Не дай мне упасть

Чердак. Точно. Надо искать его на чердаке. Я сломя голову бежал в сторону нашего секретного пристанища. Спешил вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, перебарывая панический страх. Запыхавшись, я резко распахнул дверь и влетел внутрь помещения. Никого. Я поднялся на крышу. Издалека фигура брата казалась такой маленькой и жалкой, и я не сразу понял, что стоял он на самом краю, поставив одну ногу на невысокую ограду. Осознание того, что он собирался сделать, всей тяжестью ада обрушилось на меня. Первую реакцию - заорать и броситься со всех ног к брату, я кое-как подавил, побоявшись напугать его. Я приближался к нему медленно, не слышно ступая по слегка покатой поверхности крыши. Глеб провел ладонями по волосам. Извлек из кармана сигарету. Я выдохнул, понимая, что время у меня еще есть. Несколько шагов отделяли нас друг от друга. Удивительно, что он еще не обернулся, потому что сердце молотом стучало у меня внутри, клокочущее дыхание разрывало легкие. Кожа покрылась капельками пота. Два шага. Во рту пересохло. Вот он. Всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Дыхание сбилось. Над головой, надрываясь, пронзительно орали птицы. А может это только мне казалось, что их чириканье было невыносимо громким. Я протянул руку и, ухватив младшего за футболку, рванул на себя. Резко, чтобы он не успел ничего понять, не смог вырваться из моих рук. Глеб поднял на меня испуганные глаза, и уже в следующий миг свинцовая непроницаемая пелена прорвалась. Рыдая, он прижался ко мне, обессиленно обмякнув. Я целовал его закрытые глаза, повлажневшие от слез ресницы. - Пойдем, - я крепко сжимал ладонь брата, боясь хоть на секунду расцепить наши руки. Мы спустились на чердак. Я дрожащими пальцами прикурил две сигареты и, отдав вторую Глебу, снова обнял его за плечи. - Расскажи мне все, - попросил я, обеспокоенно заглядывая в заплаканные глаза. Его лицо исказило болью, брови нахмурились. Глеб несколько раз судорожно затянулся, затушил окурок, вздохнул и закрыл руками лицо. - В тот день, когда ты ушел к Светке, - он начал говорить так тихо, что я вплотную придвинулся к нему, чтобы расслышать его голос. – Я пошел на репетицию, как мы и договаривались. Глеб замолчал, пытаясь подобрать слова. - Продолжай… Скажи мне, - прошептал я, наклоняясь к нему, ощущая запах его кожи, который безошибочно узнал бы среди толпы. Я взял в свои руки его ладони и легонько стиснул. Я видел, как младший нервно покусывал губы. - Я не слышал, что кто-то идет сзади. Вернее слышал, но не обратил на это внимание. Только когда завернул к гаражам, понял, что что-то не так. Он догнал меня. – Глеб всхлипнул, глаза снова наполнились слезами. – У него был нож и он сказал, что если я буду сопротивляться, то он убьет меня. Я попытался оттолкнуть его, но он приставил нож к моей шее и стал стаскивать с меня джинсы. В этот момент я понял, что именно произошло с братом. Ледяной ужас сковал мою душу, от этих страшных слов. Правда пронзительной болью проникла внутрь меня, заполняя собой каждый уголок. Отчаяние подступило комком к горлу. Солнечный летний день вмиг затянулся облаками и обреченно стек в оглушительную тишину. Я должен был что-то сказать, но я молчал, и лишь сильнее прижимал к себе брата. - Вадь, он… Я думал это никогда не кончится, мне было так страшно, - голос его звучал устало, и каждое слово как будто отбирало последние силы. Все внутри меня сжалось, скрутилось в колючий узел от услышанного. Мне вдруг стало нечем дышать. - Я хотел умереть. Я не знал, как жить после этого, и как тебе сказать об этом, тоже не знал, - Глеб выдохнул и скользнул ладонью в мою руку. – Я же хотел, чтобы… с тобой, Вадь. А теперь… Я обнял его, прижал к себе, и он прильнул ко мне, уставший, обессиленный. - Глеб, запомни, мне ты можешь рассказывать все, чтобы не случилось. - Ты не злишься? - Злюсь. Но не на тебя, малыш. - И тебе не противно будет… - я не дал ему договорить, поцеловал его дрожащие влажные губы и принялся покрывать поцелуями мокрое от слез лицо. - Все закончилось, Глебушка. - Нет, Вадик. Я никогда этого не забуду, - очередная истерика накрыла младшего, он пытался сглатывать слезы, но его боль резала без анестезии вязкую тишину, в которой задыхались уже мы оба. Я гладил его по волосам, не позволяя тонуть в безысходности. Но я не знал, что говорить и что делать. Какой-то ублюдок изнасиловал моего брата, а я понятия не имел, как вести себя в этой ситуации. Я просто сжал его руку и почувствовал, как потерянная было связь, начала восстанавливаться, придавая ему силы. Но беспросветную боль брата выдавали глаза, когда он заглядывал в