Ржавчина

Лето вновь выдалось жарким. Сила зноя превышала все мыслимые пределы. Казалось, солнце старалось выжать все соки из земли, прогревая её насквозь, сливаясь с жаром в её недрах. Торопясь, оно с самого утра затапливало светом лес, исступлённо целовало горы, рассыпалось на осколки в воде, раскалывалось и преломлялось в стекле, зеркалах и человеческих зрачках. Смуглая кожа Рика казалась ещё чуточку темнее, бледный от природы Теодор краснел, как хорошо сваренный рак. Оба они жили, как и всегда, не думая ни о чём постороннем, совсем уединившись в доме в горах и вовсе не являясь в город. Их так же никто не беспокоил. Так прошло лето и, прогорев до углей и золы, потухло последним отблеском заката за горной грядой. Вскоре разгорелся новый огонь, совсем иной красоты. Постепенно северные ветра раздули пламя по всем окружающим склонам. От одной искры заполыхал весь лес вокруг. Осень укрыла природу своим пёстрым ковром и она заполыхала рыжими всполохами, багряными вспышками и жёлтыми пятнами. От самого бледно-жёлтого и вплоть до почти пурпурного переливался и горел этот удивительный огонь, который пламенем своим гасил всё, что горело прошедшим летом. Это был погребальный костёр всех солнечных бликов, всех летних воспоминаний, всех тёплых брызг и обгоревших плечей, всех сочных, ярких, жарких дней. В нём горел, казалось, весь мир, словно и не зная, что возродится вновь, и крича на все тона и краски от тоски. Но возрождаясь снова и снова. Всё чаще эти пейзажи хлестали дожди. Сильные и долгие, они приносили сырость, сквозняки и холод, пробирающий до костей. И казалось, что идут они уже много лет, так много, что именно из-за них всё, что ты знал когда-либо молодым и цветущим теперь отчаянно проржавело. В один из дней той осени, Теодор сидел на своей излюбленной скамье и смотрел на свой излюбленный горно-озёрный вид. Курил трубку, пускал дым и размышлял. Последние несколько дней он был более хмурым, чем обычно, и Рик это чувствовал. Всё труднее ему удавалось вытянуть из лесника хоть слово, всё реже тот смеялся, погрузившись глубоко в себя. В этот день это стало совсем невыносимым и вор не находил себе места. Решившись, он вышел из дома, откуда наблюдал за лесником в окно и уверенно направился к скамье. Бесцеремонно уселся рядом с ним и уставился туда, куда смотрел Теодор. Шаря цепким взглядом по рыжим видам вокруг, он медленно перевёл взгляд на лесничего: — Может всё-таки поведаешь свою страшную тайну? Теодор не обратил на него никакого внимания и ничего не ответил. Рик решил не отступать на этот раз: — Ты совсем проглотил язык, Тео? — Помолчи. Рик изумлённо взглянул на Теодора. Голос того был охрипшим от редкого использования и режущим слух. Слово прозвучало грубее обычного. Лесник даже не покосился на воришку, невозмутимо смотря невидящим взором вдаль. В этот момент в Рике вспыхнула обида и злость, каких он давно не испытывал. Они захлестнули его с головой и выключили разум, заставляя шумно выдохнуть, крепче сжаться зубам. У него заиграли желваки, взгляд ожесточился, щёки еле заметно заалели, брови сомкнулись. Он сам не мог себе отдать отчёт до конца, что же так сильно его задело. Наверное, дело было не столько в приказе умолкнуть и нежелании его слышать, сколько в отказе даже смотреть на него, в игнорировании его. Он вновь, как несколько лет назад, почувствовал себя ненужным. Почувствовал себя бездомным псом, которого пинает каждый, кому не лень, чтобы сорвать злобу, приманивает дешёвыми подачками, чтобы снова пнуть и не замечать в остальное время. Он почувствовал себя ничьим, а значит никем. Это страшное чувство затопило его с головой и обдало несправедливостью и волокущейся за ней