На пути истинном

17 августа, 10:49       — Ты точно всё понял, неотёсанный чурбан? — послышался из глубины прихожей снова этот знакомый до боли высокий голос.       — Да-да…       Дверь громко хлопнула, оставляя меня наедине со студией. Честно говоря, постоянные её утренние нотации откровенно надоедают. Яёи, почему ты просто не можешь перестать быть такой… ведьмой? Я посмотрел в зеркало, отражение не вызвало положительных эмоций: красное пятно разливалось по щеке — след от смачной пощёчины. Ну и дела. Парень в зеркале попытался выдавить улыбку, но это не особо помогло. Возможно, Кикучи просто видела всегда во мне зло вселенского масштаба, и даже светлая краска для волос вкупе с безупречным стилем не смогли убедить её в обратном. Обычно на практике девушкам такое нравится.        В голове возник весьма расплывчатый образ той особы. Я не помнил точно, но что-то в ней было мрачное, странное. Вроде бы даже макияжем она не баловалась, туфлей на высокой платформе не носила. Это очень хорошо запомнилось. А вот лицо конкретно… увы. Перед глазами мелькали мушки, и намного легче казалось разглядеть именно их. Почему вчера мне повезло так знатно выпить чего-то крепкого? Ноги неуклюже понесли меня вперёд, на нашу эдакую кухню, что больше казалась тесной кладовкой. В воздухе витал аромат свежеприготовленных венских вафель. Возможно Кикучи и была всегда деспотичным тираном, но по части готовки я был готов обожествлять эту даму, пусть даже подкаблучником за это назовут, если на то пошло.       Рот продолжал упорно жевать немного остывшее кушанье с кленовым сиропом, а взгляд метался от стены к стене. Студия с самого начала была серой, строгой и больше напоминала бюджетное общежитие или подсобку, но мы, трое обитателей этого места, смогли превратить её во что-то большее, чем место для работы. Чем больше я думал об этом, тем больше внутри меня всё переполнялось восхищением и даже гордостью. Вот этот маленький диван в клеточку, который я выиграл в баккара* у бывшего однокурсника ещё года три назад. Вот и пара узких книжных шкафчиков, доверху заполненные книгами и журналами по музыке и звукозаписи, где, по словам некоторых случайных, так скажем, посетителей, затесались пара брошюр непотребного содержания. Конечно же, лучше будет не заводить эту тему с товарищами-коллегами, клянусь убрать все неподобающее прямо… завтра. Или на следующей неделе. Вот эти бирюзовые жалюзи, которые подарил студии наш хороший друг и спонсор. До сих пор искренне надеюсь, что не из жалости. Стены увешаны постерами и картинами в строго зелёной палитре — заслуга Яёи. Кто, как не она, скажет что-то вроде: «Это важно для успокоения нервов!»? Впрочем, никто особо с ней не спорил тогда. Всё равно, что Аканиши, что я — мы оба знаем, что это дело откровенно бесполезное.       Тарелка была пуста, а настроение медленно приходило в норму, несмотря на похмелье и привычные головные боли. За работу садиться точно не стоило, а вот какую-нибудь комедию посмотреть — запросто. Не думаю, что зелёные постеры сняли бы мне напряжение, даже если я сидел бы и пялился на них часами. Без обид, Кикучи.       Дисков было совсем немного, а пиратства на просторах интернета — ещё меньше. Выбор обстоял в пользу дискетного старья далёкой второй половины девяностых. До сих пор понятия не имею, откуда это взялось здесь, но что-то подсказывает, что руку к этому приложил Аканиши — знатный любитель антикварного хлама. Я фыркнул и взял коробку с заветным диском. Всё-таки как замечательно жить в двадцать первом веке! Вставил в дисковод что надо, и смотри, сколько душе угодно. По экрану побежали титры, заиграла задорная мелодия. На экране замелькало изображение какой-то улицы в неизвестном мне доселе глухом местечке. В этот момент на столике что-то нетерпеливо задребезжало, совершенно не в тему создавшейся атмосферы. Какому дьяволу понадобилось звонить мне в столь неподходящий момент?       