Ржавчина

Пришла и ушла осень, притащив за собой по следам свист холодных ветров, белоснежный снег и потрескивающий от мороза воздух. Озеро, в котором произошёл летний эпизод с купанием, вновь покрылось толстым слоем льда, память о тёплой воде и брызгах замерла и застыла до весны. Горы, как всегда, безразлично смотрели на дом под снежной шапкой, стылый двор и обледеневшую скамью перед ним. Исполинскими стражами они охраняли пристанище двоих, один из которых хранил лес, другой — память о тёплом море. В один из декабрьских дней Теодор вернулся из леса позже обычного. Левая рука его была сильно расцарапана, борода и брови покрылись инеем, вся одежда была в комьях снега. Выдыхая клочок белого пара, он с шумом вошёл в дом, опустил мешок на пол, поставил ружьё у стены и грузно сел у стола, устало прикрыв глаза. От камина шёл жар, в печи стоял чугунок с приготовленным ужином. Из комнаты вышел заспанный Рик. Быстро оглядев Теодора, он сразу понял, что что-то произошло и вместо приветствия спросил: — Что с рукой, медведь? Почему ты так долго сегодня? Теодор хмуро глянул на него, но всё же смягчил взгляд и кивком показал на мешок: — Гляди, какой я тебе жилет принёс. Рик непонимающе уставился на него, потом на мешок на полу. Любопытство пересилило. Он развязал его и заглянул внутрь. — Что за... Что это? — Вытаскивай. Рик боязливо запустил руки внутрь мешка и осторожно, с некоторым трудом, достал за шкирку убитую рысь. Пару секунд смотрел на неё и спросил: — Это она тебя так? — Точно. Давно гонялся за ней. Чувствую, это она таскала кур и нападала на скотину. Сегодня и меня решила сцапать, только я ей не по зубам. — На тебя похожа. — Почему это? — Рыжая и молчаливая. Теодор усмехнулся, взял у него тушу и вытянул на столе. — Мясо у неё повкуснее будет. Сам убедишься. — Не сомневаюсь. Я сейчас. Рик скрылся зачем-то в подвале. Теодор тем временем снял холодную, пропитанную растаявшим снегом одежду и разложил на печи сушиться. С оттаявшей бороды капала вода. Лесник почесал её и поглядел на чугунок с ужином. Тут вернулся Рик и заметив, куда смотрит Теодор, твёрдо сказал: — Сядь. Потом поешь. Теодор удивлённо поднял брови, но всё-таки сел обратно за стол. Рик принёс тот самый лечебный ящик, который видел раз, когда вернулся сюда дождливым летним днём. Теодор хотел что-то угрюмо возразить, но Рик упрямо и категорично опередил его: — Сиди и молчи, как ты любишь. Теодор только усмехнулся и дал воришке обработать длинные царапины на руке, даже не сморщившись от прикосновения к ране спирта, только поглядывая на печь. Когда руку крепко перевязали чистой тряпицей, он внимательно и благодарно посмотрел на вора. Тот подмигнул ему и спокойно кивнул, унося ящик. Слов было не нужно. — Чем кормишь? — Супом с ягнятиной и овощами. — Отлично, самое то. Теодор довольно потирал руки, перед тем как взять деревянную ложку и запустить её в суп. Он деловито и молча ел, не поднимая глаз от чугунка. Наевшись, откинулся на спинку массивного стула и удовлетворённо вздохнул, принявшись набивать табак в трубку. Рик всё это время нервно посматривал на него, хотя старался это скрыть. Раскурив, Теодор наконец нарочито грозно взглянул на него, пытаясь не улыбнуться: — Сам ел? — Да. Я знаю, приготовил паршиво, но иначе не умею... Не мужицкое это занятие, медведь, ты уж не сердись... – Рик виновато развёл руками. — Мясо было жёстким, овощи полусырыми, а сам бульон страшно пересоленным. Но, кажется, это самое вкусное, что я ел за последние 4 года. Рик недоверчиво взглянул на него исподлобья: — Неуклюжий комплимент. — Как умею. Рик облегчённо выдохнул и просиял. Теодор не выдержал и улыбнулся, наблюдая за своим молодым другом. Внезапно тот сильно закашлялся. Лесник нахмурился: — Тяжело хрипишь. Ты нормально? Рик с трудом просипел: — Порядок, пройдёт. Теодор с сомнением смотрел, как тот пытается отдышаться, после приступа глухого натужного кашля и хрипа. — Ты много спишь в последнее время. Устаёшь? — Да нет, я и так ни хрена не делаю. Теодор ещё несколько секунд пристально изучал его, но всё же пожал плечами. Глубокой ночью лесник занимался мехом животного, а Рик снова закашлялся где-то в глубине дома. Теодор покачал головой, вздохнул и тревожно посмотрел на дверь комнаты, откуда раздавался надсадный звук.

