбивает подушку и устраивается рядом. — Нет, сегодня я тебе расскажу сказку про глиняного Ивашку. Мы в ответе за тех, кого создали. Вот ты свою армию с какими мыслями лепил? — ребенок напряженно хмурится, вспоминая. От предвкушения новой истории сосет под ложечкой. — Жили-были гончар и его жена, и не было у них детей. Слепили они себе из глины мальчика, глиняного Ивашку… — А потом он ускакал от них, и его съела лиса? — рассмеялся ребенок, но лицо бабушки посуровело. — Зря смеешься, не дослушав сказ, — покачала головой женщина. — Ивашка, открыв глаза, попросил у названных родителей поесть. Съел у них весь хлеб, выпил всё молоко, а потом съел и их самих, — впечатлительный Митя испуганно вздрагивает, когда голос бабушки становится скорбно-мрачным. — Потом вышел на улицу глиняный Ивашка и стал пожирать всех, кто встречался ему на пути: дровосеков, косарей, женщин с граблями, — много народу загубил. — И никто его не смог победить? Я бы его одной левой! — Митя замахал кулачками, случайно попадая самому себе по скуле. — Уй… — Вот вечно ты не дослушаешь, — сокрушается женщина, но в глазах у нее пляшут веселые искорки. — И медведя, и лису, и зайца, и колобка сожрал глиняный человечек. В конце концов, парень встретил козу-дерезу, сама пообещалась она впрыгнуть к нему в рот. Разинул пасть Ивашка, ждет пока коза-дереза разгон возьмет, но вместо этого ударила дереза его рогами в живот. Ивашка трещинами пошёл и разбился. А все люди, которых он съел, вышли на свободу живыми и невредимыми… Знаешь, какова мораль этой сказки? — спрашивает женщина, коварно щурясь. — Мы в ответе за тех, кого приручили! — уверенно кивает Митя. — Против лома и рогов козы — нет приема! — Нет, — смеется женщина, — хорошо пережеванная пища лучше усваивается и наружу не выбирается». — Отходи к нам за спины, — осторожно попросил Глеб. Я почти физически ощущал борьбу в его голосе: он изо всех сил старался не приказывать мне. Значит, дело дрянь. — Не будь дураком, Мить. У тебя нет ни единого шанса против них, — неверно истолковав мою заминку, заметил парень. — И отвернись, пока я буду оборачиваться, — сказал Глеб, заглядывая мне в глаза. — Спонтанное превращение — омерзительное и болезненное зрелище, — я поспешно отвернулся, заметив в последний момент, как искажаются черты лица юноши в гримасе боли, а тело его выгибает под немыслимыми углами. Гуттаперчевый мальчик, твою мать. Раньше такого не было. Когда я заставил себя посмотреть на спутников вновь, Глеб-змей уже разминал тело и нервно бил хвостом как хлыстом по земле. Андрей и Лёня не изменились никак, и я был им за это благодарен. — Эти существа не чувствуют боли, — предупредил Андрей, скорее всего эти слова были адресованы мне. — Но их можно разбить, — вставляю свои пять копеек. Впервые я жалел, что у меня нет рогов. — Если бы они были только из глины — да, — Андрей удержал едва не сорвавшегося вперед Лёню за ошейник. Ещё недавно я наблюдал, как пёс таскал на поводке своего хозяина по всей деревне, а теперь мужчина с такой легкостью остановил мощную, взбудораженную тушу. — Этих так просто не сломаешь, нужно найти ту часть тела, на которую завязана сила. И уничтожить. — Прощ-щ-ще с-сказать, чем с-сделать, — ехидно заметил свистящий голос, вырывающийся изо рта Глеба. — Они напичканы кус-с-сками жертв, попробуй, найди нужный. Глиняные создания тем временем перестраивались и не спешили нападать на нас. За спинами раздался хруст веток, шорох травы и послышались тяжелые неуклюжие шаги. Они не стерегли нас, а окружали.