Я лениво поднялся с дивана и взял в руку несносный мобильник. На дисплее высветился определитель: «Аясэ Масахиро». Вот же влип с утра пораньше.       — Алло, — попытался сказать я более-менее спокойным тоном.       — Здравствуй. Надеюсь, что не побеспокоил твой сон, — отчеканил холодный голос с иной стороны.       — Надейся. Цель твоего звонка, пап? — сразу перешёл к теме я, используя ненавистное своему отцу столь неформальное обращение. На другом конце линии послышался едва заметный, чуть удивлённый — как мне хотелось бы это видеть — вздох. Я попытался не обращать внимания на головную боль, отдающую в виски. Ни один звонок этого человека ещё не закончился хорошо.       — Кхем… Вчера одно из доверенных мне лиц сообщило о молодом человеке со светлыми волосами, находящемся в нетрезвом состоянии у территории «Шибуя 109*» примерно в десять часов вечера.       Я перевёл дыхание, пытаясь собрать все остатки самообладания. У отца слишком много цепных псов, готовых настучать, лишь бы только услышать лестное слово, или, что ещё весомее, вознаграждение.       — Поищите кого-нибудь ещё, ваши приметы подходят большинству фриков, что ошиваются на Шибуя.       — Без проблем, — неожиданно легко отозвался Аясэ-старший, что очень настораживало. — На следующей неделе у нас открывается филиал в Гонконге, там масса перспективных свободных вакансий. Я сообщил их представителю, что мы располагаем хорошим кандидатом на место…       — Не обессудьте, но нет, — прервал я его, явно не испытывая желания слушать дальше то, что слышу так часто.       — В любом случае, ты располагаешь неделей на размышления, и я с нетерпением жду момента, когда в тебе взыграет не только безосновательная упёртость, но и прагматичный голос разума, Хидэто.       Я инстинктивно дёрнулся — собственное имя из уст этого человека звучало жутко и отвратительно.       — Вы все знаете мой ответ. Смысла продолжать нет. Тем более, я занят, — встретился я взглядом с симпатичной девицей на экране телевизора, напевавшей какую-то старую мелодию.       — Что ж, ваше право, Аясэ-сан. Изволю откланяться, — вроде бы, завершал бессмысленный диалог Масахиро уже в официальном тоне — наверняка, он жутко злился — и, как только я собрался нажать на кнопку завершения звонка, из трубки послышалось: — Ах да, заберите в головном офисе своё удостоверение личности, что обронили вчера у «Шибуя 109», Аясэ-сан.       Гудки.       В голове всё перемешалось, а зрение потеряло фокусировку, уступая расплывчатым серовато-салатовым видам маленькой гостиной комнаты. Я рухнул на многострадальный диван, закрывая лицо руками, и пытался больше не совершать лишних движений. Навряд ли вчера это было просто пиво, о нет, это было что-то покрепче. В ушах звенело как на службе в католической церкви: протяжно и противно, на исключительно низких тонах. Веки изнутри горели огнём, будто угрожая сжечь глаза. Теперь желание прикоснуться к спиртному в ближайшее время угасало в десятки раз. Но чертовски повезло, что отец не стал снова выговаривать свои длинные нудные тирады по поводу образования. Хотя, готов поспорить на что угодно, что он не смирился. Настоящий офисный изверг. Тьфу, даже мысль одна об этом человеке какая-то мерзкая, неправильная.       Руки расцепились и теперь выполняли функцию подушки для головы. Девушка на экране поглядывала в мою зрительскую сторону украдкой. Чуть рыжеватые длиннющие волосы, маленькое личико, шифоновое голубое платье. Вдруг мне захотелось присвистнуть, совсем в духе героев старых американских сериалов. Вот же чертовка. Меня было сложно удивить подобной внешностью, но женскую красоту я всегда пытался оценить по достоинству. Кикучи раньше злилась из-за этого, но позиция моя тверда и непоколебима. Кто же виноват, как говорится, что в Японии предостаточно миловидных дам. Отчего-то голове возник образ Риэ — моей последней прекрасной подруги, что так неистово не разделяла эту свободолюбивую политику. Только вот почему теперь это меня так заботило? Обычно расставаться с упрямицами не составляло труда, а ещё чаще они сами осознавали своё положение. Я, наконец, смог выдавить из себя ухмылку. Ох уж эти дамы! Уходят одна за другой, несколько раз подряд мягко отказываясь идти на прогулку под предлогом плохого самочувствия или учёбы в университете. И лишь Нишимура Риэ смогла продержаться целых четыре месяца с таким вольнолюбивым человеком. Надо отдать должное, она была неплохим возбудителем для моей нервной системы.       