Пошипи меня тихо по имени: Свиток первый

А в деревне гробовая тишина, Как будто вымер весь народ. Странная молитва с кладбища слышна, Из дома, где старик живет. О чем поет? Кого зовет? КиШ — Гробовщик

Как драпал до деревни — не помню, чувствовал только, что зуб на зуб от страха не попадает. У забора Милы я решился, наконец, перевести дух, с разбега плюхнувшись на груду бревен и сена. Лёжа пузиком кверху, тяжело дыша и продолжая дрыгать ногами, словно всё еще бегу, я подметил одну странность: деревня не казалась вымершей, но я лишь два раза сталкивался с местными жителями. В остальное время только сельская фауна, в виде потрепанного и затоптанного личным гаремом петуха Жоры, козы Глаши и пары чинно шествующих взад-вперед вдоль деревни гусей, разбавляла вид мрачных бревенчатых домов. Клумбы — бессменный атрибут дачного и деревенского двора — высились чахлыми пучками над пожухлой травой. Так же я не видел ни одной машины с тех пор, как нахожусь в Грязях, но у каждого дома неизменно имелись широкие ворота и подсыпка из гравия. Свежие колеи от колес — слишком большие для тачанки или прицепа, но слишком маленькие для трактора, — намекали на наличие практически в каждом третьем доме пассажирского транспорта. Однако возделанные грядки, распаханное поле на окраине деревни и меланхолично жевавшие траву кролики (как и остальное зверьё на самовыпасе или сбежавшие из клетки — не знаю) доказывали, что разумная жизнь в Грязях где-то рядом. Искать её сил не было. Ноги пульсировали от продолжительного бега, руки, сжимавшие прохладный кусок металла, — от напряжения. Выхваченная из пруда плитка была покрыта толстым слоем скользкой тины и разбухшей от воды мертвой осоки. Казалось странным, что я не выронил железяку на бегу. Но это вначале. Муж Милы, вышедший за забор покурить, с удивлением уставился на мою обмершую тушку, с интересом разглядывая свежие ссадины, пульсирующую шишку на лбу и серо-буро-зеленые потеки на ляжках, локтях и лице, таинственно хмыкнул, поджигая сигарету. — Вы же охотник, — решил первым начать я, — зверьё вас за километр по запаху учует… — Скажу тебе по секрету, — мужчина склонил небритую физиономию надо мной, заговорщицки семафоря глазами, и приложил ладонь рупором к губам, — свежий перегар — вот самое страшное и антигуманное оружие охотника! Мы с тобой этим утром поллеса могли положить! А нечисть всякая боится дыма табачного, противен им он. Но что есть, то есть — чует, падла, — глаза мои расширились от удивления, когда я впервые увидел в глазах мужчины неприкрытую ярость. — А ты, я смотрю, решил замаскироваться, — отвешивая мне мощный подзатыльник и усаживаясь рядом прогрохотал мужчина. Тина неприятно тянула кожу на щеках и носу, горечью отдавая на языке. — Как я теперь Милке в глаза посмотрю! Оставила на меня ребёнка, — я хотел было возмутиться, но вовремя почувствовал сталь в голосе собеседника, — а я тебя опять проворонил, — день откровений. Мне вновь показалось, что охотник не просто так «проворонил» меня. Пусть это были всего лишь беспочвенные подозрения, но они неприятно кольнули мою душу. Дед мой, лесник, отошедший в мир иной еще раньше бабушки — отправился на обход территории, сгинул в болоте, нашли только ружье и пару отстрелянных патронов, — часто говорил: не бывает бывших ментов, солдат и охотников. А вдруг, на меня этого монстра ловят, как на живца? И вовсе не покинули жители деревню, просто попрятались, чтобы, когда эта тварь придет меня доедать, выскочить на неё с вилами, граблями, серпами и ядовитыми клыками? Мои душевные терзания прервала появившаяся у калитки Мила, воинственно сжимавшая огромный, свежевыкопанный хрен. Грозно обозрев наш пикник на обочине, она жестом попросила мужа удалиться (свалить нахрен, от испачканного в земле хрена подальше). Я же медленно приходил в себя. — Ничему-то тебя жизнь не учит, — горько сказала женщина. — В детстве нарвался, — я вопрошающе на неё уставился, — не для людских глаз змеиная свадьба. Был бы сейчас ведуном сильным. А так, пугалко нелепое выросло, в место головы, — костяшками пальцев женщина легонько постучала по моему лбу, — репа. Я почти обиделся, хотя доля правды была в её словах. Но я же не знал, куда меня Глеб тащит, все претензии к экскурсоводу! — Не