Военнопленный

      Москва! Май! Столица непокорного и непобедимого Советского Союза, город, всегда стоявший до последнего, недоступный и практически недосягаемый для врага. Сердца людей никак не покидало трепетное чувство счастья, гордости за родину. Вот она — победа! Победа, доставшаяся народу слишком высокой ценой. Наконец, после четырех лет кровавой войны все кончено. Не будет больше мать оплакивать погибшего сына, жена — мужа, а сестра — брата. Не будет больше взрывов, автоматных очередей, разрушений. Враг повержен! На Рейхстаге развевается Красное знамя — Знамя победы! Постепенно жизнь в городе входила в привычное русло и старалась как можно скорее оправиться от нанесенных войной ран. Но среди уже мирной, становившейся с каждым днем все спокойнее жизни, в самых недрах огромного города, оставались те, кто принес на русскую землю войну. Враги, крушившие все на своем пути, не щадившие ничто и никого. Враги, чьей волей были загублены тысячи, миллионы невинных жизней. Те, кого ненавидел практически каждый житель огромной страны. И дай бы народу волю, собственноручно бы расправился с каждым из них, не испытывая ни жалости, ни сострадания. Так, как делал это враг на протяжении долгих четырех лет. Но сейчас, когда война выиграна, а враги — бесправные военнопленные, у людей просыпалось к ним чувство жалости и понимание, а прежняя ненависть постепенно сходила на нет. Теперь они перестали быть врагами — они лишь несчастные, замученные злой судьбой люди.

***

      Лубянская площадь, здание органов государственной безопасности НКВД — практически центр огромной Москвы. В последние два месяца сюда привозят чуть ли не всю военную верхушку Рейха. Генералы различных мастей, полковники, офицеры. Все они — пленные Советского Союза, волею судьбы попавшие в стены знаменитой тюрьмы. Теперь бывшие генералы с нескрываемым напряжением и даже страхом ждут своего приговора. Нескончаемые, долгие допросы сменяются сутками в камере; особенно упрямых и не удовлетворявших следствие своими показаниями солдат, отправляли в карцер, подумать над поведением. Из слишком принципиальных и отказывавшихся сотрудничать, НКВДшники с нескрываемым азартом выбивают признания пытками. Нет, физические расправы над арестантами здесь не проводили. Следователям было достаточно моральных страданий допрашиваемых. Напряжённая обстановка, кажется, царит здесь в каждом углу камеры, на каждом квадратном метре длинных коридоров. Жёсткий режим, максимальный контроль над любыми действиями и над личностью в целом окончательно ломали каждого, даже самого стойкого заключённого.       Тилля Линдеманна направили сюда, как только тот прибыл в Ленинград. Там, в распорядительном пункте, ему сунули в руки бумажку со штампом, на котором поверх личных данных большими синими буквами было выбито «Лубянка», и вместе с другими солдатами отправили на поезд. Теперь, когда война закончилась и Германия потерпела окончательное поражение, Линдеманну казалось, что мало кого волновало его звание. Здесь к нему относились, как и к обычному рядовому солдату, без особых условий и церемоний. Разве что вагон в поезде для офицеров был не товарным, а пассажирским, с сидениями и небольшими столиками. Да и сами рядовые Вермахта относились к мужчине, как принято по уставу. Тот лишь вздыхал, вспоминая о былых временах, и ностальгически улыбался. Линдеманн не скрывал, такое обращение ему нравилось.