В замке двери повернулся ключ. Я продолжал лежать неподвижно и попытался сделать сосредоточенное лицо. Конечно же, это совершенно не получалось. Послышались осторожные шаги.       «Какое облегчение!» — пронеслась в голове мысль. Что ж, такая манера ходить была лишь у одного человека, и я был несказанно рад, что это не Яёи. Дверь в гостиную тихо приоткрылась.       — Не знал, что тебе нравятся такие фильмы, — задумчиво произнёс Аканиши, взглянув на происходящее на экране.       Я фыркнул. Томоя довольно нечасто заглядывал к нам в последнее время, а потому не знал, что практически вся его коллекция старья была засмотрена до дыр. Он прошёл к письменному столу, взял маленький пульт и включил кондиционер, о котором я даже и не удосужился вспомнить этим утром. Агрегат был устаревший и верещал как вредный пьяный старик из Осаки, но, несомненно, отчасти всё ещё спасал нас троих от жары.       — Не знал, что заботливые медсестрички способны оставить тебя в покое на день, — отозвался я.       Томоя лишь шумно выдохнул и поправил:       — Это совсем не медсёстры.       — Неважно. Но сними бы ты эти старпёрские очки, эти дамочки и на шаг бы тебя не отпустили, — ехидно пробормотал я с искренне довольной лыбой.       Аканиши немного задевала эта тема, но обижаться на меня он никогда не решался. Может, трусость. Или, наоборот, мудрость.       — Мне того не нужно. И на следующей неделе я делаю всё как прежде. Даже всерьёз никто не воспринимает, кажется, из-за этого кошмара на голове.       Я состроил недовольную гримасу. Аканиши жутко шёл коричный цвет волос, и с ним он немного походил на среднестатистического модника этого района. На самом деле, причина покраски более прозаична, чем поиск стиля — он позорно проиграл мне в баккара на прошлой неделе и теперь ходил с крашеной шевелюрой в наказание. Хотя, с моей точки зрения, какое там уж наказание. Настоящая мука — это носить салатовые узкие брюки со спортивной полосатой олимпийкой целую неделю, знаем не понаслышке. После этого, чтобы не разрушать репутацию, я научился мастерски играть со ставками. Томоя лишь стал одним из тех, кто пал жертвой моего безупречного мастерства.       Аканиши сел за письменный стол и взялся читать учётную тетрадь, которую сам же мне вручил месяц назад и поручил вести. Как истинный знаток своего дела, он щепетильно относился к порядку в работе даже в самых мелких деталях. Не звукорежиссёр, а ходячий анализатор всего и вся. Впрочем, это качество мне нравилось в этом парне. Я частенько ловил себя на мысли, что с Яёи и Томоей мы непременно сможем достигнуть вершин в своём деле и осуществить более грандиозную, масштабную общую мечту. Но, возможно, эти двое не настолько были преисполнены чистого энтузиазма. Особенно учитывая обстоятельства, что вставляли нам палки в колёса. Я медленно потянулся, встал с дивана и подошёл к окну. По улице бродили беззаботные студенты, скучные саларимены*, разноцветные фрики, иногда — туристы. За углом виднелись торговые центры со своими яркими неоновыми вывесками, завлекающие всех, кого ни попадя. Даже при работающем старичке-кондиционере можно было услышать звуки оживлённой улицы. Я неспешно перевёл взгляд на Аканиши.       — Как оно там? Что нового говорят? — слетели с губ вопросы, возникавшие у меня в сознании при одном только взгляде на старого приятеля.       Томоя делал вид, что до сих пор усердно читает, но взгляд его вперился ровно в середину страницы и был неподвижен.       — Пока что нет планов на… вмешательство, беспокоиться не о чем.       