яростью. И как бы ни был дорог ему Теодор, но свой язык Рик контролировать перестал. Холодно и вкрадчиво он прошипел: — Не смей мне затыкать рот. Ты спасал меня для того, чтобы, в конце концов, не замечать и забыть, как все остальные? Да к чёрту тебя, Теодор! Мне казалось, я мог бы получить что-то чуть большее, чем твоё молчание и грёбаное указание заткнуться. Ты ничего не рассказываешь, не доверяешь мне, держишься в стороне, будто я провинился. Я старался, Теодор. Я многому научился у тебя, я пахал так, как не пахал никогда в жизни. Всё, что брал, возвращал на место. Я привык, чёрт побери, привык к жизни вольного ветра и перекати-поля, я привык не иметь крыши и тепла, как бы не хотелось порой выть. Но зачем ты дал мне всё это, если сейчас попросту смотришь сквозь меня? Объясни мне, Тео! — Умолкни! В этот момент Теодор как никогда был похож на разъярённого медведя. В мгновение ока он сгрёб Рика за шиворот и притянул к себе, вперившись горящим взглядом в его глаза. Шумно дыша и еле сдерживая гнев, он медленно заговорил, чеканя каждое слово: — Если я говорю тебе замолчать, значит ты должен закрыть свой рот, и не потому что чем-то мне обязан. Ты волен уйти в любой момент, цепей я на тебя не вешал. Ты должен замолчать, потому что я не хочу слушать ничьих указаний о том, как мне жить. Я не ошибся, когда назвал тебя кретином. Ты юнец, которому давно пора вырасти и который продолжает размазывать сопли по своей смазливой мордашке, потому что на него, видите ли, не обращают внимания. Как капризный ребёнок, ты требуешь от меня невозможного и без конца продолжаешь молоть языком. Не смей называть меня Тео. Такое право имела только моя жена. Её не стало в это время года. Каким бы камнем я не казался тебе, маленький говнюк, мне известно, что такое тоска, и не советую тебе совать свой нос туда, куда не просят. После своей речи лесник грубо отпустил воротник Рика, пихнув его назад так, что тот чуть не свалился со скамьи. Кажется впервые за эти 2 года Теодор разом сказал так много Рику в лицо. Первое изумление у вора прошло очень быстро и ярость горячо обожгла снова, заставив рывком подняться на ноги. Глаза его метали молнии, голос был звонким, руки рьяно жестикулировали. Он не отводил взгляда от Теодора и бросал в него слова, как ножи: — Знаешь что, уважаемый господин Линдхольм? По-моему, здесь только ты ведёшь себя как капризный ребёнок и сопляк. Сколько ты можешь заливаться своей печалью по тому, кого никогда не вернуть? Год? Десять лет? Всю жизнь? Да посмотри на себя, медведь! Ты же ржавый насквозь! Ты проржавел и ржавеешь всё больше с каждым годом, сидя в своих чёртовых горах, сделав из дома грёбаную крепость, где людей вообще не бывает месяцами, никого, абсолютно! Изображаешь из себя отшельника, монаха, изгнанника и чёрт знает ещё кого! А на деле ты ржавый от ступней до макушки, как и всё вокруг сейчас, ты сливаешься с этим, ты прогорел дотла, мужик! Очнись!!! Пока ты кормишь кур средь горного леса, люди уважают тебя да строят свои жизни, женятся, рожают детей, а ты, чёрт бы тебя побрал, достоин большего, чем сидеть здесь годами с преступником, который не знает ничего больше, кроме как воровать и бегать от шерифов! Я не умею жить иначе, но ты можешь, и на моих глазах харкаешь на этот шанс, которого у меня никогда не было! А приютив меня, приказываешь мне замолчать! Зеркало тебе дать? Увидишь там заросшего, как моховой валун, мужика с ржавой башкой и бородой, который никак не может взять себя в руки и мается хернёй в одиночестве, дерётся с рысями, боится воды, консервирует на зиму ягоды, дымит и больше ничего знать не хочет, кроме как молчать и рычать на то, что уже не изменить! Последние фразы