***

      Очередной автомобиль остановился возле заднего входа большого здания, именуемого Лубянской тюрьмой. Его уже ждали. Несколько крепких солдат с автоматами за спиной и средних лет мужчина — начальник следственного отдела, подошли к машине. Первым из неё вышел русский офицер, и широко улыбаясь человеку в костюме, протянул ему руку в знак приветствия: — Доброго дня, Андрей Николаевич. И снова рад Вас видеть. — Доброго и Вам, товарищ Макаров. — мужчина пожал руку офицеру. — Никак новая партия? — Так точно, прямиком с поезда. — Пусть выходят, мы всем рады. — с издевкой сказал начальник и направился к зданию. — Скоро будем знакомы. — усмехнулся он. По приказу офицера, солдаты одного за другим вывели пленных из автомобиля и быстро, давно отработанными действиями, доставили их в здание. Уже внутри, бывших генералов выстроили в одну колонну, которая состояла всего из четырёх человек, затем собрали распорядительные карточки, и повели по длинному коридору в приемный пункт. Не спеша, словно специально оттягивая время, конвоиры доставили мужчин до нужной двери. Первым туда вошёл полковник Макаров, затем он же пригласил немцев войти. Пленные оказались в просторной полупустой комнате, освещённой большими лампами. В центре можно было разглядеть маленькое, заделанное железными ставнями окно. Возле него стоял большой стол, за которым сидели русские в униформе и тот самый Андрей Николаевич, который пристально разглядывал новоприбывших. Слева стоял ещё один стол, только он был небольшой и за ним сидели две женщины в белых халатах — медики. Помимо этой скудной мебели, в комнате был еще шкаф, набитый различными приемными документами и выписками. Наконец, вдоволь наглядевшись на пленных, Андрей Николаевич встал и представился: — Меня зовут Андрей Николаевич Соболев. Я начальник следственного отдела по делам военнопленных. Теперь вы в моём распоряжении. — сидевший рядом худощавый парень в униформе принялся переводить только что сказанные начальником слова. — Всем вам предъявлены обвинения в преступлениях против Советского Союза и его граждан, за что вы понесёте справедливое наказание. — слово «справедливое» начальник выделил особой интонацией, и дождавшись, пока немцем переведут всю его фразу, продолжил: — Ордер на арест и обыск имеется. — он с гордостью продемонстрировал военнопленным листок и положил его обратно на стол. — Теперь, когда вы ознакомлены с ситуацией вашего задержания, я передаю вас в руки полковнику Макарову, который проведёт обыск и определит вас в камеру. Дальнейшая ваша встреча со мной состоится только на допросе. — Соболев снова усмехнулся, хоть и старался состроить доброжелательное выражение лица. Но у него это плохо получалось, особенно когда речь заходила о допросах. Для него допрашивать заключённых — особо любимое занятие. Он любил морально издеваться над допрашиваемыми, загоняя их буквально в тупик, хотя никогда не признавался в этом, даже перед самим собой. Начальник отговаривался, что это всего лишь его работа, а сам с азартом и огоньком в глазах смотрел на вымотанные лица осуждённых. Попрощавшись с Макаровым, тот покинул комнату. Оживившись после ухода следователя, полковник приказным тоном сказал: — Товарищи Шёрнер и Вейдлинг, вас отправят в камеру временного содержания, пока мы проведём досмотр ваших сослуживцев. Потом вас пригласят. — Макаров жестом показал солдатам на генералов, и они поспешили проводить их до камеры. Когда они покинули помещение, полковник кивнул врачам, и те, достав из стола бланки для заполнения, пригласили немцев к себе. Между женщинами сел переводчик, и добродушно осмотрев пленных, приготовился переводить. — Ваше имя, фамилия, год рождения. — практически в годин голос, женщины отчеканили заученный ими давно текст. — Тилль Линдеманн, 1919 год. — мужчина задумался. — Я могу сам, без переводчика. — Да пожалуйста, мне-то какая разница. — хмыкнула врач и принялась вписывать данные в бланк. — Жалобы на здоровье сейчас есть? — спросила она. — Сейчас нет. — В последний год переносили какие-либо инфекционные заболевания? — Не знаю, наверное нет. — задумался мужчина. Он вспомнил, как в сорок третьем у него жутко болел живот, то ли от голода, который застал их в Сталинграде, то ли еще от чего. Он так и не знал. Да и было это давно. — Группа крови? — Не помню. Должно быть, в моей солдатской книжке это записано. — Раздевайтесь. Вещи сложите на большой стол. — приказала она. Тилль, нахмурившись, встал и принялся расстёгивать пуговицы на кителе. Сняв одежду до пояса, он снова подошёл к доктору. — Раздевайтесь полностью. — Зачем? — Здесь вопросы задаю я, раздевайтесь. — повторила она и Линдеманн, стиснув зубы, стал снимать оставшуюся на нём одежду. После того, как оба мужчины сложили свои вещи на стол, солдаты принялись осматривать их, бесцеремонно выворачивая карманы у брюк и курток. — Это неслыханно, Тилль! Что они делают? — зашипел Мюллер, который был вне себя от возмущения.  — Оставьте мои вещи в покое. — кинулся было тот к столу, как полковник ткнул ему в нос ордер на обыск и вернул генерала в чувства. — Все законно, уважаемый. Вернитесь к медикам, они не закончили. — Мюллер хотел высказать, что ничего законного тут нет и права они на этот беспредел не имеют, но Тилль жестом показал ему, что лучше молчать. И тот замолчал, с раздражением вернувшись к своему доктору. — Линдеманн, вставайте на весы. — представительница этой добродушной, как казалось Тиллю, профессии, разговаривала с ним ледяным, совершенно бесчувственным приказным тоном. С каждой минутой ему становилось не по себе, он чувствовал нарастающее напряжение. Мужчина невольно поёжился и встал на весы. Быстро черкнув данные в бланк, она так же измерила его рост. К концу осмотра, Тилль порядком подмерз и его тело покрылось приличной партией мурашек. Несмотря на то, что на улице стояла жара, толстые бетонные стены здания не пропускали и капли тепла, поэтому воздух в помещении был достаточно прохладным. — Оставьте вот здесь вашу подпись. — женщина указала на маленькую черточку в самом конце бланка. Тилль, не задумываясь, расписался. Он хотел, чтобы все это скорее закончилось и его отвели бы в эту чёртову камеру, какой бы она ни была. Мужчина думал, что там ему будет спокойнее. — Можете одеваться. — докторша вложила бланк в папку, на которой большими чёрными буквами было выбито «ДЕЛО №…», и передала её полковнику. Тот, вложив туда справку со штампом «Лубянка», ровным почерком вывел три цифры, имя и фамилию военнопленного. Теперь на обложке папки было выбито «ДЕЛО № 137» и снизу подписано: «Тилль Линдеманн».