мои, словно спрашивая, почему это случилось? - Пойдем домой, малыш, я заварю тебе чай. - А конфеты еще остались? – тихо спросил Глеб. - Остались, конфетная душа, - я поцеловал брата в висок. – Но сначала котлета с картошкой. *** В квартире царила теплая, успокаивающая тишина. Я взглянул на брата – слезы высохли. - Вадь, у меня совсем нет сил, - сказал Глеб, опускаясь на диван. - Тебе надо поесть, я сейчас разогрею, - проговорил я, направляясь на кухню. - Я пойду в душ, - младший побрел в сторону ванной. - Ты справишься? Глеб повел плечами. - Я уже столько раз смывал его касания, но все равно ощущаю их. - Может я попробую? Брат поднял на меня глаза, несколько секунд внимательно разглядывал, размышляя, а затем согласно кивнул. Я помог ему раздеться и дойти ванной. Я намыливал его тело, осторожно водил ладонями по нежной коже, вымыл его волосы. Я старался не думать о том, что до него, моего Глеба, дотрагивались чужие руки, насильно, грубо. Глеб старательно прятал от меня взгляд, но я чувствовал, как стыд проедал его до мозга костей. Закутав младшего в полотенце, я практически на руках донес его до кровати. От горячей воды брата совсем разморило. Включив ему телевизор, я отправился разогревать еду. Впервые за три дня Глеб более-менее нормально поел. - У тебя глаза совсем закрываются, - я взглянул на младшего, когда он застыл над чашкой с чаем. – Может пойдешь спать? - А ты? Ты посидишь со мной? - Конечно, посижу. Едва успев положить голову на подушку, Глеб мгновенно заснул, крепко прижавшись ко мне, уткнувшись в мое плечо. А я думал о том, что ему пришлось пережить, и еле сдерживал себя, чтобы не сорваться на крик и не разнести к чертям весь этот мир, в котором происходят такие вещи. Я лишь крепче стиснул зубы, пытаясь унять ярость, боясь потревожить хрупкий сон младшего. Все эти дни Глеб из всех сил пытался держать себя в руках, не выпускал свою боль наружу. Я тихо поднялся и прошел на кухню. Безумно хотелось выпить. Я обнаружил бутылку вина в шкафчике, куда мама складывала подарки от благодарных пациентов. Открыв вино, я, прихватив его с собой, вышел на улицу. Дождливая ночь заключила город в свои тиски. Раненым зверем завывал ветер, уничтожая нашу маленькую вселенную, разбивая ее. Размытый свет фонарей отражался в грязных лужах. Я мечтал обратить время вспять, чтобы не было того страшного дня. Когда это случилось, я был в нескольких минутах ходьбы от него. Я мог помочь, предотвратить, я был так близко и одновременно так далеко. Несколько минут из одного мира в другой. И ничего бы не случилось. Я совершил ужасную ошибку, соглашаясь на встречу со Светкой, и исправить ее уже нельзя. Я чувствовал себя опустошенным. При младшем я не позволял слезам прорваться наружу. Я должен был быть сильным ради Глеба. Но сейчас, делая глоток за глотком, я чувствовал, как внутри все начинает согреваться и, мешающий ком в горле грозит прорваться наружу. Вдоль позвоночника скатилась холодная капля пота. Мысли раздирали мне душу. Я допил остатки вина, вздохнул и оглядел двор. Прицелившись, я со всего маху швырнул пустую бутылку в старую котельную, и она с грохотом разлетелась на десятки равнодушных осколков. По моим щекам побежали горячие слезы, я опустился на колени и закрыл лицо руками. Воображение рисовало, как этот нелюдь насиловал моего брата, заламывал руки, вторгаясь в его хрупкое тело. Представлял лицо младшего, искаженное от боли и страха. Горе кололо меня, разрушая наш крохотный мир. Мной овладела злость, она огненной лавой обжигала меня изнутри. Я должен быть сильным. Должен, ради Глеба. Если он увидит меня таким, то не справится. На дрожащих ногах я заставил себя вернуться домой, там был единственный человек во всем мире, который нуждался в моем тепле и моей любви. - Вадь, - он нежно выдохнул мое имя мне в рот. – Не уходи больше, не надо. - Прости, малыш, больше не уйду, - я притянул его к себе, скользнул губами по его щеке, поглаживал, успокаивал, желая стереть все его воспоминания. Его душа была изранена, исцарапана до крови, но я очень хотел бы надеяться, что не сломана. Внезапно на меня навалилась страшная усталость. Я коснулся пальцами ладони младшего и почувствовал, как мышцы постепенно начали расслабляться, сердечный ритм восстанавливался, приходя в норму. Не выпуская руку брата, я стал засыпать. *** Я уткнулся лицом в шею Глеба и поцеловал маленькую впадинку. - Фу, Вадик, ты пил? – брат убрал прядь волос с моего лица. – Это из-за меня, да? Я не знал, что ему ответить, поэтому просто сказав, что пойду почищу зубы, вышел из комнаты. Мне надо научиться с этим жить. Нам надо. Обоим. Оставить в прошлом тот проклятый день