На пути истинном

      В этом доме были на редкость толстые стены, поэтому я никогда не слышала соседей, а они никогда не слышали меня. Именно поэтому я выбрала это непримечательное с виду место, но, как оказалось, ещё и довольно далёкое от работы. Зато никто не мог помешать моему безмятежному отдыху, здесь всегда было тихо и можно было сосредоточиться на своих мыслях. Сейчас лишь мой голос нарушал тишину в комнате. Я прижала телефон между плечом и головой, одновременно с этим пытаясь заклеить чуть порванную старую книгу.       — Да, у меня всё прекрасно, говорю же, пожалуйста, не волнуйся.       — Яёи-чан всегда была слишком самоуверенным ребёнком, — причитала женщина на том конце провода. Её своенравный характер всегда давал о себе знать каждый раз, когда мы разговаривали по телефону.       —  Мам, я уже давно не ребёнок, не забывай об этом, — мягко, но настойчиво говорила я, уже в который раз. На самом деле, я повторяла эту фразу каждый наш разговор, потому что все они между собой были схожи. Даже не так… Они были совсем одинаковые.       — Они задавят вас! Этот Токио такой небезопасный, а вы ещё и в серьёзный бизнес лезете… Лучше бы Яёи осталась здесь и была…       — Была менеджером среднего звена, мам? В глубинке, да? Не это ли ты снова хочешь сказать? — распалялась уж было я, но вовремя сменила тон на прежний, — Я уже много раз говорила, здесь всё замечательно, мне нет никакой нужды возвращаться. Пожалуйста, прошу тебя, хватит.       Ответа не последовало.       — Мам?       Из трубки послышались тихие всхлипы. Сердце застучало как бешеное.       — Мам… У тебя всё хорошо?       — Я…—  запнулась женщина — было заметно, как тяжело ей было подбирать слова, — Я лишь хочу, чтобы моя девочка вернулась домой.       — Я приеду, когда будет отпуск, обещаю, — осторожно пообещала я, стараясь добавить как можно больше заботливых ноток в голос.       Неожиданно, женщина усмехнулась, правда, без какой-либо радости.       — Старушка Аки совсем никудышная.       — Не смей называть себя старухой, — возмутилась я, — И моя мать лучшая. Всегда была, всегда будет. Возражения не принимаются.       — Как скажешь, — слишком легко согласилась мама, — Буду ждать тебя, дорогая, а сейчас, наверное, только отвлекаю тебя…       — Нет, нет! Ни в коем…       — Будь осторожна, Яёи-чан, я пойду, пожалуй, приберусь, — прозвенел её голос, и раздались гудки.       Я ощутила, как меня ловко обвели вокруг пальца.       Пальцы сжали корешок книги, и скотч неровно лёг на невинные тонкие странички. Эта женщина всегда была такой.

