Военнопленный

       С отъездом Тилля в Москву Ирина окончательно замкнулась в себе. Девушка часто спускалась в комнату немца, садилась на скрипучую кровать и плакала. Иногда она оставалась здесь на ночь: ложилась, представляя что Тилль всё ещё рядом, вдыхала чуть уловимый запах любимого человека и снова безутешно плакала. Обессилевшая, Ирина забывалась сном. Но и это мало спасало её от отчаяния. Однажды девушка рассматривала оставленные Тиллем вещи и нашла маленькую фотографию в ящике письменного стола. От неё аккуратно была оторвана половина. Та, на которой изображена сама Ирина. Она невольно улыбнулась своей находке и поспешила спрятать её в спальне. Девушка помнила обещания солдат и каждый новый день для неё начинался в страхе. Она скучала по отцу, но в тайне мечтала, чтобы тот задержался в Москве подольше. Так и произошло. Василий не вернулся домой, а лишь изредка баловал свою дочь письмами. Ему предоставилась честь лично участвовать в суде над фашистскими преступниками, чему он был несказанно рад. Теперь генерал всё своё время посвящал расследованию преступлений бывших верхушек Рейха.        Время шло. Мария Фёдоровна и Иришка вернулись в Ленинград. Город постепенно расцветал после жуткой войны. Отстраивались новые дома, площади, мостовые. Каждый житель стремился внести свой вклад в восстановление любимого города. Ира не стала исключением. Она добровольно стала работать санитаркой в военном госпитале. Девушка прошла курсы медика и стала оказывать помощь в реабилитации раненных солдат. Жизнь постепенно становилась в привычное русло. В повседневной рутине Ирина стала забывать Тилля. Теперь лишь иногда, когда девушке становилось тоскливо, она пересматривала его фотографию. Воспоминания о немце больше не вызывали у нее слёз, наоборот, она думала о мужчине с ностальгической улыбкой. Мысли о былых днях поднимали Ирине настроение в самые тяжёлые для неё моменты. Но девушка ещё не догадывалась, какой сюрприз оставил ей Тилль. К слову, с момента их прощания прошло более двух месяцев.        Вскоре уже не первые признаки сюрприза дали о себе знать. Иришка начала полнеть. Сначала она вежливо отказывалась от еды дома, чтобы не съедать лишнего. Но вес упорно продолжал расти, впалый живот заметно округлился, скулы больше не выпирали на худом лице. Теперь его украшали пухлые розовые щёки. А в последние дни она вовсе стала себя неважно чувствовать. Головокружение, тошнота, постоянные боли в спине. Ирина старалась не жаловаться, теперь она догадывалась, что дело здесь вовсе не в полноте и переедании. Ещё в деревне она стала замечать, что с ней творится что-то не то. Почти после каждого приёма пищи девушка закрывалась в туалетной комнате, где её выворачивало наизнанку. Она списывала это на своё нервное состояние, ведь почти каждый её день проходил в слезах о Тилле. Теперь всё встало на свои места. Ирина беременна. От Тилля. От мужчины, которого она полюбила. От врага, который безжалостно убивал её земляков, сжигал деревни, крушил всё на своём пути. Самое худшее случилось, теперь все узнают, что она легла под фашиста. Очернила честь русской девушки, позволила врагу надругаться над своим телом. Мысли о будущем крутились в её голове и никак не давали покоя.        