и продолжать жить. Вот только как, когда в любимых голубых глазах собралась вся тоска этого мира? - Глебушка, что тебе приготовить на завтрак? – спросил я младшего, возвращаясь в комнату. - Я не хочу есть, Вадь. - Родной мой, надо поесть. Хоть немного, но надо, - принялся я уговаривать Глеба. - Яичница, бутерброды? - Молоко с хлебом, - и подумав секунду, задумчиво добавил: - только не кипяченное. Я поставил поднос с едой на кровать и присел рядом с братом. Глеб стянул с моей тарелки кусочек сыра и прожевав его, сказал: - Вадик, ты только не говори никому, вообще никогда никому, даже через десять лет, ладно? И маме тоже. С одной стороны я понимал, что надо бы заявить в милицию, но с другой, я знал, что младший не выдержит этого. Заново и заново все пересказывать, проходить экспертизу. Да и город наш слишком мал, а значит на следующий день все в округе будут знать, что случилось с Глебом. А ему ведь еще десятый класс закончить надо. - Обещаю, что не скажу, - я наклонился и чмокнул его в щеку. В глазах Глеба вновь заблестели слезы, его пальцы сжали мою руку. - Обними меня, Вадь. Я любил его, любил до безумия. Отставив поднос, я привлек его к себе и он тут же прижался щекой к моей груди, закрывая глаза. Я вдохнул запах его волос, и проник руками под футболку, ощущая под ладонями худенькую обнаженную спину. Мальчик мой. Я испытывал облегчение от того, что вот он, здесь, со мной, и одновременно страх, что я мог потерять его навсегда. Я почувствовал тяжесть внизу живота. Как же мне хотелось схватить его в охапку и целовать до исступления каждый кусочек его тела, стереть чужие касания и забрать себе его боль, но я не имел сейчас право на свои слабости. Я попытался немного отодвинуться от Глеба, чтобы он не почувствовал моего желания. Но младший переплелся с моим телом, я ощущал его теплую кожу каждой клеточкой, жадно втягивал его карамельный аромат. Я глубоко вдохнул накалившийся воздух и отстранил брата от себя. Глаза Глеба вмиг потемнели, затягиваясь пеленой обиды. - Тебе неприятно трогать меня? - Глеб, - он не смотрел на меня. – Глебка. – Я протянул руку и погладил его по щеке. Глаза младшего скользнули по моему лицу и спустились ниже, взгляд остановился на моих, натянувшихся от возбуждения, штанах. Испуг, горечь, стыд, за пару секунд все эти эмоции отразились на лице брата. - Прости, я не хотел, малыш, - я накрыл ладонью руку Глеба. – Теперь ты видишь, что все совсем не так, как ты думаешь? - Ты очень хочешь, да, Вадь? – он выдавил из себя напряженную, усталую улыбку. - Ничего не будет. - Я… я бы мог просто… - рука Глеба неуверенно потянулась к моему паху, но я перехватил ее. - Не надо, - я поднес его пальцы к своим губам. – Хочешь я тебе новую песню сыграю? Глеб кивнул. И я встал, чтобы взять гитару. Пока я играл новую мелодию, младший не сводил с меня глаз, проникая глубоко в мою кровь. Брат чувствовал мою музыку, вливался в ее ритм, вдыхал звуки моей гитары. Наши взгляды встретились, мой – жаждущий, жгучий и его – долгий и неподвижный. - Напишешь к ней текст? – закончив, спросил я брата. - Думаю да, можно попробовать, - тихо согласился он. - Уверен, что ты сможешь. Глеб поднялся и подошел к окну, вглядываясь в глубоко безразличный мир, выбивший опору у него из под ног. Я смотрел, как он обхватывает себя руками за плечи, глубоко вздыхает и, словно, заставляет себя дышать ровно. Вина за то, что в тот день я оставил его одного снова навалилась на меня. Я подошел к брату и обнял его со спины. - Вадь, пойдем сегодня на репетицию? - Если ты хочешь, то я с удовольствием, - я чувствовал, как сердце младшего колотится под моей ладонью. – Ты боишься выходить на улицу? - Да. Но на репетицию хочу пойти, я же буду с тобой. Он надеялся на меня, доверял, а сам я не мог смириться с тем, что моего младшего брата грубо вырвали из теплого и уютного мира сказок, надругались и бросили в холодную, жестокую реальность. Смогу ли я отогреть его? Не заледенеет ли его душа насовсем? - Слушай, Глебка, - я развернул его лицом к себе. - Я вот подумал, что ты хочешь на день рождения? - Не знаю, - пожал плечами младший. - Как насчет новой гитары? Глаза Глеба загорелись, как в детстве, когда он видел праздничный салют. - Вадик, ты правда смог бы подарить мне гитару? - Почему бы и нет. Давай завтра поедем, и ты сам выберешь? - Вадь, я так люблю тебя, - Глеб поцеловал меня в губы, сначала робко, а потом так, как он целовал еще несколько дней назад. Нежно. Трогательно. Обожаемый мною Глеб никуда не исчез. Вся его холодность и отстраненность остались на краю крыши, в шаге от пропасти. Вот она наша настоящая жизнь. Возвращается потихоньку к нам.