переживай, ему в тот день тоже досталось, — словно прочитав мои мысли, фыркнула женщина. — Я его ободранную спину потом неделю по кусочкам заживляла, — я мысленно содрогнулся, представив себе слишком живую картинку. — Это только в сказках достаточно обратиться в свою вторую ипостась, чтобы исцелиться, — я с трудом сел, поджав к груди колени. — Но и Глеб в долгу не остался. Хотя, значительно позже, — эту историю Мила решила придержать. Давила ли она на моё любопытство, стараясь сыграть на нем, выудив последний вопрос, или просто не хотела травмировать психику — точно сказать не могу. Правая рука, в которой я сжимал табличку, онемела до локтя, не было даже специфического покалывания. Ладонь одеревенела, пальцы как капкан сомкнулись на железной пластине, не желая разгибаться. Я попытался свободной рукой разогнуть скрюченные пальцы, но не почувствовал даже боли. Затем, не на шутку перепугавшись, я начал щипать себя за открытые участки кожи, болезненно морщась и сдавленно ругаясь. Сердце тревожно замерло от осознания: правая конечность ниже локтя не ощущалась совсем, хотя кожа уже покраснела от щипков. — Давай, я ущипну? — предложила насмешливо Мила, наблюдая за моими судорожными метаниями. По её ухмылке я понял: «дворецкий что-то знает». — Н-не-надо, — вздрогнул я, пытаясь спрятать от её пристального взгляда обездвиженную конечность. — Дай сюда руку, я сказала! Балбес, — подзатыльник, прилетевший по макушке, оглушил меня и лишил воли к сопротивлению. Каждый норовит подзатыльников навесить, словно я божок, которому нужно почесать пузо, чтобы желание исполнилось. — Руку надо растереть, а не щипать, — Мила решительно присела рядом со мной, укладывая мою руку себе на колени. Не в силах противиться, я потянулся следом за онемевшей конечностью. — Если неудобно, можешь об меня опереться, — смешливо фыркнула Мила, но я упрямо замотал головой, надеясь перетерпеть. Через пятнадцать минут массажа я начал чувствовать жар, растекавшийся по предплечью от локтя, пальцы дрогнули, но я по-прежнему не мог ими управлять. — П-почему так? . — спросил сбивчиво и невнятно, все еще нервничая. — Рука у тебя затекла, мышцу защемило, сустав был в неестественном положении долго… подумаешь, велика беда! — фыркнула женщина. — А ты запаниковал и инстинктивно начал сжимать ладонь сильнее. Со стороны это было заметно, — я неопределенно угукнул, соглашаясь с разумными доводами. — Откуда драпал, заяц? Уверен, ответ Мила прекрасно знала, но продолжала выжидающе смотреть мне в глаза, гипнотизируя и побуждая сознаться даже в том, чего я не совершал. — Ну, оттуда, — неопределенно повел свободным плечом, правую руку Мила продолжала массировать, хотя пальцы уже давно выпустили глухо ударившуюся о почву табличку. Сил поднять кусок металла и посмотреть, что там написано, не было. — Табличку принес. — Если с тобой что-то случится, Глеб всем здесь головы пооткусывает. Тебе нас не жалко? — я даже не представлял, что Мила может выглядеть так жалостливо и беззащитно. — Змеи не откусывают головы… — возразил я. — Они проглатывают жертву целиком, перед этим накачав её ядом, — любезно подсказала Мила. — Вы… сильнее, я сказки о вас слышал и читал, — доверительным полушепотом поведал я, борясь с сонливостью, веки наливались свинцом. — Разные. — Разные? — насмешливо переспросила женщина, взъерошив мои влажные от пота и затхлой воды. — Ага, вы там ух… И на ящерках катались. — На ящерках? — деланно удивилась женщина, смахнув с моего лба прилипшую прядку. — А точно не на двух связанных морских черепахах? * — Нет, там точно были ящерки, в коронах, и злые приказчики, — свой собственный голос я начал слышать откуда-то издалека, сквозь слой ваты. — И Полоз, большой такой, головоногий, — Мила подавилась воздухом от смеха. — Табличка… — М… — женщина осторожно, придерживая мою голову, наклонилась вперед, подхватывая выпавшую из моих ослабевших рук пластину. — Варвара Григорьевна, что-то подобное я и ожидала увидеть. Ее слова я уже выхватывал из полусна. Все тело резко размякло, словно кости из него вынули. — Уйду на Алтай, к шаманам, — просопел я напоследок, вспомнив недавний сон, и перестал сопротивляться накатившей усталости и рукам, поддерживающим моё полубессознательное тельце на пути к дивану.