***

— Военнопленный Линдеманн, с этого момента началось следствие по Вашему делу. Ваш номер — сто тридцать семь. Советую его запомнить, так как конвоиры, коридорные и проверяющие будут обращаться к Вам только по номеру. Вас проводят в камеру Вашего дальнейшего содержания, пока военный суд не вынесет Вам окончательный приговор. В скором времени Вы будете вызваны на допрос. — отчеканил товарищ Макаров. Тилль, не веря в происходящее, стоял и слушал этого полковника — НКВДшника, и реальность, казалось, перестала существовать для него. Он не мог смириться с тем, что больше он не свободный человек, а заключенный номер сто тридцать семь. Мужчина осознал, что время, проведённое в доме русского генерала было для него не заточением, скорее наоборот. Он был практически свободен, может быть не морально, но физически. А теперь его свобода будет заперта в четырёх стенах тюремной камеры и он останется наедине с собой, со своими мыслями. Сейчас ему даже Сибирь казалась не такой уж и плохой перспективой, нежели круглые сутки, которые в ближайшем будущем он будет коротать в четырёх стенах. — Пройдемте со мной. — один из крепких солдат, которые сопровождали генералов сюда, вывел Линдеманна из раздумий и одернул его за плечо. Тилль покорно развернулся и под пристальным контролем конвоира, вышел прочь из приемного пункта.       Снова медленно, звеня ключами от камеры в такт каждому шагу, его повели по длинному коридору. Сначала прямо, затем — направо и вниз по крутой лестнице, потом опять длинный коридор, заканчивающийся тупиком в конце. Тупик оказался дверью на лестницу, которая вела теперь только вверх. Мужчина понимал, что такими действиями его стараются запутать, и он порядком раздражался от этой неразберихи. Минуя несколько лестничных пролётов, они снова вышли в длинный коридор, по стенам которого уже были расположены камеры. Рассматривая двери, мимо которых вели Линдеманна, немец совсем впал в замешательство. Номера камер были, можно сказать, в разнобой: сначала они прошли дверь с номером шесть, проходя мимо второй двери, мужчина отметил, что на ней было число одиннадцать. Третья дверь была помечена цифрой двадцать четыре. Остальные номера он не увидел, так как сзади был отдан приказ смотреть в пол, а не по сторонам. И мужчина послушно опустил взгляд себе под ноги. Наконец, пройдя ещё два поворота направо, его остановили возле камеры номер сорок девять. Солдат быстро открыл ключами массивную железную дверь. Без лишних слов Тилль вошел внутрь, после чего тот снова её запер. Секунду спустя, в двери отворилось небольшое окошко и конвоир обратился к мужчине: — Скоро позовут на допрос. И, может быть, принесут обед. — Линдеманн обернулся на голос, но маленькая железная дверца уже захлопнулось.