Шокированная девушка как могла скрывала своё состояние на работе и дома, но от опытного взгляда Марии ей всё же не удалось уберечься. После очередной смены в госпитале Ира вернулась домой, где с порога её ждало позорное разоблачение. Женщина первая завела с ней разговор. — Иришка-Иришка, думаешь, я не вижу ничего? Я хоть и старая уже, но все понимаю. — Что? Что Вы хотите этим сказать? — девушке совсем не хотелось, чтобы кто-то узнал о её тайне. Она знала, что рано или поздно всё вскроется, но решила скрываться как можно дольше. — Хочу тебе сказать, что пузо своё ты от меня не скроешь, — напрямую ответила Мария. — Я всего лишь поправилась, со всеми бывает. — хмыкнула Ирина. — Хватит уже этих тайн, внучка. Я жизнь прожила и беременность от полноты отличить смогу. Давай лучше вместе думать, как эту новость отцу твоему говорить. — Нет. Только не ему. — отрезала девушка. — Во всяком случае не сейчас. Он в своей Москве совсем про меня забыл, это и к лучшему. Придет время, и он сам всё узнает. Если уже не узнал… — Откуда ж он узнать мог? Иль написала ему уже, покаялась? — Бог с Вами! Я никогда ему такое не напишу. — вздохнула девушка. — Не хотела Вам говорить, может, помните, солдаты которые были с нами в деревне… — Помню-помню. Неужто засекли вас? — Хуже, Мария Федоровна. Вы и представить не можете насколько хуже. — Иришка прошла на кухню и присела на табурет. — Говори, ну! — женщина спешно поставила на плиту чайник и села рядом с Ирой. — Один из них сфотографировал нас на свою камеру. Он был каким-то фотографом или оператором на фронте, не важно. Он сфотографировал и обещали отослать эти снимки отцу. — Тьфу, дураки! Как ж вы могли так невнимательно! Сами себя и сдали, глупые! — Это уже не важно… Я каждый день живу с мыслями об этом, я думаю, он уже всё знает. Скоро он приедет и убьёт свою предательницу-дочь, или хуже, отправит на каторгу. — Дурень ты! Не говори глупости такие! — Мария тяжело вздохнула. — Как ж вы так, неосторожно?! Я понадеялась на вас, думала, дел не натворите, а вот оно как всё получилось. Что же делать нам теперь с тобой, горе ты мое? Мы ж на преступление пошли, глупые! — Ничего не делать, убегу из дома и всё! И не узнает он ничего о моей судьбе. — девушка вытерла наступившие на глаза слёзы. — Я уже давно это решила. — Придумала она, из дому бежать! Натворили дел, пора и отвечать за них. И я отвечу, если надо будет. А отцу как было всё, так и скажешь. — Даже не подумаю. — Хватит тебе! Он отец твой, всё простит тебе и всё поймет. Не зверь же он какой! — Простит?! Дочь–предательницу?! Которая под фашиста легла, пока он их на фронте отстреливал?! Ненавижу! — разрыдалась девушка. — Ненавижу себя за это! — Поздно реветь, глупенькая! — Мария стала успокаивать Иру. — Сердцу ведь тоже не прикажешь. — И Тилля ненавижу! Как он посмел… я и не думала, что всё так получится. — Девушка с силой ударила кулаком о стол. — Урод, фашист проклятый! — А ну хватит ругаться! Сама согласилась, не насиловал он тебя, чтобы теперь его проклятиями крыть! — А Вам откуда знать? Может, насиловал. — Неужто ты б молчать стала? Отцу б первому и пошла жаловаться! А так оба виноваты! Он за своё ответит. Ему и так нелегко будет, а если уж такое до Василия дойдёт, не выживет парень… — Господи, за что мне всё это? Как жить теперь, что делать? — Ирина снова стала вытирать наступившие на глаза слёзы. — Обычно жить, как все. Родишь, поднимем мы вместе твоего немчика. — Мария Фёдоровна налила девушке чай с мятой и разбавила его горячей водой. — Выпей вот, успокойся. — А Тилль? — всхлипнула девушка и отхлебнула горячий напиток. — А что Тилль? Тебе о себе подумать надо, а не о нём волноваться. — вздохнула женщина. — Как ему судьба уготовила, так и будет. Мы все перед нею бессильны. — Я же люблю его, как Вы не понимаете… — Ира прикусила губу, чтобы опять не дать волю эмоциям. — Понимаю, милая моя, все понимаю. Стерпится все, забудется. — Он ведь убьёт его, когда обо всём узнает, да? — Не знаю, внученька. Сейчас время такое, всё может быть.