Всё-таки, наверное, он прав. Не такой человек, чтобы сидеть и врать без причин. Я искренне надеялся на лучший исход, ведь кто-то должен оставаться оптимистом, не так ли?       — Кхем, ну… эм, это хорошо звучит. Не хотелось бы сейчас лишних проблем… — неловко пробормотал я, чувствуя себя идиотом.       — Он тебе снова звонил, да? — сразу смекнул Аканиши, всегда отличавшийся необыкновенной проницательностью.       — Было дело. Но в этот раз без разговоров про университеты. У него моё удостоверение личности.       Голос звучал вяло и пессимистично. Ещё бы — наведываться в главный офис к этому отвратительному человеку по любому поводу было бы не очень приятно, и притом это весьма мягко сказано.       — Вот как. Нишимура звонила мне.       Я громко чертыхнулся и руки сами сжались в кулаки.       — Когда… Когда она успела взять все ваши номера?!       Аканиши улыбнулся одними уголками губ, наверное, вспомнив что-то, что было известно лишь ему одному — раздражающая меня привычка.       — Некоторые люди очень мобильны и изворотливы, а вкупе с наглостью вообще делают невероятные вещи. Может, разберёшься с ней, а я заберу удостоверение из офиса? Твоя пассия немного… надоедлива.       Я ожидал услышать это от Томои. Это было надёжной схемой, проверенной уже несколько раз: Аканиши забирал нужное мне в офисе, чтобы мне не пришлось сталкиваться с отцом, а я делал что-либо взамен. Мне безумно нравилось в этом парне то, что слишком многого он особо никогда не просил. Кажется, в офисе его знала вся охрана и, порой, отдельно взятые личности подшучивали над ним. Что-то вроде: «О, смотри, вон тот мальчик на побегушках у младшего Аясэ!». Хоть и «мальчик» был на четыре года старше меня. Но раз Аканиши не беспокоился по такому поводу, то и мне подавно смысла париться не было.       — По рукам. Но к трём часам мне нужно моё удостоверение, смекаешь?       — А ты сделаешь так, чтобы к трём часам мой номер уже был стёрт из телефона Нишимуры-сан, — парировал мой приятель.       — Идёт.       Часы показывали уже ровно полдень. Я вздохнул и взял мобильник в руку. Риэ всегда очень любила выспаться в законный выходной, это я точно помнил.       «В два часа дня у «Шибуя 109»?       Хидэто. »       Как и помнил, что долгих вступлений эта девушка не приветствовала.       Спустя две минуты телефон завибрировал, сообщая о входящем звонке. Пришлось перевести дыхание, чтобы набраться как можно больше уверенности. Дамы любят уверенных. И не любят, на самом деле, когда их побаиваются.       — Доброе утречко, Риэ-чан!..

***

      Мама была невероятно красивой. Я мало помнил то, что происходило со мной в далёком детстве, будто воспоминания подтёрли большим ластиком, но маму я помнил очень хорошо. Эти ямочки на щеках, эти шелковистые каштановые волосы, длинные лёгкие платья, напоминающие наряды ангелов. Помню, как она улыбалась, когда видела, что я радуюсь новой игрушке. Как она смеялась, когда я рассказывал ей совершенно несмешную шутку, подхваченную в школе от сверстников. Как она целовала меня в лоб перед сном, чтобы мне лучше спалось. Для меня она была солнцем, что освещало и скрашивало будни в семье. Когда-то я видел, что и отец смеялся вместе с ней, целовал её ладони и заставлял её щёки пылать, как у маленькой девочки. Мы сидели вместе в этой большой гостиной перед камином и чистили мандарины, наши руки пахли цитрусовыми корками, а на лицах светилось неподдельное счастье. Это было настолько хорошо, что иногда мне кажется, что это было не более, чем сном, и в моём детстве не могло быть настолько замечательных моментов. Ну не могло всё так резко перемениться, навряд ли даже сама Судьба способна на это. Скорее всего, всё изначально было так, как оно есть сейчас, а я был всего лишь слишком восторженным ребёнком.       И всё же… я почему-то всё равно продолжал верить где-то в глубине души, что чувствовал запах мандаринов и видел тёплые улыбки тогда, давно, в том доме, в той гостиной.