***

— Зачем вы ему сказали сделать это? Он даже не… …бабочка! Я — бабочка! Нет, я — бестелесный дух! Главное — вовремя понять, кто ты есть на самом деле! ** Счастливо улыбаясь солнцу и следуя за потоками весеннего свежего ветра с тонким ароматом озона, я метался из стороны в сторону. В голове ни единой связной мысли, все осталось там. Где находится это самое «там» — тоже растворилось глубоко в сознании. Не знаю, как долго продолжался мой полет, внезапно тело мое отяжелело, принимая физическую форму. Насколько я мог судить о своей внешности без зеркала: тело мое было хлипким и тощим. На такого чихни — снесет потоком воздуха. — …ты дальше своего носа не видишь. Что заставило вернуться? Гоняешься по лесам за призраком, а они тут… — Я бабочка… — лепечу сквозь свинцовые губы. Странно, я — легкий как перышко, а губы свинцовые. Непорядок. — …Да, я уже понял по его… виду, — издалека донесся голос Глеба. — Я лечу… — Вы точно его не поили никакими отварами? . — и столько сомнения в голосе. — А я еще и в бубен дать могу, — проникновенно шепчу какой-то мимо пролетающей черной тени. Тень, как оказалось, не пролетала мимо, а надвигалась на меня, становясь все больше и шире. — Ну, я, это, полетел? . — пытаюсь уйти от возмездия, но спина натыкается на что-то мягкое и упругое — спинку советского дивана-книжки. Места становится катастрофически мало. — Снова дрыхнешь как сурок? — насмешливо спрашивает Глеб, пристраивая своё сидалище на краешек узкого дивана. Места стало так мало, что вжиматься дальше в спинку дивана было бесполезно. Я затих испуганной мышью, кутаясь в кусачее шерстяное оделяло — только уши торчали. — У нас тренировка, — протяжный стон не разжалобил тирана, вытряхнувшего меня из теплого плена на грязный (ладно, чистый, Мила весь дом вылизывает до блеска) и жесткий пол. — У меня все болит, — последняя попытка. — Я уже наслышан о твоих похождениях, — криво усмехается парень, присаживаясь на корточки в позу: «Семки есть? А если найду?» Со стоном поднимаюсь, демонстративно придерживаясь за поясницу, не забывая надсадно охать при малейшем движении. — Ну, артист! — делано восхищается Мила. — А драпал от сруба как козлик молодой! — я вздрогнул, припоминая события предшествовавшие сну. Значит, Мила следила за мной, но не вмешивалась? Развели тут, понимаешь, тайны мадридского двора. Я больше не слушал издевок, несущихся мне вслед, смиренно ковыляя на улицу. Дул прохладный ветерок, приятно холодивший кожу после сна. Солнце почти скрылось за лесом, лишь редкие лучи золотили макушки деревьев, щекоча глаза. Я пронзительно громко чихнул, напугав храпящего под крыльцом после сытного ужина Лёню. Пёс надрывно залаял, отфыркиваясь от земли и свежих опилок, которыми был усеян двор Милы. Я втянул воздух, наполненный ароматами древесины, колодезной сырости и высохшей на солнце травы, полной грудью и потянулся, хрустя всем, что могло хрустеть в моем организме. — Замечательно, ты уже проснулся, — Глеб улыбался, сверкая сахарной улыбкой, а мне как никогда захотелось заехать ему в челюсть с ноги, как Джекки Чан. Но с моей растяжкой я мог надеяться достать ему только до локтя, в лучшем случае. Все лучше, чем ничего: Глеб умрет от смеха. — О чем задумался? Снова что-то планируешь? — Ничего, что тебе нужно было бы знать, — отвечал я хмурясь. — Каждый твой шаг мне известен, — нараспев произнес он. — «А ходить он может и по земле и под землей, как ему надо, и места может окружить, сколько хочет…»*** — Я не боюсь, — Глеб скептически выгнул бровь. — Почти. Ты меня не съешь. Целиком, — добавил я после того как парень скалозубо улыбнулся. — Подавишься. — Всего не съем, — согласился Глеб, рассматривая меня с гастрономическим азартом. — Так, понадкусаю кое-где, остальное про запас в подвал спрячу, чтобы не испортился и не нарывался на неприятности. Откормлю до прежнего состояния и снова понадкусаю. Знаете, в тот момент я готов был бежать с диким воплем: «Насилуют!» — далеко и без оглядки. Мое больное воображение, взращенное на современном кинематографе, рисовало не слишком пристойные картины, подпитываясь словами Глеба. Задним умом я понимал, что, скорее всего, эти слова — предостережение от дальнейших