***

       Разгар лета. Солдаты, замученные, уставшие, но счастливые возвращаются домой. Их ждут, несомненно ждут! Матери, жёны, подруги. Они счастливы видеть родные заплаканные глаза, держать холодные от волнения ладони, сжимать в объятиях своих любимых женщин, молитвами которых они остались живы в этой ужасной войне. Четверо молодых ребят в форме на Красной площади не вызывали у людей удивления, наоборот, их дружно приветствовали, отдавали честь и даже дарили цветы. Солдаты принимали поздравления с нескрываемым удовольствием, между тем оживленно беседуя между собой. — Нас ждут великие дела, братцы! — вскрикнул Борька, за что тут же получил подзатыльник. — Тише ты, дурная башка! И так слишком много внимания привлекаем. — главный из компании, которого звали Володька, достал запечатанный конверт и передал его кудрявому. — Ну, Лёха, у тебя сегодня самое важное задание. Бери с собой Петьку и прямиком к товарищу генералу с важной телеграммой. — Может это…ну его, не надо уже? — Парень робко убрал конверт в свой рюкзак. — Вдруг и нам перепадёт. — Будешь спорить со мной, точно схватишь неприятностей! — главарь повысил на него голос. — Делай как договаривались! — Почему сам не несёшь? Вечно ты слуг ищешь! — Володька злобно посмотрел на Лёху, которого он всегда недолюбливал за излишнюю доброту и болтливость. — Отнесу сам, если надо будет. — рявкнул он. — Вов, что с тобой стало, а? Был ведь добрым парнем, — вмешался Боря. — Правда, перегибаешь ты уже. — Что со мной стало?! — взъелся Володька. — Тебе напомнить, как меня с того света вытащили?! Как эти уроды моего брата до смерти замучили?! Как я, голодный, землю жрал в их лагере?! Я их ненавижу, на дух эти морды не переношу! — парень покраснел и в ярости сжал кулаки. — Володь, мы помним, — вступился Петя. — Ты не нервничай, все позади. Ты жив, ты с нами, это главное. — Валите уже к Лубянке. Чем быстрее товарищ генерал получит письмо, тем быстрее тот урод сдохнет. — Володька с жадностью закурил папиросу, чтобы перевести дух. — Лёха, идём. — окликнул парня Петька, когда тот флиртовал с незнакомой им девушкой. — А? Да, иду! — Лёшка попрощался со своей новой подругой и присоединился к товарищу. Они направились прямиком к Василию Ивановичу.

***

       Вечерело, когда солдаты добрались до Лубянской тюрьмы. Преодолев последний пешеходный переход и узкую дорожку после него, они ворвались в огромное здание. Их путь моментально перегородили два высоких охранника, тоже солдаты. — Куда вы так спешите, придурки? Вам сюда нельзя. Убирайтесь по-хорошему. — У нас письмо лично в руки товарищу Маркову. — Петька заговорил первым. — Вынуждены просить чтобы вы нас пустили, или доложили товарищу о нашем прибытие. — Что за письмо? От кого? — Не имеем права докладывать, секретное послание, материалы для суда. — Надо же, давно таких почтальонов не было тут. Ладно, сейчас сообщим. — один из охранников отправился к секретарю, чтобы передать через него информацию. Вскоре из-за массивной деревянной двери показалась приятного вида женщина в строгом костюме. Она подошла к солдатам и оглядела их недоверчивым взглядом. — Вы к Василию Ивановичу? Идите за мной, я вас провожу. — парни кивнули и поспешили за неизвестной им женщиной. Лёха теребил от волнения приготовленное письмо, постоянно переводя взгляд то на конверт, то на друга Петьку. Последний же уверенно шагал за сопровождающей и смотрел только вперёд, с полной уверенностью, что они поступают правильно. Наконец перед ними открылась дверь в просторный кабинет, где сидел сам товарищ Марков и заполнял очередную папку «Дело №__». Не отвлекаясь от своего занятия, он позволил солдатам войти и наконец, оторвавшись от писанины, осмотрел прибывших. — А вы что здесь забыли? Абрамов, Белкин?! — Так точно, товарищ генерал. — в один голос отчеканили солдаты. — Мы пришли доложить Вам пренеприятное известие. — Какое ещё известие?! Что за выкрутасы? — Василий жестом приказал сопровождающей выйти и они остались наедине. — Разрешите показать? — спросил Петя. — Чёрт с вами, показывайте скорее и дуйте отсюда! И так дел по горло. — Вот…здесь… — Алёшка неуверенно протянул конверт генералу. Тот с недоверием взял его из рук парня. — Спасибо, прочитаю на досуге. У вас всё? Тогда идите, идите и не задерживайте меня! — гаркнул Василий Иванович. — Но как же, Вы не будете смотреть? — Сказал же, чёрт возьми, посмотрю как появится время! Что вам надо ещё?! — мужчина повысил голос. — Там фотографии. — вступился Петька. — Мы должны были вам доложить. Этого не должно быть, это предательство, поэтому мы здесь. — Что ещё за фотографии? — генерал принялся распечатывать конверт. — Я придушу вас, если не найду там ничего серьёзного, обещаю! — Уверен, что найдёте. — Не дерзи мне тут. — Василий надел очки и достал снимки из конверта. Мужчина минуту молча смотрел на кадры и с силой сжимал карандаш в руке, отчего тот сломался. Он перевёл гневный взгляд на солдат. — Кто ещё знает? — стараясь сохранить самообладание, спросил генерал. — Только… только мы и ребята, которые с нами были… все. — занервничал Петька. — Запомните раз и навсегда, если хоть кто-то узнает, я вас всех лично на расстрел, под трибунал! Поняли? — прошипел товарищ Марков. — Забыли как страшный сон и исчезли отсюда! Живо! — Так точно, товарищ генерал! Есть! — парни попятились в сторону двери и выскользнули из кабинета как ошпаренные. Такой реакции от генерала они не ждали.