***

      — Твой звонок был несколько неожиданным, — призналась Риэ мне, но при этом взгляд её предпочитал не встречаться с моим.       — Ну же, я не настолько ужасен, как ты думаешь, — состроил я обиженную мину, специально смотря на её лицо. Вызвать жалость или засмущать — это самая идеальная стратегия, которая всегда отменно работала.       Она сидела напротив меня и поглощала заказанный мною фруктовый чизкейк. Я наблюдал, как тарелка постепенно опустошается и медленно пропадает с неё десерт с воздушным рисом, грушами и кусочком мандарина, забывая про свою чашку с эспрессо. За соседними столиками сидела громкая компания школьниц старшей школы. У каждой юбки были непозволительно коротки, а волосы слишком небрежно уложены. Навряд ли подобного типа дама смогла бы оказаться со мной на примирительной встрече.       — Значит, ты всё хорошо обдумал, говоришь. Нишимура аккуратно промокнула губы салфеткой и, едва прикоснувшись к чашке с латте, отдёрнула руку. Слишком горячо.       — Да-да, я каюсь и постараюсь исправиться, серьёзно. Даю слово Аясэ, — вдохновенно сказал я, сам даже не зная, ляпнул ли это для пафосности или по-настоящему искренне.       — Верится слабо, — усомнилась девушка, скрестив руки на груди и насупившись.       — Ах, ну и что мне сделать, чтобы ты, о прекрасная дева, мне поверила? — театрально воскликнул я, цитируя обращение из какой-то старой пьесы, что попалась под руку на днях.       Риэ старательно делала вид, что ей нет дела до того, что я говорю. Неужели существуют женщины, что не падки на такого рода комплименты? Быть не может. Наверное, недостаточно проникновенно я нынче говорю. Ну, не выспался, извините вашего покорного слугу. Кикучи просто слишком мастерски срабатывает как будильник.       Я сидел и считал секунды, выгадывая, насколько скверна ситуация. И, как оказалось, степень тяжести оной тянула на пятьдесят восемь секунд.       — Закажи мороженое. То, что с киви и шоколадной крошкой, — наконец выдавила из себя Нишимура, и с каждой секундой на её лице расцветала улыбка триумфатора. Кому, как не мне, было знать, что она так любит сладкое и ещё больше любит только, чтобы это сладкое досталось бы ей без собственных затрат.       — Идёт, — улыбнулся в ответ я.       В отражении зеркала, что находилось в нескольких метрах от Риэ, улыбка выглядела хищной.       Зачем я делал всё это? Зачем было гоняться за эгоисткой, что не разделяла моих взглядов на жизнь? Такое со мной было впервые. Может, это инстинкт охотника, который жаждет нагнать изворотливую и неподатливую жертву? Может, интерес коллекционера, что нашёл редкий экземпляр? Вопросов было в разы больше, чем ответов, но я пытался выбросить сомнения из дурной головы и просто наслаждаться размеренным темпом собственной жизни. Идти вперёд без беспокойства, что камень с дороги поцарапает подошву ботинок, и красить стены студии в светло-бежевый цвет, не концентрируя внимания на трещинки в стене у самого пола.       Нишимура пообещала, что больше не побеспокоит замкнутого Аканиши ради того, чтобы достучаться до меня. Он будет весьма рад этому. А я буду рад, если эта своевольная особа не будет появляться там, куда её не звали. Как-то раз она заходила в студию, пока там были только Томоя и Яёи, и с тех пор я инстинктивно ищу что-то, к чему она могла прикасаться своими изящными девичьими пальчиками и оставить едва уловимый аромат земляничных духов. Настоящая паранойя, мучительная, но даже приятная. Да, возможно я медленно сходил с ума. И самое ужасное заключалось в том, что это доставляло мне настоящее удовольствие.       Мы распрощались там же, где и встретились. Она помахала рукой и тотчас слилась с толпой, точно встал на место недостающий пазл в детской пёстрой мозайке. Я стоял на месте, чувствуя, что должен уже возвращаться, но ноги будто оцепенели. Наваждение было недолгим. Оно благополучно развеялось ровно через пятьдесят восемь секунд.

