Отправная точка

Неприязнь ко всему окружающему его была следствием неприязни всего окружающего к нему. Эрик Картман был настроен против всех. Все были настроены против Эрика Картмана. - Смотрите-ка, - чужой голос в, казалось, пустой классной комнате, был очень неожиданным. - Опять жрёшь не в столовой, жирдяй? За обладателем голоса стояла ещё пара-тройка ребят. Эрик потупил взгляд и нервно сглотнул. Он всегда молчал, когда понимал, что выхода нет. Снова переживать это опять и опять? Он чувствовал их мысли: однообразные, мерзкие, отвратительные. Каждый день одно и то же. Каждый день. С первого класса. На протяжении четырёх лет. - Правильно, ты и в столовую то не вместишься, - пара одноклассников с трудом подавляла смешки, - да и нельзя сыновьям шлюх есть рядом с приличными детьми. Эрик сжимал кулаки, лишь бы не сорваться, не послать их к чёртовой матери. Он думал, что не может быть виноват в том, как выглядит. Он думал, что не может быть виноват в том, какую профессию выбрала его мать. Он думал, что не может быть виноват в том, что все они ниже его, что только он удостоен уважения. И он знал, что стоит открыть ему рот, как тут же это примут за призыв к действию. Сбежать? Вряд ли удастся, но Эрик моментально встаёт и делает шаг в сторону приоткрытой двери, такой близкой, манящей, казавшейся единственным спасением. Но стоило мальчику сделать это, как его перехватывают и впечатывают в стену. Недоеденный обед оказался на полу. Дверь с противным скрежетом захлопнулась. Да, Эрик, не стоило и пытаться. Ты уже давно не детсадовец, чтобы сбежать, получив лишь оскорбительный комментарий в свой адрес, а потом нажаловаться воспитательнице. Эрик чувствовал спиной холод бетона. Мальчишка, который прижимал его к стене, был выше и сильнее Картмана, поэтому ему не составляло труда удерживать толстую тушку жертвы. Эрик замер в ожидании. - Вчера мы с ребятами сняли шлюху на ночь. И знаешь, кто это был? – в глазах у Эрика темнеет, когда чужие пальцы сжимают горло. – Мы трахали твою мамашу до утра, - весело подхватили другие ребята. Конечно, это не правда. Ведь так? - Отпусти меня, хер гребаный! – не выдерживает Эрик, когда воздуха в лёгких остаётся только на последние слова, когда нервы уже на пределе. Он болтает ногами, когда его чуть приподнимают над полом, пытается пнуть противника. Сколько раз он заставлял себя не сопротивляться? Раз десять? Двадцать? Больше? Эрика отпускают, и он с грохотом валится на пол, в живот тут же приходится удар. Боль, тошнота, понимание своей безысходности одолели Эрика. Он заходится в кашле, закрывается руками, старается свернуться в клубок, лишь бы не почувствовать этого снова. - Да что ты притворяешься? Ты ничего не мог почувствовать, тебя жир защищает, – теперь одноклассники, стоявшие в стороне, нависали над Эриком, теша своё самолюбие жалким зрелищем. Следующий удар, и Эрик почувствовал, как из носа полилась кровь. Рыдания сдавили грудь, вырываясь наружу с отборным потоком мата - Картман не смог их сдержать. Отвращение и насмешка вспыхивали ярким пламенем на лицах детей. Вот это забава – рыдающий беспомощный жирный мальчик, который захлёбывается в соплях и крови, проклиная всех и вся. Прекрасный источник веселья! С жалобным скрипом дверь приоткрылась. - Эй, вас там классуха звала. Ребята переглянулись и, к счастью Эрика, решили, что с него хватит: - Повезло тебе, жирдяй. Больше не будешь стучать на нас. Ты же усвоил наш урок? Эрик не ответил. Один из мальчишек замахнулся для нового удара. - Она сказала, что срочно, - не унимался стоящий у двери. - Ладно, хер с тобой. Когда обидчики ушли, мальчишка подбежал к Эрику и помог ему сесть. - Ты в порядке? Надо скорее уходить, я, естественно, соврал насчёт классухи. Картмана хватило только на то, чтобы поднять свой взгляд и рассмотреть своего спасителя: худощавый и жутко рыжий. От него Эрик не чувствовал вражды, и это его успокаивало. Незнакомец постарался поднять Картмана на ноги, оттереть кровь с лица, он даже смог, хоть и с большим трудом, довести мальчика до медпункта. - Кайл Брофловски, - представился рыжий. И Эрик понял, что, будь рядом с ним такой друг, его бы никто никогда не трогал. И уважал. Сильно уважал. И Картман запомнил Кайла, хоть больше никогда в школе не смог заговорить с ним. *** - Поросёночек, что ты делаешь? - Играю с кисой, мам, - Эрик прижимал к себе нервное пушистое животное, которое всем своим видом показывало, как хочет на свободу. - Хорошо, сладкий мой. Пойду приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое, а потом мамочка пойдёт на работу. Ты же большой мальчик, тебе уже 10 лет, ты можешь побыть один, без надзора дядюшки? Эрик улыбнулся. Дядюшка – это его ночной кошмар. Мальчик успокаивал себя – этот человек больше