***

       Тишину кабинета начальника по делам военнопленных нарушил настойчивый телефонный звонок. — Товарищ Соболев! С Вами говорит генерал Марков! — Чем обязан, товарищ генерал? Материалы по завтрашнему слушанию я Вам передал. Вы уже готовы? — Я звоню Вам совсем по другому вопросу. Мне срочно нужен военнопленный Линдеманн, на допрос. — Линдеманн? Товарищ генерал, я веду его дело, можете не беспокоиться, разберемся на высшем уровне. — Нет, Вы не понимаете. Я лично хочу взять его дело. Вам же не составит труда уступить его мне? — Не составит, товарищ генерал, забирайте. Надоел он мне уже! Предупреждаю, кадр ещё тот! Упёртый до чёртиков, лишнего слова не скажет, паскуда. — Ну ничего, у меня разговорится. Мы это умеем. — усмехнулся Василий. — Благодарю за содействие, Андрей Николаевич. — Да что Вы, рад помочь! Обращайтесь. — улыбнулся в трубку начальник. — А что Вам этот Линдеманн сдался? — Обида у меня на него давняя, не берите в голову. — Ну раз так, желаю удачи! Не забудьте зайти за его папкой. Всего доброго! — Соболев положил трубку и принялся рыться в бумагах в поисках сто тридцать седьмого дела. — Знали бы вы мою обиду, разорвали б гада на месте. — подумал генерал. — Лена! Сходи к Соболеву за документами, срочно! — Сию минуту, Василий Иванович. — женщина в строгом костюме снова скрылась за дверью. Мужчина в ожидании сел за стол. Не прошло и пяти минут, как секретарь принесла Маркову нужные документы. Генерал взял «Дело» в руки, с отвращением посмотрел на фотографию немца, которая была приклеена к обложке и раскрыл папку. Мужчина стал внимательно изучать допросы немца и его показания, искал, за что можно зацепиться для более сурового приговора. Материалов по его делу было мало. Василий, быстро проштудировав все записи с допросов и не найдя в них ни одного признательного показания немца, стал снова звонить Соболеву. — Слушаю. — раздался грубый голос на другом конце провода. — Товарищ Соболев. Это снова я Вас беспокою. И снова по делу Линдеманна. — Что опять? Отказываетесь от такого подарочка? А я предупреждал. — Нет, звоню узнать, почему так мало материалов собрали. И ни одного признательного показания! Фашист у нас невиновным выйдет, получается! — Хрен с него признания стрясёшь, товарищ генерал! Сколько мы тут пытаемся, всё без толку! Предупреждал, что тот ещё баран! — Да чёрт с ними, с признаниями его! А фотоматериалов почему нет? — Каких фотоматериалов, товарищ ген… — Вы там с ума посходили?! Вам разрушенного города мало?! Вы что, не видели фотографий Сталинграда?! Что они там устроили, это вам не фотоматериалы?! — перебил начальника Марков. — Виноваты, товарищ генерал. Теперь дело ваше, добавляйте туда всё что считаете нужным! А сейчас извините, у меня допрос начинается. — Соболев повесил трубку. Василий со злостью ударил по столу и захлопнул папку. — Лена, отправь заявку в архивы. Мне нужны фотографии из Сталинграда. И пригласи ко мне конвой. Я в кабинет для допросов. — генерал забрал папку и вышел из своего кабинета. Вскоре к Маркову прислали конвой — двух крепких солдат с автоматами за спиной, которые доставляют заключённых из камеры к кабинету для допросов. Генерал приказал им вести на допрос заключённого под номером сто тридцать семь.

