Ржавчина

С того дня Рик больше не уходил из дома в горах. Лето догорело и угасло, чтобы дать жизнь осенним пожарам. Зелёные склоны вокруг покрылись жёлтыми, рыжими и бордовыми проплешинами. Начало осени было мягким и ещё баловало теплом, но вскоре должны были начаться суровые холода. Ветер пел свои песни в коридорах камней, рябь озера бежала ему вслед, но неизменно оставалась в своих берегах. Небо упрямо не уступало голубые просторы стали туч. Теодор принялся проводить приготовления к зиме. Постепенно он приучал Рика к хозяйству и особенно с ним не церемонился, хоть тот как мог отлынивал, будучи явно не приученный к деревенскому труду. Но Теодор заставил его собрать урожай с огорода и выгнал однажды пасти овец, поплатившись за это двумя, однако много смеялся, наблюдая за новоявленным пастухом издалека. Рик терпел всё это, но когда Теодор объявил, что пора стричь овец, наотрез отказался. — Они брыкаются, как черти! — Хуже не будет, если получишь разок копытом по лбу. — Иди к дьяволу. Я к ним близко не подойду. Всё что угодно, только не это. — Всё что угодно? Ловлю тебя на слове, уговор? — Идёт. Пока Рик сидел во дворе под ласковым осенним солнцем и наблюдал за Теодором, тот выносил из хлева ловко связанных овец, клал на широкий стол и спокойно корнал их, сваливая шерсть в кучу. Руно он встряхивал и проворно скатывая в валики, бросал в большую корзину рядом. Когда с этим было покончено, он унёс корзину полную шерсти в дом и вернулся во двор, довольно потирая руки, хотя лицом старался не выдать своего предвкушения. Рик лениво развалился, подставляя лицо последним тёплым лучам. Заметив вставшего над ним Теодора, он нехотя поднялся: — Ну, что я там должен сделать опять? Объясняй и покончим с этим, я готов. Теодор вместо ответа протянул ему топор и ушёл в хлев. Рик удивлённо рассматривал тяжёлое оружие труда. Заметив вновь появившегося лесника с обстриженной и связанной овцой в руках, он изменился в лице. До него начало доходить. — Теодор? Что я должен делать? Еле заметно улыбаясь, лесничий водрузил блеющую овцу на стол и отошёл, сложив руки на груди. Кивком пригласил Рика к столу. Рик просипел: — И что теперь? — Убей её. — Что? Ну нет, мы так не договаривались... — Мы договаривались именно так. Всё что угодно. Давай. Забей её и потом мы её зажарим. Хочешь жрать — работай. — Чёрт тебя побери. Тебя и твоих чёртовых овец. Теодор невозмутимо наблюдал, как Рик подошёл к столу и думал как подступиться к туше на столе. Он посмотрел на топор в руке, снова на стол. Ухватил топорище двумя руками и снова замер. — Давай. Прямо по шее. С тебя не убудет. Услышав это, Рик метнул яростный взгляд на лесничего, потом выдохнул, вновь собрался. Широко расставив ноги, он занёс топор, на секунду замер с ним и, зажмурив глаза, рубанул. Овца ещё пуще заблеяла, вопреки его ожиданиям. Открыв глаза, он увидел, что попал только частью лезвия по ней, и лишь ранил её, а не убил. Перекрывая блеяние, Теодор заорал подбегая к столу: — Не жмурь глаза, идиот! Руби наверняка! Он твёрдо удерживал взбесившуюся овцу на месте, а Рик смотрел, как из раны на шее у той хлещет тёмно-багровая, почти чёрная кровь. Его замутило. — Ну же! – проорал Теодор, и вор решился. Занеся топор над головой ещё раз, он как можно быстрее опустил его, на этот раз не закрывая глаз. Лицо и одежда его тут же покрылись мелкими тёмными каплями крови. Попал он точно, острое лезвие перерубило шею и вошло в дерево стола. Рик тут же разжал топорище мокрыми руками и, отбежав прочь, вывернулся наизнанку. Теодор