***

POV Till       Когда меня вели в камеру, я молился, чтобы она оказалась не одиночной. Но, видимо, Бог давно оставил меня и мои просьбы не были услышаны. Сопровождающий доставил меня в крохотную комнатушку, где отвратительно пахло сыростью. Первое, что бросилось мне в глаза — здесь не было даже окна. Вместо него под потолком неярким светом горела лампочка. По одной стене камеры стояла железная кровать, заправленная серым покрывалом, а возле другой располагался небольшой столик и табурет. Там же стоял прикрытый крышкой бачок, который, вероятней всего, будет служить мне туалетом. Вот и вся моя мебель. Моему отчаянию не было предела. Как можно выжить в таких ужасных условиях? Теперь я надеялся, что это не окончательное моё пристанище, и, быть может, меня переведут хотя бы в обычную общую камеру.       Немного придя в себя от происходящего, я только сейчас понял, что ужасно устал. Не помню, когда последний раз мне удавалось выспаться. По дороге в Москву сна практически не было, только в поезде мне удалось немного вздремнуть и отвлечься. И сейчас, переборов отвращение, я лёг на кровать. Прямо в обуви. Тонкое покрывало насквозь провоняло сыростью, от чего противно защекотало в носу. Я недовольно поморщился и закрыл глаза. В животе неприятно щемило. Вспоминаю, что ничего не ел почти сутки и стараюсь плотнее сжимать веки, чтобы быстрей провалиться в сон. Голод подкрадывался к горлу, и об этом сейчас хотелось думать меньше всего. — Сто тридцать семь, — гаркнул охранник, стоявший в дверях, от чего я резко проснулся. Непонимающим растерянным взглядом я посмотрел на мужчину. — Что вылупился? На допрос. — солдат выжидающе пилил меня взглядом. Нехотя, я все же поднялся с кровати и вышел к нему. Он быстро захлопнул камеру и снова повёл меня по бесконечным коридорам, минуя один за другим лестничные пролеты. У входа в очередную дверь стоял ещё один человек в униформе. — Фамилия? — обратился он ко мне. — Линдеманн. — мужчина записал её в свой листок и пустил нас дальше. Передо мной словно открылся другой мир. Помещение было залито ярким тёплым светом, полы застелены коврами, на стенах красовались пестрые портреты военных начальников. Сильно пахло одеколоном. Повсюду спешили по своим делам молодые мужчины в строгих костюмах.       Меня привели в кабинет следователя. Обстановка была напряженной, более того, внимание всех находящиеся здесь было направлено на меня. Следователь жестом приказал мне сесть напротив него. Я сел. После этого в кабинете остались только он, я, и молодая девушка в униформе, видимо — переводчик. Допрос начался. — Вы желаете отвечать на вопросы через переводчика, используя немецкий язык? — следователь поправил очки и глянул на рядом сидящую девушку. — Да, я буду говорить на своём родном языке. — Что-ж, приступим. Расскажите, когда Вы были призваны на службу в германскую армию? — В 1937 году, как и положено, по достижению восемнадцати лет я добровольно приступил к службе. — Последняя должность, которую Вы занимали в германской армии? — Начальник штаба шестой армии. — В каком звании? — Генерал-лейтенант. — Тилль с особой грустью упомянул своё звание. С детства, будучи ещё маленьким мальчиком, Линдеманн мечтал о военной форме. Он представлял, как надевает отглаженные, широкие в коленях штаны, обязательным атрибутом которых были подтяжки, затем отпаренный китель, застегивает на нем толстый коричневый ремень. Влезает в начищенные до блеска сапоги. И завершающим элементом, несомненно, была фуражка. Мальчишка с особым трепетом хранил вырезки из газет, где были изображены неизвестные ему солдаты. С огоньком в глазах паренёк смотрел вслед проходящим мимо военным. Родители никогда не придавали мечтам парня особого значения, списывали его интерес на возраст и надеялись, что в ближайшем будущем он пройдёт. Тиллю с рождения была уготовлена судьба какого-нибудь преподавателя или научного деятеля, но мальчик рос, а вместе с тем росла его тяга к своей мечте. Дождавшись, наконец, совершеннолетия, парень сам отправился в военкомат. Линдеманн игнорировал угрозы отца и мольбы матери одуматься. Вокруг только и твердили, что в такое неспокойное время лишь безумный может добровольно пойти служить. Соседские мальчишки до последнего отсрочивали свой призыв, поступали в университеты, когда Тилль, наконец, примерял долгожданную форму. Несомненно, она ему очень шла. Парень определённо был доволен собой, и когда после обязательной службы ему предложили остаться, он не раздумывая согласился. В тот же год началась война. Быстрые кампании в Польше и Франции играли ему только на руку. Теперь уже мужчина, Линдеманн быстро поднимался по карьерной лестнице, то и дело меняя звания. Польскую кампанию он закончил в звании капитана. Французскую — подполковника. В том же звании он вступил в войну с Советским Союзом. Тилль очень гордился собой. Уже тогда его детская мечта стала, как он думал, делом всей жизни. Война с Россией, казалось, будет такой же легкой, как с Польшей и Францией, но мужчина ошибался. Так же, как и тысячи других солдат и офицеров его армии.       