никогда не посадит его к себе на колени, не запустит руку ему между ног и не сделает больно, больше не будет тушить сигареты о руки, оставляя уродливые шрамы на долгие годы, угрожая расправой, если кто-то узнает. Разве что восстанет из могилы. Улыбка на лице мальчика стала шире: - Конечно, мам. Дверь захлопнулась. Мальчик сжимал кошку в объятиях сильнее, желая услышать жалобное мяуканье. - Хорошая киса. Когда я тебе доставляю боль, ты любишь меня сильнее. Это была его пятая кошка за последний год, и мать всегда удивлялась, куда они пропадают. Эрик знал, куда, но молчал. Это была его тайна. Иначе его не будут любить, ведь так? *** - Ты точно уверен, что нашёл это именно у Брофловски? Картман сжимал в одной руке пачку сырных шариков, а другой рукой протягивал журнал с обнаженной девушкой на обложке. - Да, мистер. И не только у него такое есть. Я думаю, это серьёзная проблема. Учитель, забрав у Эрика журнал, начал листать его. - Многие могут быть одержимы порнографией, - продолжил Картман, уплетая сырные шарики, - я думаю, стоит обратиться с этой проблемой к психологам, пока не поздно. - Да-да, - закивал учитель. – Да-да... - Мистер, вы точно меня поняли? Нормальным ребятам нельзя учиться рядом с такими детьми, – Эрик слизывал сырную приправу с пальцев. Учитель отложил журнал. - Что? А, да, Эрик, мы проведём тест по всей школе, никаких проблем. Сегодня Картман звучал более чем просто убедительно. *** - Где эти чёртовы результаты? – Эрик копался в ящиках учительского стола, перебирал папки с документацией. – Если я изменю результаты, мы будем вместе ходить к одному психологу. Вдвоём. Только я и мой Кайл. Кайл. Мой. *** - Что-что-что?! Какие ещё результаты? Мой бубочка не может ничем таким интересоваться! - Послушайте, миссис Брофловски, я знаю, это сложно принять, но… - Никаких «но»! Я уверена, что это всё друзья Кайла. Даже если им удалось как-то обойти тест, им тоже надо лечиться! Где этот сын Маршей? А его одноклассники? Эрик стоял за углом и слушал, понимая, что на этот раз он провалился. - Эй, это же тот жирный, который донёс на нас. Внутри Эрика всё сжалось от страха. Не просто провалился, а застрял в этом дерьме полностью. Всё повторяется опять? Однообразно, мерзко, отвратительно. *** Каждое утро он пересиливал себя, заставляя вернуться в реальность. Он трёт красные от недосыпа глаза. - Поросёночек, - размалёванная мадам, которую он называл своей матерью, протискивает в полуоткрытую дверь голову, - я уже вернулась с работы. А тебе пора на занятия, - нетрезвым и игривым голосом сообщает она. - Я не пойду на занятия. Сегодня они обещали сварить из меня мыло. - Никаких отговорок, поросёночек. - Я не поросёночек! Мне уже 19, мать твою, лет! – провыл парень, когда захлопнулась входная дверь. – И я всё равно никуда не пойду. Тем более, мне и некуда идти. Он завернулся в одеяло и уткнулся лицом в подушку. Окончив школу и поступив в колледж, Эрик Картман пробыл в новом для него коллективе от силы 4 дня. В школе с каждым годом всё было хуже и хуже. Стоило ему покинуть стены родной комнаты, так сразу что-то случалось. Поэтому, посетив один раз колледж только ради того, чтобы забрать документы без ведома матери, он проводил дневное время дома. Полежав ещё пару минут и интуитивно поняв, что мать уснула, Эрик поднялся с кровати и взглянул зеркало стоящего напротив шкафа, чтобы оценить свои повреждения. Ну, по его мнению, сегодня было всё не так уж и страшно: всего лишь один синяк на лице, распухший нос, кажется, не был сломан, недавний шов на опухшей губе не разошёлся. Картман, чтобы точно убедиться во всём, провёл рукой по свежему рубцу, проходящему от верхней губы к нижней, поковырял ногтём запёкшуюся кровь и успокоился: да, точно не разошёлся. - Удачно в магазин за хлебушком сходил, - он валится набок, прихватив с тумбочки рамку с фотографией рыжего мальчика, явно вырезанного из какого-то выпускного детского альбома, и плюшевую лягушку. Он часто так лежал в кровати, сжимая толстыми пальцами чужое фото, бормоча себе под нос что-то совсем безумное, понятное только ему и лягушонку. - Ты же любишь меня, лягушонок Клайд? – Эрик тянет за в тысячный раз пришитую лапу игрушки и улыбается, - любишь. И Кайл меня полюбит. Да, Клайд, я опять следил за ним, и незачем на меня так смотреть. *** Новый Орлеан – город возможностей, город свободы. Но Эрика Картмана он выводил из себя. Парень ненавидел дневной свет, шумные улицы кварталов за окном, местных жителей и приставучих приезжих. Он чувствовал себя обузой, он чувствовал себя никому не нужным, он чувствовал, что достоин любви окружающих. И он добивался её в ночном Французском квартале. Кошек в его жизни больше не было. Были только люди, омерзительные люди. И тёмный старый подвал.