Ржавчина

После этого случая Теодор попытался зажить своим привычном распорядком, но выходило скверно. Дела валились из рук, ничего не клеилось, а в голове крутились вопросы о недавнем черноволосом госте, который больше не появлялся. Теодор был уверен, что больше его никогда не увидит и особенно не грустил — жизнь в одиночестве приучила его обходиться компанией самого себя. Но любопытство жгло, а нарушенное тоскливое существование втайне желало встретить вора снова. Уверенность лесничего в том, что воришка исчез из этих мест не оправдалась. Рик вернулся через 5 дней после того случая. Снова был дождь. За его шумом Теодор явственно услышал, как над головой скрипнула чердачная половица и тихое чертыхание. Подниматься он не стал, позволяя Рику пережидать непогоду у себя ещё трижды, воровать немного еды и старательно, молчаливо делая вид, что ничего не замечает. За все такие ночёвки без спроса в его доме, он ни разу не столкнулся с вором лицом к лицу и не попытался его застать врасплох, специально оставляя еду там и сям и не убирая тёплую одежду с чердака. Затем всё прекратилось. В доме стояла тишина целую неделю. Теодор совсем было уверился, что вор наконец решил, куда и как ему улизнуть отсюда и больше не вернётся. Странное дело. Мысль об этом неожиданно засаднила где-то в груди, заиграла желваками, хмурила брови и выбивала из глотки вздохи. Наглый паршивец даже никак не попрощался. Теодор бранил себя за такие мысли, за слабость, за неясную печаль по вечерам. Он злился. «Всё это чушь собачья», – говорил себе он. – «Не возвращается и скатертью дорожка, слава Богу, я избавился от незваного гостя, можно вернуться к своим делам и больше не растрачивать продукты на неблагодарного сопляка». Но он вернулся. Озеро было чёрным и дрожало в ознобе от поступи дождя. Небо плотно укрылось низкими тучами и часто сверкало голубоватыми и белыми вспышками то где-то далеко, то совсем близко. Гром усиливался в горах и рёвом срывал камни вниз. Деревья стояли тёмными и сырыми, вода хлестала потоками с небес, заливая мир. Стояла ночь среди дня. Теодор укрыл брезентом посадки на огороде, крепко запер амбар с перепуганной скотиной, убрал со двора всё лишнее, накрыл дрова, одну небольшую вязанку забрав в дом ещё до того, как стихия разбушевалась. Заперев на засов заднюю дверь и закрыв все окна в доме, он пошёл закрывать главный вход и замер, только ухватившись за ручку. У черты леса, в отдалении, под огромной елью стоял он. Тот самый воришка без имени. Еле стоя на ногах, опирался на ствол. Было видно даже издалека, что его бьёт крупная дрожь. Теодор молча махнул ему и вор после секундных колебаний метнулся к нему, еле волоча ноги и спотыкаясь. Когда он подошёл, Теодор решительно схватил его за шиворот и втащил в дом, захлопнув за ним дверь и закрыл её на засов. Дерево вздрагивало от напора адского ветра. Лесничий развернулся к пришельцу. Чёрные длинные волосы Рика безжизненно и скомкано свисали мокрыми плетьми. Руки были исцарапаны. На лице виднелась здорово разбитая губа, из носа текла алая струйка смешиваясь с дождевой водой, кровоточила и рассечённая бровь. Тёмные глаза остро и молча смотрели на него со смешанным чувством угрюмой униженности и дерзости. Одежда на воришке прилипла к телу, была извалянной в грязи и изодрана. Босые ступни оставляли узкие и острые отпечатки на полу. Теодор не говоря ни слова смотрел, как натекает лужица воды на пол. Затем ушёл в другую комнату. Рик стоял, не зная куда приткнуться и что делать. Вскоре лесник вернулся. В руках он нёс сухую одежду. — Переодевайся. Великовато, да для тебя сейчас сойдёт. Рик метнул быстрый благодарный взгляд на своего спасителя и стал быстро стягивать с себя отсыревшую одежду. Теодор тем временем отвернулся и стал спокойно растапливать камин. Вскоре потянуло дымком и поленья стали потрескивать. Рик к тому времени одел штаны из крепкой ткани с мягкой и тёплой подкладкой, вязаные носки и свободную рубаху. Всё висело на нём мешком, но он был безмерно рад тому, что оделся в сухое. Мокрую одежду он собрал аккуратным кульком в руки и думал, куда её деть. Теодор поднялся, когда дрова хорошенько занялись и от камина начало веять теплом, развернулся и грубо забрал у него кулёк. Швырнул в ведро в углу. — Пойдёт на тряпки. Достал из погреба хороший кусок ледяного твёрдого мяса и подал Рику. — Приложи, сядь и жди. Рик не успел ничего ответить, как лесник снова скрылся в глубине дома. Он приложил