А потом он видел, как погибают его товарищи и сослуживцы. Он видел как убивают детей и женщин, стариков и совсем ещё молодых парней. Он сам, ледяным голосом, отдавал приказы на расстрел. Он видел Сталинград, в котором полегло сотни тысяч его солдат. Видел, как они отчаянно борются со смертью, с жутким холодом, который царил там на каждой улице. Он закрывал глаза на потери в боях за город. За время на линии фронта мужчина почти привык к смерти, стал к ней совсем равнодушен. Но что-то внутри него поменялось. Его мечта превратилась в монотонную работу, которая больше не приносила ему бывалое удовольствие. И теперь, сидя здесь перед следователем, мужчина осознавал, что кроме страданий и отчаяния, его мечта не принесла ему практически ничего. — Когда Вы были взяты в плен советскими войсками? — В феврале 1943, под Сталинградом. — У Вас есть семья? — неожиданно резко спросил следователь, с недоверием посмотрев на мужчину. — Конечно. — выдавил из себя Тилль. — Мать, отец и младшая сестра. — Ваш отец также является военным? — Он ветеран Первой мировой. Там его ранили в голову и по окончании выслали из армии. С тех пор он не имел ничего общего с военной службой. — Допустим. — следователь недовольно скривился. — Вы и члены вашей семьи состояли в НСДАП? — Не могу сказать точно. Но насколько мне известно, члены моей семьи в партии не состояли. Что касается меня, до 1943 года я был её членом. — Почему вышли? — После того, как мы сдались в плен, нас исключили. — Вы считаете себя виноватым в преступлениях против мирного населения, которые вы совершали во время Сталинградской битвы, непосредственно командуя шестой армией? — Нет. Лично мои приказы были направлены на достижение военного преимущества, я действовал руководствуясь стратегическими и военными целями. Намеренных преступлений против населения я не совершал. — Расскажите, когда Вы впервые узнали о подготовке Германией военного нападения на Советский Союз? — протараторил заученную уже фразу переводчик. Затем следовали вопросы о дивизиях и корпусах, в которых тот служил до прибытия в Сталинград. О фельдмаршале Паулюсе и других известных ему военных начальниках, о Гитлере. Тилль неохотно рассказывал, стараясь как можно кратче излагать свои мысли. Ему совершенно не хотелось вспоминать о войне. Он был сыт ею по горло. К тому-же, мужчину снова клонило в сон и чувство голода до сих пор не покидало его. Обещанный обед ему так и не принесли, а вместо этого отправили на допрос. Линдеманн совсем потерялся в реальности, пытаясь понять, сколько времени он уже провёл в этом кабинете. Часов здесь не было.       Наконец, следователь протянул ему ручку с чёрной пастой и попросил оставить подпись, которая подтверждала достоверность записанных им данных. Тилль расписался. — Уводите. — крикнул он, и из-за двери показался все тот-же, уже знакомый мужчине охранник. Тилля снова отвели в камеру, но уже в другую, чему он был несказанно рад. Его новое пристанище было гораздо больше по площади: там умещались две кровати, между которыми стоял стол, два стула и небольшой умывальник в углу. Конечно, мужчину радовало, что, возможно, он будет коротать здесь время не один и к нему кого-нибудь подселят. Кроме того, здесь было окно, наполовину загороженное железными ставнями, вверху которого был виден маленький кусочек неба. Мужчина глянул в небольшое отверстие, соединявшее его с внешним миром. Светало. Значит, он провёл на допросе практически целую ночь.       Вскоре Линдеманну доставили необходимые принадлежности и долгожданный обед, точнее, как он отметил про себя, уже завтрак. Преодолев первичную брезгливость, мужчина быстро разделался с едой и почти утолил голод. Затем, он лёг на выбранную кровать и практически сразу забылся в крепком сне. Думать сейчас ни о чем не хотелось, да и сил на это уже не было. Он был слишком вымотан и подавлен произошедшими с ним событиями.