Рик уже орал на всю округу. Голос его отражался от деревьев и скал, нёсся над поверхностью воды и взлетал в небо. Выдохшись, он закончил говорить, но тут же оторопел и сделал шаг назад. Теодор действительно зарычал. Рык перешёл в рёв. Медведь был в бешенстве. Глаза его пылали недобрым огнём, жилы натянулись, на перекошенное лицо было страшно смотреть. Рик понял, что сейчас Теодор может разорвать его в клочья. Что просчитался и удар в нутро лесничего оказался чересчур сильным. Теперь лесника было не остановить. Рик стремглав отскочил и бросился наутёк. Теодор с рёвом и проклятиями ринулся за ним. Рик изначально не догадался броситься в озеро и побежал в другую сторону. Теперь путь к воде был отрезан. Хотя вор не удивился бы, если бы в таком состоянии в Теодоре проснулся бы великий пловец. Он слышал топот и тяжёлое дыхание позади себя. Воришка ворвался в дом, пробежал через парадную комнату и выбежал через другую дверь. Краем глаза заметил, что Теодор по пути схватил со стола топор, который точил утром. Думать было некогда, Теодор практически дышал в затылок, обезумев от боли как раненый зверь. Рик ринулся к высокому и ветвистому дереву, росшему среди первых в обступившем лесу. Добежав, он стал как кошка взбираться по нему, быстро упираясь и перебирая ногами, руками цепляясь и хватая ветки, подтягиваясь и даже не стараясь сказать что-то успокаивающее взбешенному лесничему. Сейчас это было бесполезно и дыхания на слова не хватало. Наконец к дереву подлетел Теодор и крича, ослеплённый гневом, стал рубить топором его ствол. Острое лезвие вгрызалось в кору, оставляя глубокие свежие зарубки. Со всей силы, делая короткие и быстрые удары, Теодор рубил его, уже охрипнув от крика, но всё ещё надсадно рыча, а Рик тем временем до смерти перепуганно сидел в относительной безопасности, высоко над землёй, наблюдал за всем этим широкими от ужаса глазами и молчал. Совсем скоро удары стали реже и слабее. Между ними проходило всё больше времени. Рык превратился во что-то сиплое и жалкое, пока совсем не сошёл на нет. Вор не понимал что происходит, пока не увидел, как лесник обессиленно уронил топор на землю и рухнул на колени, прикрыв лицо ладонью. Он рыдал как ребёнок. Вор не мог поверить своим глазам. Этот сильный и непробиваемый человек, вечно твёрдый и безукоризненно невозмутимый, непоколебимо укрывающий его наперекор своим понятиям о честности и принципам о чести, эта скала, так неуклюже улыбающаяся от долгого пребывания в одиночестве и так неумело проявляющая ласку по той же причине – этот самый человек сейчас рыдал как ребёнок, сгребая в кулаки клочьями траву, взрывая пальцами землю, упираясь в неё коленями не в силах встать, сломлено и повержено плакал, уже перестав делать попытки скрыть слёзы. В повисшей тишине был слышен только сдавленный плач. Облака в вышине плавно слипались и темнели, провисая под своей тяжестью всё ниже. Наконец, Рик слез с дерева, сел на траву рядом с Теодором и решительно обхватил руками его плечи. Теодор упёрся головой в его плечо и уже беззвучно продолжал изливать горечь, только тело его сотрясалось и вздрагивало в невиданных доселе муках. Ошарашенным голосом Рик пробурчал: — Медведь... Ну же, мужик, ты чё... Я не хотел, Теодор. Я этого не хотел. Ты ведь знаешь это, ну? Теодор легонько кивнул и мёртвой хваткой вцепился в Рика, крепко сжимая одежду на его спине. Через несколько минут он не своим голосом, сипло, раздавлено и с большим трудом начал говорить: — Я всегда говорил, что она ангел... Настоящий ангел, всегда повторял ей это... И все говорили ей, какая она красивая... А потом... Она просто начала таять... Понимаешь?... Просто начала исчезать у меня на руках... Я