***

      — Кикучи, ты будешь справлять день рождения в рамэнной? *       Класс наполнился ехидным, противным смехом, похожим на склизкую, ползущую вокруг шеи змею. Моё лицо не выражало никаких эмоций, ведь только отдайся им, и это только усугубило бы всё. Вперёд вышел мальчик и взглянул на меня с насмешливым видом снизу-вверх. Он был не очень складен, суховат на вид и худощав, к тому же ростом природа обделила. Он нахмурился, и к большим, практически навыкате глазам опустились вплотную его густые и жирные, как гусеницы, брови.       — Тебе ничего не светит.       Я запомнила эту фразу. Хотя в тот момент даже не подозревала об этом.       Урок музыки был единственной отдушиной в моей школьной жизни. Сэнсэй заиграл на своём старом пианино, клавиши которого сильно пожелтели под натиском времени и, как бы это ни звучало — табака. Подходя к инструменту, я всегда чувствовала этот запах, не стираемый никакими известными средствами и химикатами. Но никому не говорила об этом. Кажется, никто и не задумывался о таких вещах. Мелодия тянулась плавно, текла как мёд, я могла почувствовать её сладость на кончике языка и её мягкость — на мочках ушей. И я пела. В тот момент я никогда не смотрела на окружающих, поэтому до самого выпуска из средней школы их лица в те моменты оставались для меня тайной. Но сэнсэй отвешивал похвалы моему голосу каждый раз, каждое занятие сопровождалось если не его тихими овациями, то точно его восхищённым… нет, пожирающим взглядом. Взглядом безумного. Как ни странно, я не чувствовала и тени смущения. Скорее всего, потому что сэнсэю был интересен только звук, который издавался из моего горла. Я видела в его зрачках страстное желание вырезать мои голосовые связки и держать их дома в бутыли, наполненной формалином, как ценный экземпляр коллекции.       Когда же песня заканчивалась… Всё вставало на круги своя. Глаза сэнсэя снова становились пустыми и скучными.       — Ну что, Кикучи, объявляю вас законными супругами, можете поцеловать невесту, — накинул Джиро — так звали этого несносного мальчишку —салфетку на крышку пианино, видимо, имея в виду свадебную фату.       Я не сразу заметила, что стою на месте и пялюсь на инструмент, когда занятие давным-давно закончилось.       — Иди к чёрту, — грубо ответила я, зная, что он может ещё наговорить, и громко хлопнула дверью, выходя из класса.       Знаете, у нас во дворе школы была старая массивная арка, сделанная из какого-то белого камня, внешне похожего на известняк. Её две опоры были сделаны в форме крепко затянутого толстенного жгута. И если остальным — по неизвестной причине — было неуютно находиться возле неё, то я всегда любила стоять под этой аркой. И вот, в очередной раз уединившись там, я взглянула вверх. Моё василькового оттенка небо увенчивали каменные узоры, и если посмотреть прищурившись, они походили на большие облачные скульптуры. Перекрученные опоры немного давили своей громоздкостью и формой, но мне было не привыкать находиться под давлением, тем более, в отличие от общества, арка всегда оставалась безмолвна и могла выслушать любой рассказ.       Так, каждый день я вплетала свои мысли, переживания и надежды в этот кусок камня, и твёрдо верила, что они оставались там, среди мощных колонн, найдя там своё пристанище.       Так я провела шесть долгих лет.

***

      Родители обычно являются для ребёнка главным мотиватором и направителем, не так ли? Так везде говорят. Но я никогда не могла полностью осмыслить эту фразу, она для меня была совсем чужой. Отец ушёл от нас, когда я была совсем маленькой — я практически не могла вспомнить его лица, и поэтому даже не могла как следует злиться на этого человека. Мама, кажется, любила его практически так, как любила меня. По её рассказам он был писаным красавцем: чёрные густые волосы, изящные скулы, острый пронзительный взгляд, а ещё губы, будто бы вылепленные искусным скульптором. Даже после его ухода, мама никогда не говорила об этом человеке с резкостью, она лелеяла его имя на своих устах и расплывалась в наивной девичьей улыбке. Я рада была видеть её такой, правда, но… Когда я стала чуть старше, очень хотелось сказать ей, какая же она всё-таки круглая дура. Отец ушёл, оставив её с двумя детьми и без йены в кармане, а она строила такое влюблённое лицо. Возможно, это во мне с годами просто умирала любая тяга к романтизму и его место потихоньку занимала прагматичность. Впрочем, далеко не отец был настоящей бедой.       