поползновений в злачные деревенские притоны для нежити, но совершенно блядский огонёк в глазах Глеба и его дурацкая привычка постоянно «облизывать» воздух над губами, сыграли со мной злую шутку. — Н-но-но, только па-апрашу без рукоприкладства, — отстранился я, ставя ногу мимо ступеньки, и, с вырвавшимся их груди всхрипом заваливаясь назад. Глеб даже не шелохнулся, спокойно подождав, пока я приземлюсь на возмущенно и совсем недостойно взвизгнувшего Лёню. Выдержка травмированного пса сдала. Извернувшись, чтобы сбросить меня, Лёня не до крови, но весьма ощутимо цапнул мою голень, а после забился обратно под крыльцо. — Всё, поиграл с собакой и хватит. На пробежку, живо! — я заныл, показывая на обслюнявленное бедро. — У киски боли, у собачки боли, у нашего Мити всё заживи, — отстранённо поглаживая мою задницу, скороговоркой произнес Глеб. — Могу поцеловать, чтобы быстрее зажило, оно тебе надо? — я подорвался с места так, будто кукловод дернул меня вверх за ниточки. — Очень жаль. Пациент скорее жив, чем мёртв? — я хмуро закивал, начиная бег на месте. — Куда бежать? — От забора и до заката! — наставительно изрек Глеб, а я с облегчением понял, что в темноте не придется бегать, до полного захода солнца оставалось минут двадцать-тридцать, а то и меньше. — Будешь тянуть время, не отдам тебе вот это, — Глеб извлёк из оттопыренного кармана ветровки железную пластину. Я инстинктивно начал охлопывать свои карманы. Сердце пропустило удар. Не для того я столько времени ползал по колено в иле, чтобы теперь меня этим куском металла шантажировал гад ползучий. Сначала у меня болели ноги, через пять минут бега боли прекратились, но начало сбиваться дыхание. Я судорожно хватал воздух ртом, бежать было куда сложнее, чем во время предыдущих пробежек. — Дыши носом, выдыхай ртом, бок заболит, — и заболел. В обратную сторону я уже шел пешком, игнорируя подначки Глеба. В тот момент я был неплохим кандидатом на роль зомби в американском блокбастере: волосы всклочены, лицо влажное от пота, одежда помята (переодеться после сна мне так и не дали), остатки тины на лице сконцентрировались под глазами черно-зелеными дугами. А Глеб продолжал гнать меня как кабана на генеральской охоте: строго к намеченной точке. К своему дому. В какой-то момент я потерял парня из виду. Когда я доковылял хромым грустным осликом до дома Глеба, вовсю стрекотали цикады, а вокруг тускло светивших уличных фонарей кружила банда мошкары. Глеб уже поджидал меня на крыльце: бодрый, опрятный и уверенный в себе, — словно не бежал он только что со мной. В руках парня белел ворох каких-то тряпок, при ближайшем рассмотрении оказавшихся одеждой и полотенцем. Я безвольно подхватил дрожащими руками чистую смену трусов — и когда только он успел покопаться в моём белье?! — поворачивая прямиком к бане. У самого порога я резко затормозил, не решаясь идти дальше. — Ну, чего уставился как баран на новые ворота? — удивился Глеб, подталкивая меня вперед. Растопырив руки и вцепившись в косяк, я готов был стоять насмерть, лишь бы не идти в баню. Буду вонять? Прекрасно! Запах меня защищать от посягательств со стороны всяких хищных существ будет. Глядишь, и ту тварь болотную смогу отпугнуть. Запахом. Может, за своего примет?! — Да что случилось? — устало прислонился к косяку Глеб, угрожающе нависая надо мной. Это дело он любил — нависать и подавлять массой, маленьких обижать. — Я туда не пойду, там эти… И их много! — для убедительности я округлил глаза и попытался показать пирсингованую девицу, руками водя по телу. — А еще во-о-от такой, — уже изображал я банщика. Или банника? Но, пока я убеждал Глеба жестами, не заметно для себя отпустив косяк, парень плечом впихнул меня в предбанник, закрывая дверь своим телом. — Никого здесь нет, все у Деда жрут самогон за печкой, — устало пояснил Глеб, развязывая шнурочки на спортивках. Я опустил взгляд, отворачиваясь. Что я там не видел, в конце концов? — А как они туда все влезли, там же мало места? — удивился запоздало я. — Как-то поместились, но тебе туда заглядывать я всё так же настоятельно не советую. Пригласит — гостем будешь, сам увидишь. — Не очень-то и хотелось, — буркнул себе под нос я, стыдливо дергая туда-сюда