так хотел её поймать, я так хотел, Рик... А она улыбалась мне, так... так добро... Будто не видела, не замечала, что с ней... Будто это всё понарошку, будто это она притворяется, прячется на время, как в детстве... А потом она просто растаяла, как настоящий ангел, Рик, она исчезла, я не смог её удержать... Я звал её... Я так звал её... Искал, искал и считал до десяти, закрыв глаза, и шёл искать, но я не находил, понимаешь?... Я её не нашёл... Это какая-то страшная и жестокая игра... Но уже поздно... Уже всё поздно, Рик... Она так спряталась, там, что я не могу её отыскать здесь... Никак не могу... Я могу забыть об этом ненадолго... А потом я вспоминаю... Я никогда не видел таких глаз, Рик. Даже самое чистое озеро не похоже на них. Глаза, которые застывают подо льдом и навсегда остаются самыми чистыми. Только вот нет у меня сил, больше нет. Всё поздно. — Нет, медведь, не поздно. Всему своё время. Всё случается в своё время. Давай, приходи в себя, целую лужу тут нарыдал. Она тебя хранит, я знаю. Оттуда хранит. Не подводи её. Соберись, медвежатина, ну. У тебя есть дом, твой любимый лес, озеро, вон те горы и один засранец, которому ты хотел размозжить голову топором. Не всё так плохо, мужик. Это уже что-то. Теодор постепенно перестал трястись и усмехнулся: — Чёрт, я и правда готов был тебя убить. — Высокие деревья и быстрые ноги — залог спасения от бешеных лесников. — Пошёл ты. Сам виноват. — Знаю. И, наверное, поделом бы было. Но ты слишком любишь мной командовать, орать и не хочешь лишать себя лишних рабочих рук. — Ты прав. Ещё с тобой бывает недурно по ночам. — И не только по ночам. — Нет, днём ты совсем плох. Деревянный какой-то, ленивый. Я люблю с огоньком. — Чёртов кретин, вот как ты запел! С огоньком! Я тебе устрою огонёк, медвежий сын! — И вообще ты разленился. Потерял форму. Всё потому что бездельничаешь. — Просто медведь давно не угощал меня мёдом. — Мёду хочешь? А не слипнется там у тебя? — Думаю, нет. Говоря всё это с серьёзными минами, они, в конце концов, загоготали и хлопнули друг друга по плечам. Теодора ещё слегка трясло, иногда он икал, но старательно старался это скрыть, утерев лицо рукавом. Рик всем своим видом показывал, что ничего не замечает и ничего не произошло. Они пошли в дом и больше не выходили за дверь. Ветер крепчал и через десяток минут после их ухода пошёл ливень, который шёл до самого утра. С шуршанием и шёпотом он омывал ржавые склоны и кроны, покатую крышу, боролся с дымом из трубы и стекал по глубоким и свежим отметинам от топора на стволе ветвистого дерева. Глубокой ночью они ясно белели в темноте, будто спасительная зарубка какого-то неведомого путника, заблудшего в этой сырой и плотной мгле.

***

Ранним утром Оскар Хольт отправился в лес, захватив с собой большой мешок. Целый месяц до этого он постоянно работал, заперевшись в мастерской, иногда наведывался к шерифу, порой уходил на весь день в лес, был скрытен и молчалив. Иногда по его лицу пробегала довольная и лукавая улыбка. Перед тем как он вышел из дому, жена не выдержала и спросила его: — Оскар, ты на охоту? — В какой-то мере. — Что это значит? — Не лезь не в своё дело, женщина. Я стараюсь для всех нас. Он отвернулся, низко нахлобучивая шапку. Она подошла к нему ближе. Будучи женщиной далеко не глупой и не обделённой острым женским слухом, но весьма тихой и скромной, она всё же решилась и проговорила: — Оскар... Прошу тебя. Не делай ничего во вред другим. Прошу. Он мельком глянул на неё, хмыкнул и буркнул: — Зверьё само собой не ловится. Поди приготовь лучше еды, я приду поздно и голодный. И помалкивай, вот что я тебе скажу. Затем он быстро вышел, прихватив мешок. Ружья он с собой не брал.