Моя мать всегда любила меня, любила сильно, одаривала вниманием больше, чем кто-либо ещё, пеклась и беспокоилась по поводу каждой мелочи. Даже несмотря на её плачевное материальное положение, я ни в чём не нуждалась и даже могла сходить в караоке с братом раз в пару месяцев. Те девочки в школе, что нормально относились ко мне и хоть раз видели её, говорили, что немножко завидуют. Но чем взрослее я становилась, тем всё больше понимала масштабы беды. Знала ли мать о школьных унижениях? Да, она знала. Но сейчас, когда я вспоминаю это время, думаю, что лучше бы она никогда об этом не догадывалась.       Для Кикучи Акико Яёи-чан всегда была маленькой нежной мямлей. В её глазах, с её точки зрения, её угнетённая и загнанная по углам дочь целыми сутками нуждалась в ласке и опеке настолько сильно, что не смогла бы и самостоятельно завязать шарфик. Скорее всего, Акико и не подозревала, что завязывая дочери его каждый раз, она всё больше сдавливала тонкую шейку и чуть ли не полностью перекрывала доступ к кислороду. Яёи-чан не сможет победить в соревновании по игре в го, и её ещё больше будут дразнить. Яёи-чан не поедет в аквапарк, потому что неуклюже плавает. Яёи-чан не может ехать в поездку куда-либо, потому что непременно потеряется. Яёи-чан не сможет этого сделать.       «Тебе ничего не светит»       В моей голове голос Джиро на глазах приобретал другой тембр, становился менее угловатым и приобретал несколько визгливых ноток, и, в конечном итоге, уже какой год эту фразу в моей голове произносила эта женщина, Кикучи Акико.       Как уже вполне очевидно, у нашей семьи не было средств, чтобы я могла оплачивать хороший колледж или университет. Мать твердила, что такой милашке, как я, не нужно высшее образование, чтобы пойти работать в фирму, например, секретарём. Но стоит ли говорить, что подобные перспективы, мягко говоря, не устраивали меня? Брат, будучи на десять лет старше, был по натуре весьма удачливым человеком и смог даже со своей далеко не престижной «корочкой» устроиться в небольшую компанию в родном городе, и потому мать всегда брала его в пример мне, будто его заслуги меня восхищали или хотя бы мало-мальски интересовали.       И я начала готовиться.       Всю старшую школу, все мучительных три года я не расставалась с пособиями, строила из них башни, и окружала себя этой тонной книг и аудиоматериалов. Они с каждым днём всё больше становились похожи на огромные замки, крепости. Когда мама заходила в комнату, она видела большой бумажный город, за стенами которого на полу сидела я, сгорбившись над исписанными, будто сумасшедшим учёным, тетрадями. Мне приходилось ходить в школу пешком и очень рано для этого вставать — деньги, рассчитанные на проезд, тратились на мелкую канцелярию. Конечно же, мать не знала об этом, иначе бы закатила истерику. Брат, вероятно, догадывался о моих планах, но, благо, уважал стремления своей младшей сестрёнки. Поэтому, как бы я ни злилась, когда мать начинала сравнивать нас, конкретно на него зла держать никак не получалось.       Так проходили мои тяжёлые и насыщенные деньки в то время. Но был один момент, который изменил будни нашей семьи.       На последнем году старшей школы, когда я завершала свою усиленную подготовку, мама заболела.       