***

Тревога Теодора была оправданной – Рик заболел. С каждым днём кашель ломал его пополам и душил, пока не свалил вовсе. Вору уже не хватало сил ни на что и он еле вставал по нужде. Теодор положил его на своей кровати, сам изредка засыпая в другой комнатушке, большую же часть времени находясь при нём. Они говорили обо всём, кроме тяжёлой болезни Рика в те моменты, когда он приходил в себя из беспокойного забытья без сновидений. Его мучили жар и жажда, часто бил озноб. Теодор делал всё что мог, укутывая его всем тёплым, что было в доме, принося ему еду, отвары на травах и чай с мёдом. В один из тёмных морозных вечеров, когда у Рика совсем не стало сил, лесничий кормил его сам. Придерживая голову и осторожно вливая в рот бульон ложку за ложкой, он заметил, как глаза вора открылись чуть шире и осознанно задержались на его лице. Растрескавшиеся сухие губы с трудом шепнули: — Тео... — Не говори. Ешь. Рик проглотил ещё и снова прошептал: — Я умру? Теодор вздохнул зачерпывая следующую ложку. Помедлил и ответил: — Когда-нибудь. Как все. Рик слегка улыбнулся: — Спасибо. — За что? — За твою неуклюжую медвежью правду. Теодор усмехнулся и почти ласково прошептал в ответ: — Помолчи и ешь, засранец. Рик послушно проглотил ещё несколько ложек и обессиленно прикрыл глаза. Вскоре он крепко уснул и спал спокойней обычного. Теодор снова провёл всю ночь рядом с ним, уснув на стуле у стены и вытянув ноги.

***

На следующий день Теодор чистил ружьё за обеденным столом. Вдруг он услышал голос Рика из-за приоткрытой двери в комнату. Он тут же встал и заглянул в неё. — Теодор... — Что-нибудь надо? Как ты? — Теодор... Кто-то идёт. — Что? — Выгляни в окно... Теодор непонимающе вернулся к столу и выглянул в окно. Вор оказался прав. На окраине близлежащего леса из-за деревьев показался человек. Теодор сразу его узнал. Это был молодой шериф. Лесник тихо пробурчал себе под нос: — У паршивца звериный слух... Чёрт побери. Он быстро задёрнул занавески и положил ружьё на стол, которое до этого держал в руках. Затем быстро и уверенно, широким шагом прошёл в комнату, где лежал Рик. Войдя он, недолго думая, легко подхватил на руки ещё больше исхудавшее хилое тело вора вместе с одеялом и понёс его в подвал. На чердак было слишком долго. Тем более Рик не сможет забраться по приставной лестнице, а отнести его туда самому было тяжело и опасно. Слабым голосом Рик спросил: — Шериф?... — Верно. — Я понял. Я потерплю. Теодору было больно опускать тело в одеяле в холодном подвале и оставлять его одного, но выбора не было и Рик это понимал. Дело принимало опасный оборот. Едва Теодор закрыл подвал, раздался стук в дверь. Он невозмутимо пошёл открывать. На пороге стоял молодой человек с короткими, очень светлыми волосами, гладко выбритый, в подтянутой форме, но небольшого роста. Его голубые глаза мягко и вежливо смотрели на Теодора. Он поприветствовал его спокойным дружелюбным голосом: — Господин Линдхольм, доброго дня. Теодор твёрдо пожал протянутую руку и в своей обычной угрюмой и лаконичной манере, пробежавшись глазами по гостю, ровно ответил ему: — Добрый день, господин Оберг. Чем могу вам помочь? — У меня есть к вам разговор, вы не против? Или вы заняты? Тогда я зайду позже. — Отчего же, не занят, входите. Отсылать шерифа не было смысла – он бы вернулся. К леснику крайне редко кто-то являлся в дом, да и то лишь по действительной необходимости, зная нелюдимый нрав лесничего. Видимо разговор был серьёзным и Теодор