***

       Тилль лежал на своей койке и бездумно смотрел в маленькое подобие окна почти под самым потолком камеры. За несколько месяцев, проведённых здесь, мужчина стал привыкать к такой жизни. Постоянные длительные допросы сменялись сутками в камере. Соседа к нему так и не подселили, чему немец был даже рад. Меньше народа, больше кислорода, как говорится. Хотя в этой провонявшей сыростью и плесенью камере кислорода и быть не могло, только его жалкое подобие. От постоянного затхлого запаха мужчину стали мучить головные боли и приступы аллергии. — Сто тридцать семь, на выход. — грубо сказал конвоир. — Живее! — Каждый раз одно и тоже. — на немецком сказал Линдеманн и встал со своей койки. — Что ты там шепчешь? Пошевеливайся! — А куда мне торопиться, у меня здесь вся жизнь впереди.– продолжил немец и нехотя вышел из камеры. Тилль ненавидел допросы и знал, что за ним приходят только в этом случае. Допрос означал сутки без сна, еды, воды и даже туалета. Иногда его отпускали быстро, иногда держали в кабинете слишком долго: так долго, что допрашивающие его офицеры сменяли друг друга. Мужчина ненавидел, когда ему задавали тупые однотипные вопросы, на которые он отвечал уже ни раз. Ненавидел, когда следователь сидел и молчал, просто смотря за реакцией немца. Вообще, мужчина ненавидел все что связано с НКВД, но стойко терпел эту систему, ни капли не прогибаясь под ней. В свою очередь, НКВДшники на дух не переносили Тилля и подобных ему пленных, которые наотрез отказывались сотрудничать с их организацией. — Заткнись уже! — забасил конвоир. — Шагай давай, на допрос. Немца снова повели по бесконечным коридорам тюрьмы, мелодично бренча ключами от его камеры. Он выучил эту дорогу почти наизусть, каждый коридор и подъем по лестнице. Каждый спуск и поворот. Охранник, стоявший возле «входа в другой мир» снова спрашивает его фамилию. — Линдеманн. — нехотя бросает мужчина. — А, снова ты. И когда тебя наконец сломают? Сидел бы сейчас в камере, горя не знал. — Тилль промолчал и охранник впустил их в «другой мир». И тут Тилль знал все. Каждый портрет, висевший на стене, каждую табличку на кабинете очередного начальника. Но сегодня ему не удалось увидеть знакомых ему кабинетов. Мужчину повели в новое для него место, которое находилось этажом ниже. Там не было такой приятной обстановки, как в привычном ему коридоре. Снова, как в стенах тюрьмы, бетонный холодный пол, вместо больших деревянных дверей, маленькие, но тяжелые железные двери. Конвоир остановил его у одной из таких и впустил немца внутрь. — Товарищ генерал подойдет, подождешь. — охранник захлопнул за ним дверь. Тилль оказался в маленьком душном кабинете, больше похожем на его камеру. Из мебели здесь был только стол и два стула, которые зачем-то привинтили шурупами к полу. Мужчина сел на один из них и стал дожидаться своего следователя. Ему не нравилось, что место его допроса изменили на такое вот странное помещение и неприятный ком подкатывал к горлу. Долго Линдеманну ждать не пришлось. Дверь со скрипом открылась, прервав его очередной поток мыслей, и в кабинет вошел следователь. Тилль не видел его, лишь чувствовал на себе полный отвращения взгляд. Недолго думая, генерал запер дверь изнутри и сел напротив немца. Тилль поднял взгляд и посмотрел на него. Неприятный холодок пробежал по его спине, а ком в горле, казалось, стал ещё больше. — Не рад видеть меня, Линдеманн? — Василий натянуто улыбнулся и положил папку с делом немца на стол. Тилль промолчал. — Что же ты молчишь, друг мой? Расслабься, я всего лишь взял твоё дело под свой контроль. Тут к тебе хрен придерёшься, ни одного признания. Стойкий солдатик, да, фриц? Ничего, мы поработаем над этим. — Марков достал смятый конверт из кармана кителя. Тилль неохотно проследил за его жестом. — Кстати, тебе тут письмо пришло. Извини, не удержался и открыл конверт. Посмотри сам. — генерал протянул письмо немцу и с ненавистью заглянул в его глаза. — Ну что, начнём допрос?