бесшумно усмехнулся и так же забрызганный кровью взял тушу и подвесил её на крюки на деревянной высокой раме в глубине двора. Вытащив топор из столешницы, он начал методично и твёрдой рукой разделывать тушу, отбрасывая куски в новую корзину подле и слушал натужные хрипы позади. Когда он обернулся, Рик шёл к нему побелевший, шатаясь, оттирая тыльной стороной ладони рот и всё ещё в крови. Теодор снял с плеча полотенце и бросил ему: — Посиди у воды. Рик кивнул и ушёл ничего не сказав, стараясь отдышаться и не смотреть на полуразделанную подвешенную тушу. Вскоре со двора потянуло жареным мясом. Теодор развёл костёр, прожаривая мясо и сидя на скамейке, попыхивая своей трубкой. Он наблюдал за одинокой фигурой, сидящей у самой воды спиной к нему и смотревшей куда-то вдаль. Волосы у Рика были взлохмаченные и мокрые — видимо он долго отмывался от брызг и ошмётков. «Бедняга. Такая жизнь не для него. Но разве мы выбираем себе жизнь и разве всегда всё зависит от нас самих? Люди говорят — судьба. Люди говорят — случай. А по-моему, всё это болтовня. Мутные слова для того, кто сначала клял всё на свете, а теперь всё на свете благодарит. Кто знает в жизни лишь одно наверняка: одиночество безжалостно в своём бесконечном течении. И бескрайне милосердно, когда отступает прочь. Перед судьбой ли, перед случаем, человеческой волей или ещё Бог знает перед чем — какая разница, когда важно лишь одно — одиночество ослабило хватку и ты смог наконец продохнуть. Зверь либо мёртв, либо жив — и он не задумывается из-за кого или благодаря кому. Он просто живёт и умирает». Теодор размышлял над всем этим, смотря туда же в наступающей тьме, куда и фигура у воды. Наконец, силуэт поднялся с земли, явно озябнув, и двинулся вверх по склону, голодно поглядывая на огонёк костра. Теодор проверил мясо. Почти готово.

***

На следующий день они сидели у самой воды, спустившись по склону к озеру и удили рыбу. — Ну и как ты докатился до такой жизни? — До какой? – беззоботно спросил воришка, закинув ладони за затылок и лениво прикрыв глаза, растянувшись на траве и не следя за поплавком. — До такой... Бездомной. Рика, казалось, нисколько не напрягло такое сравнение его с бродягой. Он и был бродягой в полном смысле этого слова. — Да вот так. Сам не знаю. — Сколько тебе лет? — 22. – Рик зевнул и приоткрыв один глаз, хитро покосился на задумчивого собеседника. – А тебе? — 32. — Ну ты и развалина. Теодор нахмурившись посмотрел на парня, но тут же прыснул, не сдержавшись. — Скажите, какой молодчик нашёлся. Ты ещё ребёнок и дурак и жизни поди не ведал толком. Тут Рик неожиданно сел прямо и оскорблённо ответил: — Я жизни не ведал? Уж побольше чем ты в этой чёртовой глуши. То холодина, то дожди, то жара невыносимая. Что за страна... — А много ты их видел? Ну, стран-то? — Много. Рик было насупился, раздосадованный, но потом всё же повёл историю своей небольшой жизни, неотрывно смотря на спокойную гладь озера, небесно-голубую в этот день: — Я родился в Каталонии. Это в Испании. В бедной прибрежной деревушке Альтисимо. Её название переводится как «парящая», хотя чёрт знает, над чем она там парит. Мне нравилось море. И это пожалуй всё, что мне там нравилось. Когда мне было 13, мать умерла от лихорадки. Отца я не помню. Мать говорила, он был моряком и его корабль затонул в шторм, когда мне не было и года. Мне всегда казалось это глупой сказкой. Я злился на него. Злился, что никогда не видел его. Странно, правда? Теодор внимательно слушал его. На заданый вопрос он пожал плечами и хотел было