догадывался, о чём он пойдёт. Густав Оберг прошёл в дом, сел на предложенный стул у стола и внимательно осматривал обстановку в комнате, пока Теодор наливал ему чай. От крепкого аквавита он отказался. Заметив ружьё, Густав с интересом спросил: — Добротное оружие. Старинное? — Да. Досталось от прадеда. У нас в семье его берегут, в своё время прадеду его вручил сам король. — У вас в роду были приближённые к королевскому двору? — Прадед был палачом. При свержении власти ему еле удалось спастись. Об этом мы вспоминать не любили, но стрелять из этого ружья умели. И умеем. Густав вежливо хохотнул, на лице Теодора не промелькнуло и тени улыбки. Шериф замолк. Поставив перед ним чай, Теодор снова сел за стол и продолжил чистить ружьё, спокойно спросив: — У вас был ко мне важный разговор? Я слушаю. Густав кашлянул, почувствовав как пробежал предательский холодок по коже от этого грозного, массивного и твёрдого человека с сильным руками и заросшим безэмоциональным лицом. «А почему, собственно, люди не любят к нему ходить и сам он живёт отшельником, при всей хорошей славе в народе?», – невольно промелькнуло в его голове. Вслух он спросил другое: — Вы можете мне сказать, в каких вы отношениях с местным оружейником? Вы ведь знакомы? — С Оскаром? Да, знакомы. С детства. Росли рядом, были друзьями. Выросли, женились на своих девушках и я переселился сюда. В нормальных отношениях. Говорим, когда нужно. «Лишнего слова из него не выудишь», – подумал Густав. Он продолжил спрашивать: — У вас не было никогда крупных ссор с ним? Драк из-за чего-то? — Рогатка, которую он сломал мне в 7 лет считается? – не поднимая глаз от своего занятия, спросил лесник. Густав усмехнулся: — Ну, вы же понимаете, что я имею ввиду... — Нет, драк не было. Ссор тоже. Оскар завистливый болтун, вот что я вам скажу. Но у меня с ним общих дел нет и потому меня это не трогает. «Видимо, лучше всего спрашивать напрямую. Такой, как он, вихлять не любит. Тему оружейника лучше пока оставить», – размышлял шериф, наблюдая за работой лесника. Послышался какой-то приглушённый шум где-то недалеко. Рик с трудом сдерживал кашель под полом. Густав не успел задать следующий вопрос, как Теодор поспешно его опередил, перекрывая шум: — А почему вы спрашиваете? —Я слышал, что вы росли вместе, но не понимаю, почему не продолжили дружбу до сих пор. Мне кажется странным, что у такого человека, как вы, о котором все говорят только добро, нет близких и он живёт отшельником в горах. Шум прекратился. Теодор облегчённо выдохнул про себя, снаружи же ничего не показав и хладнокровно ответив: — У меня такая работа. Я лесник, понимаете ли. Я должен жить ближе к лесу. К зверью и природе. Тем более, моей жене нравилось здесь. — Что с ней произошло? — Она умерла несколько лет назад. — Соболезную. Почему вы не женились снова? Странно, что такой мужчина, как вы, до сих пор одинок. Густав внимательно следил за Теодором. Тот поднял на него глаза и прямо встретил его взгляд. Лицо его не дрогнуло, но голос стал жёстче и резче. Говорил он негромко, но очень ясно и чётко, не отводя взгляда от молодого безусого лица: — Господин Оберг, я человек простой и честный. Моя надёжность и добропорядочность никогда не вызывала сомнений в городе. Моя верность никогда не вызывала сомнений у моей жены. И хоть её давно уже нет рядом со мной, я остаюсь верен ей и себе. Вам знакомо, каково это, смотреть на разных женщин, а видеть всюду лишь одну? Вам знакомы клятвы и обещания, что теряют