Поначалу мы не придали большого значения этому, потому что она всего лишь отличалась болезненной бледностью, быстро слабела и иногда ненамного повышалась температура — обыкновенные симптомы простуды или вроде того, разве нет? Да ничего особенного. Так мы думали и надеялись просто переждать. Но шли дни, но болезнь не уходила, у мамы не было аппетита, и она быстро теряла в весе. Она надоедала нам, по десять раз на дню вереща, как у неё несносно жужжат «пчёлы» в голове. Иногда мне хотелось стукнуть её, чтобы замолчала и не мешала никому заниматься делами. Но через некоторое время она всё же прошла обследование, хоть и долго сопротивлялась — мол, очень уж дорого. У меня до сих пор стоит в глазах картина, как врач за стеклянной дверью говорит что-то матери, а у неё не лице лишь будто застывшая каменная маска, белая как снег. Впрочем, на самом деле лейкоз — не такой уж и редкий диагноз. Правда, легче от этого не особо становится.       Следующие месяцы прошли словно в тумане, но я помню, как брат взял отпуск, чтобы помогать матери. Брат, который настолько пёкся о работе, что работал как каторжник и обещал не брать отпуск ближайшие два года — решился на это без лишних раздумий. Тогда я взглянула на него совсем другими глазами. Что я делала в это время? Да ничего. Я металась между желанием помогать матери и своей подготовкой к поступлению, и в итоге просто никчёмно мешалась под ногами. Мама прошла курс химиотерапии, но её кошелёк уже не мог потянуть трансплантацию костного мозга. Я не могла ни на что повлиять, кроме как продолжать делать то же самое, что и раньше. Но не думайте, что мы были слишком подавлены. Я помню, как мы шутили насчёт коллекции маминых париков, которые она взяла в аренду, пока снова медленно росли её настоящие волосы. Она была похожа в них то на американскую рок-звезду восьмидесятых, то на ведущую утренней передачи, то на библиотекаршу или ещё кого-нибудь. В итоге, пока брат вкалывал без выходных на работе, откладывая деньги на операцию, я составляла маме компанию.       Параллельно я всё-таки сдала выпускные и вступительные экзамены, заткнув за пояс многих сверстников, и, пожалуй, это единственное действительно стоящее, что я сделала тогда. Как ни крути, но не обременять семью лишними расходами в виде университета — максимально возможная вещь, которая была по плечу обыкновенной старшекласснице. Со своими результатами я смогла поступить в знаменитый Токийский Университет и даже получить стопроцентную скидку на обучение как студенту с выдающимися способностями. Но всё же было одно «но». Мама не была рада этому. Она злилась, что я не стала поступать в местный занюханный колледж, а отправилась сразу в Токио, что всегда пугал её — обычную деревенскую простушку. Она никак не верила, что я своими силами сделала это, даже пыталась строить немыслимые теории, вроде существования моего романа с деканом или президентом университета. Каждый раз я прилагала ужасные усилия, чтобы не накричать на неё. Для успешной ремиссии маме необходимо было снизить уровень стресса в своей повседневной жизни, и мои крики сделали бы ей только хуже.       Я поступила на факультет биоинформатики. С самого детства я была технарём до мозга костей и с лёгкостью тянула университетскую программу, но, как ни странно, она же меня и ни капли не интересовала.       Сидя в аудитории, я слушала, как тикают часики, какой звук получается, когда мел соприкасается с доской, какой ритм отбивает своими пальцами по парте девчонка за спиной, я жадно впитывала эти звуки, как бумажная салфетка впитывает воду, пролитую на столе. Думала, а какая мелодия получится, если повысить частотность того звука и если сделать звонче этот, как будут сочетаться они между собой и сколько переключателей понадобится, чтобы добиться гармонии. Иногда даже голоса преподавателей воспринимались как отдельные мелодии, а вот слова в такие моменты различить было очень трудно. Поэтому, честно говоря, я прослыла немного невнимательной студенткой. В целом, студенческие деньки были куда легче, чем школьные, потому что я отвоевала некоторую относительную свободу. Но по-настоящему я почувствовала себя человеком лишь после одного случайного знакомства.       Он представился как Аясэ.       