***

      Её уход был, наверное, самой болезненной вещью в моём детстве. Мама начала собирать свои платья, резко складывая их и небрежно закидывая в чемоданы, будто это был ничтожный мусор. Она не отвечала на какие-либо вопросы и мне осталось лишь только сдаться и наблюдать, как одним важным человеком в моей жизни становится меньше. Причины я узнал несколько позже, но даже сейчас они не столь кажутся важными, как сам факт того, что произошло. Я помнил её лицо, искажённое злостью — лицо, которого я не знал раньше.       Шли месяца, годы. Дом пустел. Нет, на тот момент отец не думал о переезде и никто не упаковывал мебель и пожитки. У дома исчезала душа. Дорогие обои начинали блекнуть в моих глазах, будто золотистые нити в них выцвели и, в конце концов, стали серыми, как небо за окном. Камин не согревал, даже если я закутывался в плед, сидя перед ним. Постель стала невыносимо жёсткой, холодной, шершавой, и приходилось спать в любой из свободных гостевых комнат или на старом футоне. Каждый год оставлял морщины на руках и лице отца. Постепенно и речь его стала надменной, сухой, ставшей столь мне ненавистной. Я перестал ужинать дома и предпочитал поглощать покупное бэнто у знакомых в их маленьких квартирках, по-чёрному втайне завидуя их полноценным и дружным, как мне казалось, семьям.       Затем — университет. Впрочем, несмотря на статус, он тоже не радовал меня. Помню, точно помню эту картину: иду по коридору, не замечая никого вокруг, и толкаю в сторону маленькую пухлую девушку. Бедняжка натыкается на какое-то препятствие и шумно падает, роняя свои тетради с конспектами. Потирает бок и пытается встать, опираясь на отбитые локти. Прежде чем успеваю опомниться, вижу свою руку, протянутую ей, и слышу собственный голос, чуть взволнованный:       — Извини, ты в порядке? — хотя вижу, что ни черта не в порядке.       — Мм… Да, пожалуй, — отвечает она, опираясь на мою руку и неуклюже приводя себя в вертикальное положение. Помогаю ей собрать тетради, она благодарит меня и уходит в другую сторону, не оборачиваясь. Я стою и всё ещё чувствую запах мандаринов, такой знакомый и навязчивый.       Помню, как стало неловко, стыдно. Несколько лет жить без совести и не замечать подобные пустяки было нормальным явлением для того Аясэ Хидэто, и теперь это представлялось неправильным, жутким, неестественно равнодушным. Через месяц я увидел эту девушку, раздающую с невозмутимым видом листовки возле «Шибуя 109»:       — А, я тебя помню! — снизошло озарение на неё, когда наши взгляды пересеклись.       В тот день мы вместе раздали всю кипу разноцветных бумажек, а я вернулся домой аж в два часа ночи, довольный, что приобрёл неплохого друга. Конечно же, девушка оказалась куда более громкой и прямолинейной особой, которая без зазрения совести могла сказать, как странно одета официантка в кафе или же искренне похвалить мой новый галстук. У неё было короткое, лаконичное имя. Девушку звали Яёи. Кикучи Яёи.

***

      Это было моим любимым числом. Каждый, кто мало-мальски меня знал, мог запросто угадать код разблокировки моего мобильника или ноутбука, а в нескольких модных заведениях этого района меня знали исключительно как «Мистер-Сотня-Плюс-Три-В-Квадрате». Гардероб состоял из вещей, купленных сами-знаете-где, да и при выборе помещения для студии, не буду лукавить, большую роль сыграло местоположение. Среди некоторых знакомых даже ходил слух, что от студии звукозаписи Аясэ до самого известного торгового центра Токио — ровно сто девять метров. Но, конечно же, это выдумки. Хотя иногда и самому так хотелось в них поверить.       Однако, теперь в голове возникал лишь образ Нишимуры. Впервые меня занесло в такие дебри взаимоотношений, и эмоции переполняли так, что хотелось тотчас сделать что-то глупое, нецелесообразное. Эмоции грозили вылиться в банальную истерику, но я ещё мог держать их под контролем. В отличие от мыслей. Те, в свою очередь, путались, как любят путаться провода от наушников. Её взгляд будто всё ещё пронизывал меня насквозь, но на этот раз я знал, что это не более, чем паранойя. Мы были близки, но вместе с тем и невообразимо далеко. Могли соприкоснуться пальцами в любой момент, почувствовать тепло друг друга, но не разглядеть эмоций в глазах и не понять слов, что слышим. Разница была маленькой, совсем прозрачной, но достаточной для того, чтобы поселить в моём сердце росток печали. Риэ жила в другом темпе. И отставала от меня ровно на пятьдесят одну секунду.       