всякий вес, когда вы бессильны вернуть жизнь в тело, которое любили так, как ничто в жизни? Я не сентиментален. Я мужик, который работает и тихо живёт один. Всё, что я хочу – это и дальше работать и жить в покое. Волнения сердца меня давно оставили, господин Оберг и я, отчасти, этому рад. Я не желаю бередить свои былые раны и, дав им зажить, не любуюсь шрамами. Я просто с ними живу. Но ответьте на вопрос – не странно ли, что вы высоко оцениваете меня как мужчину и удивляетесь, почему я одинок? Как я слышал вы тоже живёте один, я надеялся, вы поймёте меня, как никто, хоть вы и моложе меня. Я уважаю закон. И я уважаю вас, как представителя закона и власти короля. Но я не уважаю тех, кто лезет в мою жизнь без всякого на то права, подобно Оскару Хольту. Во время этой речи Густав всё больше краснел. Ему с великим трудом удалось выдержать пристальный и прямой взгляд Теодора, который бил честностью прямо в глаза, подобно первому лучу солнца по утру. «Он поймал меня также, как я поймал Хольта! Ловко. Он не дурак. И кажется он кое-в -чём прав». Теодор давно вернулся к чистке оружия, а Густав, смущённо пробормотал: — Я не хотел вас оскорбить, господин Линдхольм. Спрашивая о женщинах, я имел ввиду, лишь ваш добропорядочный облик. В городе тоже удивляются... — В городе много чего болтают. Именно поэтому я живу не в городе. — Вы правы. Я услышал всё, что мне было нужно. Вы действительно такой, как о вас говорят – прямой и... твёрдый. На это Теодор ничего не ответил. Помолчав, Густав собрался с силами и подступил ещё раз: — Я хотел вам также сообщить, чтобы вы были осторожны нынче. — В каком смысле? — В прямом. В окрестностях был снова замечен вор. Тот самый, который украл кошелёк, когда мы с господином Хольтом не смогли поймать его. — С какой стати я должен боятся мелкого воришку, который своровал по глупости что-то в городе полтора года назад? Густав, внимательно наблюдая за невозмутимым Теодором, ответил ему: — С той стати, что он может быть опасен. Мне удалось выяснить его личность и прошлое. Его зовут Рикардо Гонсалес Сегура. Этот молодой человек родом из испанской деревни, это весьма далеко отсюда. У него нет родных и он много лет путешествовал, перебиваясь воровством, в том числе у богатых и многоуважаемых людей, но каждый раз ему удавалось скрыться от правосудия. Обворовывал и богатых и бедных. Этот человек не знает чести и голоса совести. Мне сообщили, что он также замешан в нескольких убийствах, изнасилованиях, избиениях и поджогах. И вот он здесь. Нам всем надо быть осторожными. И бдительными. Теодор слушал всё это с предельным вниманием, хоть и не показывал этого, равнодушно ковыряясь шомполом в оружейном дуле и продувая его. Когда шериф договорил, Теодор скептично хмыкнул: — Я вас понял, господин Оберг. Юнец не из простых. Буду держать ухо востро и сразу сообщу вам, если замечу что-то неладное. Густав удовлетворился этим ответом и решил побыстрее свернуть разговор: — Спасибо за чай и беседу, господин Линдхольм. Рад иметь с вами дело. Мне пора обратно, начинает темнеть. Мужчины встали. На пороге Густав услышал какой-то шорох. Он невольно замер и обернулся, тут же напоровшись на тяжёлый взгляд лесника. Тот хмуро и коротко изрёк: — Мыши. Пора завести кошку. Густав поспешно кивнул и перешагнул порог. Мужчины пожали друг другу руки и молодой шериф, сдержанно кивнув и попрощавшись, удалился восвояси. Теодор спокойно закрыл за ним дверь и стремглав вернулся к окну. Чуть отодвинув