Дурной парнишка без манер и какой-либо серьёзности в голове, бабник, гуляка на грани норм. Совершенно придурочный с первого взгляда, да и со второго тоже. Бог знает вообще, почему мы сдружились, настолько разные и по характеру, и по манерам, и по социальному положению. Он вечно таскался по барам, цеплял девчонок и менял бедняжек как перчатки. Его выперли из университета на половине третьего курса за прогулы, хотя сам Аясэ всегда говорил, что ушёл оттуда самовольно. Правда, я могу с уверенностью сказать, что он мог бы сделать это — настолько пусто и уныло было в его глазах при вопросах об учёбе. Вроде бы Хидэ учился на каком-то экономическом отделении, если меня не подводит память, но вы просто представьте такого человека в строгом костюме среди документов в каком-нибудь сером офисе — и умрёте от безудержного хохота. Глядя сейчас на него, я рада, что он не пошёл по этой стезе дальше, иначе было бы уже слишком печальное зрелище. На последнем курсе меня настигла паника. Иметь диплом Токийского Университета — большое достижение, и меня могла бы с руками оторвать практически любая компания.       Но я сомневалась.       По выходным я виделась с Аясэ и понимала, что что-то упускаю. Он просаживал мелочь в автоматах с игрушками, совсем как дитё малое, и рассказывал о своих планах с по-настоящему горящими глазами. Он, неотёсанный чурбан, без образования, без подобающей серьёзности, собственного нормального жилья, дикий, как неприрученный зверь — светился от счастья. Прежде, чем я это осознала, я вглядывалась в блики в его восторженных глазах каждый раз, когда он рассказывал о своей студии, которую на тот момент только обустраивал. Это не были глаза ребёнка. В этой восторженности не было мелких, как фейерверк, искр, но там был настоящий огонь, который разгорался и выжигал всё, что встанет на его пути. Аясэ в самом деле не был глупцом. Тогда, когда я поняла всё это, настал переломный момент.       Это было чертовски трудное решение, но я не стала искать работу по специальности, вызвав тем самым шквал возмущения своей семьи. Брат, обычно до невозможности спокойный, кричал в трубку, требуя перестать тревожить мать. В-общем то, до неё трубка не дошла, и я благодарила Бога, что не пришлось слушать её истерики, или крик, или рыдание. Или всё сразу. Наверняка для них было немыслимо, что Яёи-чан непомерным трудом смогла закончить практически с отличием лучший университет Японии, но осознанно спускала свой престижный диплом в унитаз.       Сразу после выпуска я сняла квартиру на деньги, которые заработала подработками, будучи студенткой. Она была далековато от студии, но цена хотя бы не так сильно кусалась. Я стала звукоинженером в студии Хидэто. Мне действительно понравилось это дело, и вот уже сейчас я не мыслю, как жила бы бесцветно и блёкло, если родилась бы тихой послушной дочерью. Как странно, да? Такое вроде бы хорошее выражение из моих уст звучит так неправильно.       Тем не менее, я рада. Я хочу быть здесь, продвигать студию всеми своими силами, заниматься любимым делом и, в конце концов, стать настолько успешной, что даже мать наконец-то признала, что Кикучи Яёи может это сделать.       Огонь внутри зрачков Аясэ смог пробудить и распалить мой собственный, о существовании которого я раньше и не догадывалась. Правда, благодарность благодарностью, но показывать этого ему особо никогда не собиралась, а то расслабится и вечно будет надеяться на чью-то помощь. Всё же, думаю, ему от меня тоже есть чему поучиться.       Мои воспоминания прервали глуховатые стуки в дверь.       Такие пустоватые и немного мягкие. Такой звук можно было бы использовать вместо ударных к какому-нибудь новому саундтреку.       — Да? Кто…— начала говорить я, попутно осторожно отворяя дверь.       — Медведь с Ничаннэру, похож? — беззлобно огрызнулся Томоя и сделал с серьёзнейшим лицом подобающую позу.*       Даже несмотря на попытку пошутить, он всё равно во всех смыслах выглядел несколько потрёпанным. Дождевик его вывернулся практически наизнанку, а потому с промокшей одежды текли целые ручейки. Парень не был печальным, скорее очень уставшим.       — Аканиши, да как тебя угораздило то так? — воскликнула я.       — Угадай, кому понадобилось посылать меня в очередной раз, — бурчал себе под нос Томоя, точно как старикан.       — Пройди сюда, Томотан, — указала я ему на место, где постелила резиновый коврик, — Нечего на пороге стоять.       Аканиши послушно встал на место и снял ботинки.       — Извините за беспокойство.       Его крашеные волосы прилипли ко лбу, а одежда — к телу. Правда, к сожалению, сухой мужской одежды на смену у меня дома не водилось.       — Что он выдумал на этот раз? — вздохнула я, закрывая дверь.       — Ну, вообще нужно было забрать его удостоверение личности, потому что как обычно он шлялся по Шибуя и… Ну, возможно ты не хуже меня это всё знаешь, Яёи. Но пока я ездил за этим, Аясэ куда-то укатил с моими ключами от студии, да ещё и трубку не берёт.       — И теперь ты хочешь взять мои ключи? — не поняла я, к чему клонит Аканиши.       — Чёрта с два я снова туда мотаться буду. Я просто оставлю удостоверение тебе, потому что завтра ты будешь в студии, — невозмутимо ответил Томоя.       Я кивнула в ответ.       Этот наш третий коллега — один из углов идеального треугольника — давно не появлялся в студии, и потому я иногда беспокоилась. Но на самом деле я мало знала об этом человеке. Но я помню то интересное время, когда наш дуэт с Аясэ перерос в трио.       В действительности, наш первый заказ был нелеп и плохо оплатился. Не буду называть сумм, но услышь бы вы их, тотчас назвали бы нас придурками. Тем не менее, мы были счастливы тогда чему угодно и чуть ли не прыгали от радости, когда получили его. Аканиши Томоя тогда работал механиком на мелкой киностудии и также подрабатывал тем, что составлял подробные планы некоторых низкорейтинговых передач. Студия была на грани банкротства, и поэтому им пришлось обратиться за записью нескольких простеньких треков к нам, совсем зелёным в этом бизнесе новичкам. Рассудительный Томоя, честно говоря, даже и не смотрел в нашу сторону. Наверное, считал нас детьми-дилетантами, к тому же известная семья Аясэ сделала Хидэ не самую лучшую славу: в глазах посторонних он был просто избалованным мальчиком от богатого папочки. Тогда мы старались не зацикливаться на этом, и просто выполняли свою работу, часами сидели и обрабатывали дорожки, чтобы они стали чем-то большим, как кусок металла в руках мастера постепенно становится острым охотничьим ножом. Томоя присутствовал в киностудии в тот момент, когда заказчики слушали свои долгожданные треки. На самом деле эти аферисты серьёзно придирались к качеству материала просто для того, чтобы свести цену чуть ли не к нулю, но мы сошлись на чём-то между «ничего» и «почти ничего». Дальше мы плыли по течению и оттачивали навыки, закрывшись в студии как отчаянные домоседы-хикикомори*. В это время, как я узнала намного позднее, Томоя пытался заступиться за качество саундтреков нашего производства перед некоторыми особенно придирчивыми лицами, но успехом это не увенчалось. Но не думайте, что из-за такого пустяка он бросил свою прежнюю работу. Нет, он работал там до самого банкротства киностудии, впрочем, это произошло довольно скоро. Когда слух о разговорах Аканиши о наших материалах дошёл до Аясэ, у последнего чуть крышу не снесло. Я не знаю, что он наговорил бывшему механику, но тот, скрипя зубами, согласился присоединиться к нам на какое-то время. Сначала он мне казался немного высокомерным, но Томоя на самом деле оказался простым парнем с адекватной и твёрдой собственной точкой зрения и своим, отличным от нашего, как мне кажется, взглядом на мир.       — Наверное тяжело каждый раз мотаться в Ота*, да? Даже я бы уже не выдержал, — улыбнулся коллега, и отхлебнул чай из чашки.       На самом деле я не могла отпустить его в таком виде, и потому сказала, чтобы он посидел, согрелся и хотя бы немного обсох. Его кофта уже висела на старенькой сушилке, а сам       Аканиши по моей указке накинул на торс большое лиловое полотенце.       — Не знаю, я привыкла уже. К тому же, если я постоянно буду рядом и близко к студии, то… Сам понимаешь.       — Да-а-а, точно, — протянул Томоя с многозначительным видом, — Рано или поздно дети становятся самостоятельными.       Я промолчала.       Воздух немного пах ореховой карамелью. Не знаю почему, ведь я давно не готовила выпечку дома, да и даже чай — и тот без сахара пила.       Послышалась музыка, и я вновь вслушалась. Это была моя любимая песня.       — Яёи…       — Да? — захлопала ресницами я, вынырнув из нахлынувшего наваждения.       — Кажется, это тебе звонят.       Телефон разрывался от сильной вибрации и громкой энергичной мелодии. Руки схватили его, действуя нескольким быстрее, чем голова. На экране мелькал определитель. Звонил наш небезызвестный звукооператор.       — Если ты хотел послать за своими вещами и меня, то катись куда дальше, Аясэ. На том конце послышалась лёгкая усмешка. Вздумал шутить со мной?       — Томоя уже, видно, и с тобой связался, Яёи-чан.       Обращение отозвалось болезненным уколом где-то внутри и вспышкой раздражения.       — Можешь не возвращаться в студию завтра, потому что твоей недалёкой заднице настанет конец, — бранилась я.       — Моя недалёкая задница приняла это к сведению, капитан, — смеялся Хидэ, — А вообще я хотел сказать, что сегодня помирился с Риэ-чан, думаю, эта новость должна тебя бы обрадовать.       — Передай ей мои искренние соболезнования. Ты в студии?       — Нет, я встретил эту… Как её… Девчонка, которая была с Шинохарой в… Фуджи-Кью* кажется…       — Токио Доум Сити.       — Точняк. Шизука-чан, в-общем, — вспомнил он.       — И сейчас ты стоишь с ней? Где хотя бы? Надеюсь, ты не повёл девочку в казино, — поинтересовалась я.       — Нет и нет, я в каком-то торговом центре, но в отличие от неё, меня в пурикура* не впустили. Они потеряли такого красавчика, что удавились, если бы узнали.       Несложно было догадаться, что Хидэ шутил, да и позвонил чисто от скуки. Правда, оставалось загадкой, почему в такие моменты он звонил только мне, а не какой-нибудь своей пассии или вечно выпивающему приятелю по баккара.       Телефон резко запищал, уведомляя о входящем звонке по другой линии.       — Ладно, Аясэ, у меня дела. Учудишь что-нибудь снова…       — Ни слова более. Положись на меня, госпожа Лучший-Звукоинженер-В-Мире, — уверенно сказал Хидэ и через мгновение его линия замолкла. На входящий вызов не высвечивался ни один определитель. Я нажала на кнопку принятия вызова, озадаченная тем, кто бы это мог быть.       — Алло. Здравствуйте… Кикучи Яёи-сан?       Голос был женский, глубокий и немного грубый, но несколько смягчённый учтивой интонацией. Я сразу же представила, как этот голос мог бы исполнить басовые партии в какой-нибудь многоголосной величественной балладе.       — Здравствуйте, да, это я. Могу ли поинтересоваться, кто вы?       — Вас беспокоит Ямада Рёко, заместитель начальника пятого отдела в главном офисе лейбла Эймекс Мьюзик.       Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это звонили из офиса нашего последнего заказчика.       Эймекс Мьюзик были всего лишь маленькой малоизвестной пешкой в океане мощных музыкальных лейблов Японии, и держались они больше на раздутом чувстве собственного достоинства, чем на реальных достижениях. Тем не менее, для нас это был очень важный заказ, означавший принятие нашей студии звукозаписи как конкурентоспособной для лейблов и вообще любых более крупных заказчиков.       — Ах, да, заказанный материал уже дорабатывается и будет готов уже к началу следующей недели, если вы по этому поводу, все сроки соблюдены, как и оговорено, — не особо скрывая гордости, сказала я.       — На самом деле я беспокою вас по другому вопросу. На днях этот заказ был перенаправлен к другому исполнителю, поэтому, к сожалению, наша договорённость аннулируется.       Звук моего дыхания, оказывается, такой громкий. И слишком размеренный. Такой ритм не подойдёт для музыки. Сначала я подумала, что просто сплю, мне снится какой-то странный сон. Самый странный сон изо всех.       — А…а…       Ноги подкосились сами собой, и пришлось присесть на пол. Мозг не смог сразу воспринять эту информацию. Что только что мне сказали? Нет, не говорите ещё раз. Так не бывает. В голове заиграла практически завершённая композиция, которая должна была принести нам куда большее, чем просто деньги.       — За неустойку мы оставляем вам уплаченные за вашу работу пятьдесят процентов и приносим наши искренние извинения, — отчеканила женщина назубок заученную фразу. Слова не клеились между собой. Я не знала, как взглянуть на серьёзного и не терпящего поражений Аканиши, или как буду смотреть в глаза — эти горящие энтузиазмом и надеждой глаза —Хидэто.       — Кикучи-сан?       Я не смогла ничего толком сказать. Кроме одного слова.       — К-кто.       Это не звучало как вопрос. Я вложила всю тяжесть своего кома, что образовался в горле, в это небольшое слово, которое обрушилось в тихую паузу телефонного разговора. Но женщина явно сразу поняла о чём речь.       — Вэйл Рекордс.       — Спасибо.       Я нажала на кнопку завершения разговора прежде, чем женщина успела ещё что-либо сказать.       В комнате было слишком тихо. Настолько тихо, что это сводило с ума. В этой квартире не могла существовать музыка, она не заходила на эту территорию. Это единственное, почему я не могла прижиться здесь до конца.       Вэйл Рекордс начинали точно так, как начинали мы. Это была просто маленькая студия, которая со временем разрослась и стала крупной, с целым штатом сотрудников, обычно они готовили саундтреки для всяческих мультфильмов и, в общем то, уже давно не бедствовали. Почему им понадобилось брать заказ от занюханного Эймекс Мьюзик? На самом деле лишь раз этот вопрос промелькнул в моей голове.       Я сидела, обхватив руками колени, и у меня в голове возникали образы моих коллег, которые давно мне стали друзьями. Образы безликих людей, которые с улыбкой принесут в офис лейбла свой диск. А ещё образ женщины, которой уже под пятьдесят: небольшие морщинки вокруг круглых глаз, землистого оттенка кожа, беззлобная ухмылка, небольшой нос, тонкие брови и островатые скулы.       «Они задавят вас! Этот Токио такой небезопасный, а вы ещё и в серьёзный бизнес лезете…»       Её лицо становилось прозрачным, картинки сменялись одна за другой: Джиро накидывает развёрнутую салфетку на пианино, сэнсэй играет всем знакомую детскую песню, брат ухаживает за матерью, я на полу в компании учебников, дорога до старшей школы пешком, снова мама у доктора, у неё снова каменная маска на лице, идиотские кудрявые парики, взятые в аренду…       «Тебе ничего не светит»       У мамы совсем пропали морщины, кожа стала гладкой и более светлой, волосы стали прямыми, на них появилась белая квадратная заколка, лоб закрыла аккуратная чёлка, а скулы совсем пропали. Из невидимого зеркала впервые на меня смотрело моё отражение и осмеливалось сказать такое вслух.       Я вскочила с места, схватила кофту Аканиши и кинула её в сердцах владельцу.       — Яёи?       Томоя накинул вещь и аккуратно сложил верой и правдой послужившее ему полотенце.       — Мы… То есть я сейчас еду в студию.       Звукорежиссёр немного наклонил голову и подарил мне пронизывающий взгляд.       — Очень серьёзное дело?       — Очень.       Он вздохнул и потянулся, словно кот, который только проснулся в своей мягенькой корзинке.       — Тогда не обессудь, но я с тобой.       Я удивлённо подняла глаза, но не стала задавать лишних вопросов — тогда было явно не до них. Схватив некоторые вещи, мы закрыли квартиру и быстрым шагом вылетели на улицу. Снова зазвонил телефон, но теперь уже именно аппарат Аканиши. Он лишь бросил несколько сухих фраз про своё местоположение, но я быстро поняла, кто задавал вопросы. Взяв у него трубку, я бросила в неё:       — Хидэ, срочно в студию, собираемся через два часа ориентировочно, не позже.       Аясэ выдержал некоторую паузу, прежде чем задать последний вопрос. Кажется, он немного боялся ответа.       — Что происходит?       Я сконцентрировала всю свою злость в одной леденящей фразе, прежде чем завершить разговор.       — Вэйл Рекордс забрали наш лейбловый дебют.