возразить, но Рик продолжил свой рассказ, не смотря на него и он не стал его перебивать. — Как бы там ни было, схоронен он под волнами или под землёю, а я его не знал. С тех пор, как умерла мать, я путешествую. Родных у меня больше не было и мне даже не пришлось сбегать. Я просто ушёл однажды рано утром и всё на том. Да, я бродяжничаю и не имею настоящего дома. Дорога — вот мой дом. Небо — вот моя крыша. Только вот люди... — А что люди? – вдруг спросил Теодор, пристально взглянув на Рика. Тот посмотрел на него долгим взглядом и продолжил: — Ты – странный экземпляр. Необычный и нездешний. А в общем-то люди – скоты. Я в этом отлично убедился за свою жизнь. Это они вынудили меня научиться воровать. Они били и бьют каждого, кто, по их мнению, низкого сорта. Они брезгуют делиться своим хлебом, но охотно делят с тобой твой. Скоты с рогами и копытами, загоняют тебя в угол и подкидывают в воздух, чтобы потом затоптать. Просто потому, что им повезло чуть больше. Рик замолк. Они молчали какое-то время, размышляя над сказанным. Вдруг вор заговорил снова: — По дороге я перебивался кражами. Пробовал работать. Но нигде не задерживался надолго. Я не трогал девушек, не пытался предать случайных спутников, я никого не убивал. Но где бы я ни оказался, когда люди узнавали, что я бродяга и вор, что за меня некому заступиться и я совсем один – на меня вешали всё подряд. Самые злостные деяния. Гнали дальше и дальше. Факелами, вилами, ружьями, ножами и перекошенными лицами с такими ненавидящими глазами, что жутко становится. При том не важно, богатые они или бедные. Все одинаковые. Бедным с тебя взять нечего, ты такой же как они нищий. Только злобу на тебе проще вымещать, вроде как хороший повод даёшь. А богачи – они своего не упустят. Даже у такого как я они найдут, чем поживиться. Видел я этих стариков, у которых такие деньжищи и столько золота, что всю твою избушку набить можно было б до отказу. Они манят тебя в дом горячим ужином и мягкой периной, вроде как просто из сострадания. А ночью лезут к тебе в штаны. Сначала ты сопротивляешься. А потом привыкаешь и к этому. Воруешь у них из их роскошных домов красивые безделушки, получаешь ещё к тому же на лапу денег на свободные расходы, ночлег и еду. А ночью – будь уж добр, плати, чем можешь. Поневоле станешь тут животным. Когда тебе всё это надоедает, сбегаешь и идёшь дальше, куда глаза глядят, в потёмках. А в следующем городе или деревне всё по-новой. Либо бьют бедняки, либо имеют богачи. Неужели я так насолил им всем? Так, что меня нужно разорвать в клочья? Рик взглянул на собеседника. Тот по обыкновению молчал и слушал. — Я многое видел на дорогах, по которым мне пришлось пройти. Через годы своего путешествия я оказался здесь. Не знаю, худо это или нет, а мне здесь хорошо. Воришка внезапно покраснел. Теодор повернулся и выжидающе уставился на него. Рик явно смутился и пробормотал: — Чего пялишься? Ну да. Хорошо, наверное... Это странное чувство. Даже там, в родной деревне я не испытывал такого. Наверное, это чувствуют, когда говорят «я дома». Знаешь, сначала я ненавидел этот край. Зябко, промозгло, сыро. А то палит с неба что твоя печь. Я к жаре привыкший, только уж очень это напоминает о родине. А о ней я вспоминать не очень хочу. Да и вообще... Ни о чём не хочу вспоминать. Он окончательно замолк, явно чувствуя, что сказал лишнего. Теодор не сводил с него пристального изучающего взгляда. — Всё-таки кое-что тебе вспомнить придётся. — Что? — Что с тобой происходило ту неделю, что ты не появлялся здесь? Рик