Если бы была такая возможность, я создал бы машину времени, чтобы все, кто мне был так дорог, могли жить в одном темпе, и нам не понадобилось бы ни одного лишнего мгновения, чтобы сгладить недопонимание. «Живущие в едином темпе находятся в гармонии» — так я всегда считал. Возможно, это всё отголоски идеалов отца, и чертовски горько осознавать это. Но…увы. Ничего не могу с собой поделать. Практически не было таких людей, которых я смог бы прочесть, как открытую книгу или текст на рекламном плакате, но на самом деле это одна из тех немногих вещей, которых моя сущность жадно желала всегда. Смотреть в глаза и видеть в них полёт мысли, эмоции, желания. Видеть настроение по одному только жесту или в точке в конце сообщения. Определять отношение к чему-либо по изгибам губ и бровей. Неужели все несчастные, живущие в быстром темпе, мечтают об этом также страстно и горячо, как об этом мечтал всегда я? И неужели… мы слишком много требуем?       Ноги не слушались и несли меня в противоположную от студии сторону, а голова отказывалась отдавать приказы непослушным конечностям. Случайные прохожие оборачивались в мою сторону и глазели так, будто лицезрели второе пришествие Христа, но до них мне дела особо не было. Ладонь нащупала что-то маленькое, чужеродное и холодное в кармане. Это оказался шарик от миниатюрной стальной кэндамы*, что подарила мне Кикучи на одном из минувших праздников, остальное от игрушки, должно быть, валялось где-то в студии. Я подбросил увесистый шарик и словил другой рукой. Ну вот, теперь и в клоуны податься можно. Шарик симпатично блестел, отполированный на славу своим, неизвестным мне, мастером. Рука положила предмет обратно в карман, дабы ненароком не выронить: впереди виднелась огромная беснующаяся толпа. Она представляла из себя просто разномастный сброд из пёстрых и несуразных отаку, которые, как я вовремя вспомнил, пришли на ивент какой-то знаменитой — как гласила не менее пёстрая реклама в интернете — поп-группы. С большой долей уверенности, что предстоящее событие никак меня не касается, я начал пробираться сквозь разноцветную массу фриков, желая увидеть другой конец улицы, но совершенно случайно взглянул в другую сторону. Там находился вход в здание, атакуемый полчищами фанатиков. Там, в этом полчище был кто-то знакомый. Изящные чёрные брови, овальное лицо, прямые волосы, собранные в высокий аккуратный хвост и неровная чёлка, заколотая сбоку заколкой в форме белого квадрата. Я метнулся в другую сторону, чтобы ненароком не встретиться с ней. Существуя бок о бок с такой суровой особой, как-то забываешь, что когда речь заходит о Сейлор Мун, собачках и новомодных группах, та превращается в существо, сравнимое разве что только с ребёнком в огромном магазине игрушек. Возможно, в одном из таких она и приобрела для меня абсолютно бесполезную тяжёлую кэндаму*. Фантазии её наверняка даже превосходили мои, а их реализация каждый раз оставалась загадкой, что не могло не настораживать.       Кое-как выбравшись из объятий толпы, я рванул за угол здания, благодаря Судьбу за то, что помогла сбежать от тиранши, что вполне могла бы соперничать по силе духа и громкости голоса с Аясэ Масахиро. Один, два, три. Собственные шаги звучали так, будто подошва ботинок касалась кусков пенопласта. Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь. Жёлтая вывеска массажного салона в проулке тихо трещала, лампочки в ней были уже на пределе. Семьдесят пять, семьдесят… Отсчитывать ровно сто девять секунд в экстренных ситуациях было для меня чем-то вроде вредной — ну, или не совсем вредной — привычки, но в этот раз, сбившись со счёта, я не стал начинать заново. К чёрту. День был только в разгаре, но успел уже огорошить меня по всем фронтам, на давая шанса на скорую реабилитацию. Ну что, Мистер-Сотня-Плюс-Три-В-Квадрате, уже не чувствуете себя героем мира сего? Как же так? Возможно, вы хотите реванша?       Правда была в том, что теперь я хотел только лишь выспаться на том самом любимом тесном диванчике в студии, что был выигран в баккара.       Он, казалось, уже совсем близко, только руку протяни. Улица принимала чуть более расплывчатые очертания, но это просто так терялась концентрация, ничего страшного, верно? Там, дома, стоит уже кружка горячего шоколада с зефиром, уже ждёт меня небольшой оранжевый плед из флиса, спокойствие, тишина-а-а…       — А…Аясэ!       В глазах помутнело, и я увидел небесное полотно. Такое белое, совсем как молоко. На его фоне девичья фигура в странной чёрной мешковатой одежде выглядела совсем глупо и безвкусно. Что за дурёха. Появляться на Шибуя в таком виде — совсем жуть. Я вспомнил её.       — Выглядишь ужасно, Шизука, — заметил я, игнорируя странный гул, что отдавался в ушах.       Девушка улыбнулась.       Стало немного теплее.