занавеску проследил, как молодой человек удаляется прочь и скрывается в лесу. Лишь после этого он поспешно бросился в подвал, с грохотом распахнув люк. Когда он спустился вниз, то увидел, что лицо Рика укрыто одеялом и услышал тихий приглушённый звук. Воришка плакал. Теодор ошеломлённо отодвинул край одеяла и посмотрел на мокрое от пота и слёз лицо вора. Тот весь дрожал. Глаза его были закрыты, но чуть приоткрылись, едва лесничий взглянул на него. Собрав все силы, Рик произнёс: — Хотел бы я, чтобы волнения сердца оставили и меня... Теодор замер, не зная что сказать. Через пару мгновений он спохватился и бережно поднял вора с пола вместе с одеялом. Вынес его из подпола и отнёс обратно в комнату, осторожно положив на кровать. Быстро укутал всем, чем только можно. Встав около кровати он вдруг лукаво улыбнулся и спросил: — Значит Рикардо? Рик криво улыбнулся: — Мама говорила, что моё имя переводится как "богатый и сильный". По-моему, это звучит как насмешка надо мной, тебе не кажется? — Явно. Сейчас принесу горячего супа. Ты должен поесть и как следует согреться. Потом выпьешь отвар. — Хорошо, Теодор. – вор ещё дрожал, но уже меньше. На лесника он не смотрел, уставившись в потолок. Теодор не ушёл. Подойдя ближе, он неуклюже оттёр ему рукой слёзы с лица и хрипло промолвил: — Я не хотел. — Я знаю, – ответил Рик и слабо улыбнулся, взглянув на лесника. – Я голодный как волк, несёшь ты есть или нет? Теодор кивнул, как-то по-детски просияв, и ринулся подогревать еду. На столе стояла нетронутая кружка с чаем. Вороша кочергой дрова, лесник размышлял о шерифе, его намерениях, Оскаре и чем всё это обернётся. Затем он отбросил все мысли, решив, что Густав всё-таки ничего не слышал и не видел, и теперь не скоро заявится второй раз, получив здесь прохладный приём. Покормив Рика, Теодор осторожно лёг рядом с ним. Пытаясь справиться с собственной грубостью, он со всей осторожностью обнял и прижал к себе хрупкое дрожащее тело. Рик благодарно выдохнул и прикрыл глаза с улыбкой на губах. Они лежали молча несколько минут, но вор что-то вспомнил и улыбка сошла с его лица. Он тихо спросил: — Теодор, это правда? Про... про жену? — Да. — Я не знал. Что с ней случилось? — Я кажется ясно дал понять, что не хочу говорить об этом. — Теодор... Прости меня. — Спи и поправляйся, паршивец, не буду же я вечно тебя кормить с ложки как маленького. Пора вставать на ноги. Рик кивнул и вскоре провалился в сон. Теодор по обыкновению впал в задумчивость, но прижимая к себе ровно дышащее тело, чувствуя его сердцебиение и тепло, он не выдержал и через час уснул и сам. Не просыпаясь, оба спокойно спали до позднего утра.

***

Густав Оберг шёл, чертыхаясь, спотыкаясь и поскальзываясь по горной тропе, плохо видной в ранних зимних сумерках и среди навалившего за день снега. В голове его крутилась одна и та же мысль, от которой он пытался отмахнуться, как от комара, невесть откуда появившегося среди зимы, но принципы маленькими чёртиками шептали эту мысль снова и снова. Мысль была проста и коротка, но в ней мерцало сложное переплетение принципиального упрямства и чувства профессионального долга, и желания показать отцу, что он на что-то способен сам, и алчной настойчивости оружейника, и страха перед лесничим, и юношеского рвения к справедливости, и неотступного любопытства. Так много смешалось в этой мысли, что Густав не всё из этого видел и понимал, но обязательно хотел разобраться впоследствии. Мысль была такова: «Вор там».