вздохнул и нехотя ответил: — Да то, что обычно происходит. Я попытался уйти отсюда. Как можно дальше. Спустился в долину, постарался обойти город стороной. Через 3 дня пути вышел в какой-то другой. Попытался украсть немного еды, жрать хотел ужасно. Снова меня поймали. Чёрт возьми, за яблоко меня чуть не сожгли живьём. Не везёт, что тут скажешь. На рынке заметили, как я прячу яблоко в карман. Схватили, потащили на городскую площадь. Решили, так сказать, сделать показательный спектакль для таких как я. Там проездом был какой-то хрен из элиты... Чиновник или кто он там, мать его... В общем, два здоровых молодца притащили меня туда и стали бить. Народ столпился. Пальцами тычут, орут. Вор, мол, бейте вора, так ему и надо, проходимец. Я даже вырваться не пытался. Что мне, впервой что ли? Ну помултузили немного, пригрозили да отпустили. Сначала казнить хотели, так сказать, для предупреждения будущих преступлений. А этот хрен чиновничий решил вроде как в народного защитника сыграть, милосердного государя, чёрт его побери... Вышел на возвышение и такой «Браться, сёстры! Не губите юношу, отпустите с миром и Бог того не забудет! Будьте добры к ближнему, как учит наш Король и Господь наш!» Ну меня и отпустили. Хорошего пинка напоследок дали и отпустили ни с чем. Я знай уноси ноги да не оглядывайся. Когда дух перевёл, стал думать, что дальше делать. Ноги сами вынесли на обратную дорогу. Я не стал с ними спорить. Ночевал где придётся, иногда под открытым небом, а порой удавалось куда-нибудь забраться и сбежать до петухов. Перебивался ягодами. Да подали один раз корку хлеба на дороге, когда отдыхал. Подумали, попрошайка покалеченый издыхает. Я даже не был уверен, что ты впустишь меня. Просто шёл и всё. Ну и пришёл. Рик закончил свой рассказ и снова умолк. Долго оба смотрели на озеро и дальние горы. Заметив краем глаза движение, Теодор посмотрел на поплавок Рика и воскликнул: — Тяни! — А? Что? – подскочил перепуганный вор. — Тяни, говорю! Уйдёт! После возни, чертыхания и бесплодных попыток что-то вытянуть, лесничий и воришка остались ни с чем. Рик клял то удочку, то сорвавшуюся рыбу, то Теодора с его вопросами. Тот лишь смеялся. После Теодор принялся за промывку, сушку и расчёсывание шерсти на дальнейшую её продажу в городе. Он был даже для себя необычайно молчалив и задумчив. Наконец он спросил сидящего рядом Рика: — Слушай. Я... Я не такой. Не такой как они. — Как кто? — Как все эти люди, про которых ты рассказывал. Рик усмехнулся и, нарочито оценивающе взглянув на Теодора, изрёк: — Ну-у-у... На богача ты не тянешь со свой халупой, это точно... Но не такой уж и бедняк, если разобраться. Вкалывашь на себя и припеваючи живёшь, ничего не скажешь. Теодор почему-то молча надулся. Рик хлопнул его по плечу: — Да расслабься. Я не равнял тебя с ними. Мне просто захотелось тебе чем-нибудь отплатить. Как умею. Не переживай, медведь. Теодор заметно выдохнул. После некоторого молчания он снова заговорил: — Ты не мог бы... — Чего? — Ты не мог бы немного рассказать мне о том, что ты видел там. Ну. Далеко. Рик понял его без дальнейших слов. Охотно, смакуя каждую деталь и тем не менее просто и красочно, он рассказал Теодору о тёплых волнах, целующих пятки. О закате, который красит сотни и сотни лиц в сотни оттенков оранжевого. И о сотнях и сотнях ярких огнях больших городов, зажигающихся после заката в домах, где люди живут совсем иначе, но совсем так же, как и везде. Дышат совсем другим, но всё тем же воздухом. И мечтают совсем об ином, но всем известном счастье.