резинку от трусов, не решаясь снять последнюю деталь гардероба. — Руки вверх, штаны вниз! — рявкнул мне на ухо Глеб, заставляя подскочить от неожиданности и отпустить любимые семейники в голубой цветочек. Воспользовавшись моим испугом, парень резво стянул с меня труселя и мощным пинком под зад придал ускорения по направлению в натопленную часть бани. Спасибо и на том, шлепка я бы не пережил, сгорев от позора. Из открытой двери на нас хлынули клубы пара, запах прелой древесины и еловых веток. Пар был настолько густой, что вытянутую руку я видел с трудом, а дышать приходилось очень часто от недостатка кислорода. — Перестарался Валера, это он тебе в благодарность за пироги решил баню натопить, — пояснил Глеб, усаживаясь на ближайшую лавку и придвигая к себе тазик с горячей водой. — Что стоишь как неродной, садись, мойся. Или помощи ждешь? Радуясь, что пар почти полностью скрывает меня от Глеба (может, не зря Валера столько пара напустил?), я постарался сесть как можно дальше от парня, морально готовясь отбрыкиваться от очередного сеанса массажа и еловой акупунктуры: в тазу отмокали можжевеловые веники. Немного осмелев, я сам схватился за веник, пропаривая руки, ноги и спину — докуда дотянусь, — стараясь не поцарапать кожу. Обессиленное тело быстро расслабилось, клонило в сон, с которым я стоически боролся. — Лоша-а-адка! — насмешливо прокричал Глеб в клубы пара. Я, заметив, что водяная завеса становится прозрачной, вылил на печку еще два ковшика воды и с чувством выполненного долга продолжил наяривать себя веником, насвистывая под нос песенку про зайцев: «А нам всё равно, а нам всё равно, не боимся мы волка и сову…» Трындец подкрался незаметно и со свойственной ему змеиной коварностью облил меня из тазика ледяной водой. Я даже не догадывался, что могу так верещать. Разморенное и распаренное тело словно всё разом подобралось, поджалось и покрылось толстой холодной гусиной кожей. Отплевываясь от воды, я с боевым кличем племени голожопых Тумба-Юмба ринулся в бой, потрясая колючим веником над головой. — С… ка! . — голос хрипел и дрожал, оправляясь после визга. — Убью, земляной червяк! Кожу сниму и сумку из неё сделаю! — Глеб лишь смеялся, проворно удирая от меня и изредка выплескивая в меня очередной ковш холодной воды, заставляя отфыркиваться, глотать пахнущую дымом и баней воду, прокашливаться и вновь пускаться в погоню. Не помню, на каком круге я сдался и устало повалился на лавку в предбаннике — дышать в бане было уже невозможно, — устало свесив руки-плети по обе стороны от разморённого тела. Когда на лоб мне приземлилось мокрое холодное полотенце, я застонал от кайфа. — Спасибо, — устало проговорил я. — Табличка где? — теперь, когда мои мысли пришли в порядок, я вспомнил о предмете спора. — Здесь. Зачем она тебе? Что ты будешь с ней делать? — Отдам девочке, — говорил я, почти засыпая. — Я почти уверен, что её зовут Варвара Григорьевна, даже Мила сказала: «Что-то подобное я и ожидала увидеть». — Мила, значит, — недовольно произнес Глеб. — Не понимаю, почему именно сейчас она вмешалась… — Фамилию вряд ли смогу её угадать, — заканчиваю свою мысль. — Неклюдова. — А ты откуда знаешь? — вышло вяло и безразлично, лень было даже дышать. — Стой, Неклюдова? — мне эта фамилия показалась очень знакомой. — А… Алевтина Григорьевна? Они сёстры? — хотелось воскликнуть: «Вот это поворот!» — Нет, сам угадывай, — скорее из вредности, чем из мистических побуждений, дразнился Глеб. — Но, боюсь, тебе не удастся так легко помочь девочке, — мне показалось, что в голосе Глеба сквозила грусть. — Она не именем к месту привязана, и Миле не хуже меня известно об этом. Не понимаю, какую роль тебе она в этом подготовила. — Но девочка, Варя то есть теперь уже, сказала… — Сомневаюсь, что она сама знает правду, своё болотце-пруд ей не покинуть, даже сруб не весь ей принадлежит. — Она не подпустила ко мне того болотного хмыря, — сладко зевая, промычал я. — Значит, придется ловить на живца, — хмуро подытожил Глеб, а я, свернувшись калачиком на диване в предбаннике — как же я люблю этот предмет мебели! — погрузился в сладкий сон без сновидений, чтобы утром проснуться от того, что кто-то пытается меня задушить.