мясо к разбитой брови, присел на краешек стула, который был поближе к огню и старался согреться, но дрожь никак не хотела уходить. Теодор вернулся с небольшим ящиком и поставил его на стол. Сел рядом с вором, достал из ящика всё необходимое и вылив на вату спирт, грубо развернул лицо пришельца к себе за подбородок и начал обрабатывать раны. Рик шипел, старался отбиться, но быстро умолк, почувствовав силу в руках и голосе, который произнёс: — Лучше не дёргайся. Когда кровь была остановлена и смыта, а раны обработаны, Теодор убрал прочь всё лишнее и начал готовить ужин. Рик, который до этого не произнёс ни слова, пристыженно сидел и смотрел, как лесник готовит кашу, жарит мясо и режет овощи. Когда соблазнительно потянуло от печи, рот вора наполнился слюной и живот свело судорогой, но он твёрдо решил про себя, что в этот раз от всего откажется. Лишь бы поскорее кончился чёртов дождь... Он кинул взгляд на пол и проговорил хрипло и тихо: — Я помою пол? Теодор, не поворачиваясь к нему, невозмутимо ответил: — Мой. Тряпки знаешь где. Швабра у окна. Вода в погребе. Рик расторопно вскочил, смочил свои бывшие шмотки в ледяной воде и кое-как намотав на швабру, неуклюже, но очень старательно и усердно начал мыть пол. Он вымыл его весь. Теодор молча и хмуро наблюдал за ним, попивая свежее молоко. Когда всё было закончено, черты лица его смягчились. Он хохотнул: — Ладно, сойдёт. Поставь всё как было. Рик стремглав всё вернул на место и снова тихонько сел поближе к огню. На душе стало чуть легче. Вскоре был готов ужин. Будет ли он есть у Рика никто не спрашивал. На стол было без слов поставлено два чугунка с дымящейся кашей, большая банка компота, две глиняные кружки, большая тарелка с овощами и хорошо прожаренное мясо на деревянных, обструганных и длинных палках. Теодор уселся на другом конце стола и начал деловито и размеренно есть. От запаха еды Рика замутило. Теодор наблюдал за ним минуты две и просто сказал: — Ешь. Рик поборолся с своей гордостью ещё несколько секунд и наконец набросился на всё, как и в первое своё появление здесь. Теодор больше не поднимал глаз от стола, спокойно жуя и усмехаясь в усы хрумканью и причмокиванью воришки. Когда поужинали, Рик наконец согрелся окончательно. Огонь в камине весело трещал о тепле. Теодор свалил посуду в ведро с водой и вышел на задний двор. Вечерело. Дождь кончился и всё дышало сыростью и прохладой, пробирающей до костей. Лесник кинул на мокрую скамью какую-то тряпицу, сел и закурил трубку, смотря на посветлевшее озеро и умытые горы. Когда вор, прислонившись к дверному косяку, смотрел на его спину, что-то поменялось в нём. Что-то больше никогда не станет в нём прежним. Столько добра он отродясь ни от кого не видел. Да ещё и задаром. В чём подвох? Да ни в чём. Скорее всего, бедный медведь такой же заблудший, как и он сам. Путешествуй или сиди на месте, а от одиночества никуда не сбежать, приходится таскаться с ним не на плечах, не на шее или руках, но где-то внутри, куда не проходит ни один солнечный луч. Размышляя об этом и смотря на одинокую фигуру, Рик поёжился от гуляющего холодного ветра. Было слышно как недалеко в загоне блеют овцы. От рыжей головы Теодора поднимался дым, будто она горела, как костёр. За ним открывался такой вид, что у любого захватило бы дух, даже у видавшего всякое вора. Только теперь, когда он никуда не спешил и не бежал, он смотрел на этот вид вместе с хозяином этого дома, вместе с этим угрюмым лесником, заросшим медведем, деревенщиной. Они были слишком разные, но смотрели в одну сторону и всё же, кажется, были в чём-то неуловимо схожи. Задумавшись обо всём этом, Рик вздрогнул, когда услышал голос от сидящей на скамье фигуры, которая даже не обернулась. Просто спокойно уронила: — Чердак — твой. Рик расценил это как сигнал к тому, что пора скрыться с глаз долой. Он отлип от косяка и бесшумно двинулся было к лестнице, как голос окликнул его: — Стой. Как тебя зовут? Через мгновенье вор беспечно бросил: — Зови меня Рик. Фигура кивнула, всё также не оборачиваясь. — Теодор. Меня зовут Теодор Линдхольм. И надолго умолкла. Она не обронила ни слова даже себе под нос, когда вор забрался на чердак. Молчала, когда он вскоре уснул. Не шевельнулась, когда на небо кто-то рассыпал горстями яркие звёзды. Пролетела ночная птица, встревожив крыльями влажный воздух и только тогда лесник хмуро прошептал, устало потерев глаза и поднимаясь со скамьи, чтобы уйти в дом: — Чёртов вор.