Военнопленный

— Вернер! — мать Тилля вбежала в небольшую кухню деревенского дома. — Он написал. — женщина положила желтоватый конверт на стол и выжидающе посмотрела на мужа. — Ты была в городе? — мужчина недовольно нахмурился. — Была. Вечно здесь прятаться я не собираюсь. — Из-за него нам пришлось уехать. Ты знаешь, что нам не дали бы спокойно жить там. — Он — наш сын. — Гитта присела рядом с мужем. — И я всегда буду за него. — Твоя вседозволенность не принесла ничего хорошего, ему особенно. — Уже прочла? — Вернер взял конверт в руки. — Да. У него все в порядке, впрочем как всегда. — И как всегда немногословен. — мужчина мельком пробежался по строкам. — Главное, что он жив. — женщина тяжело вздохнула. — Бедный мой мальчик. Господи, скорее бы он вернулся домой. — Он сам выбрал для себя такую жизнь. Сколько с ним было разговоров? — Что теперь это обсуждать? Я всегда уважала его выбор, каким бы безумным он не был. — А он плевать хотел на всех нас. Разве он вспомнил о семье когда его карьера шла вверх? Хоть бы раз! — вспылил Вернер. — Он за все время навестить тебя не удосужился. Про себя я смолчу. — Я виделась с ним, пока его не послали в Сталинград. Ты сам виноват, что мальчик не приезжал. — Что? — возмутился мужчина. — Я виноват, что пытался научить его разуму, а он все мои слова воспринимал в штыки? — Вспомни, что ты ему сказал при последней встрече. — Гитта осуждающе посмотрела на мужа. — Не смотри на меня так, будто я виноват во всем, что с ним творится сейчас. — Я переживаю за него не меньше тебя. Вернер неторопливо закурил. Июнь 1941 года. Лейпциг.       Молодой подполковник Тилль Линдеманн получил заслуженный отпуск и отправился провести его в своём родном городе. После удачной Польской, а затем и Французской кампании парень перебрался в самое сердце Третьего Рейха — Берлин. Там Тиллю предоставили служебную квартиру и теперь он в редкие выходные приезжал в Лейпциг, чтобы навестить свою семью. Мужчина привык, что родные не одобряют его выбор в пользу армии и каждый раз он терпеливо выслушивал подстрекательства отца в свою сторону. Его мать, хоть и старалась скрыть своего недовольства в его присутствии и всеми силами показать гордость за сына, полностью поддерживала мужа. Женщина выступала против войны и, несмотря на свою любовь к сыну, против Фюрера. Тилль знал это. Парень постоянно слышал критику в сторону верхушки Рейха, с трудом подавляя в себе желание сдать родителей властям. Линдеманн был вынужден терпеливо отмалчиваться и выслушивать недовольства своей семьи, ведь любые их разговоры о будущем Великой Германии обязательно заканчивались руганью.       В тот день вся семья собралась за ужином и Линдеманн-младший объявил о своём отъезде на Восточный фронт. Парень не скрывал радости и очень гордился собой. Он был готов на всё чтобы не подвести своего Фюрера. Хоть он и ожидал, что родители не разделят с ним его радость и был готов к очередным упрекам и едким высказываниям в свою сторону, но то, что тогда произошло, изменило отношения Тилля Линдеманна и его семьи навсегда. Точнее говоря, отношения Тилля и его отца. Мужчина, в отличие от своей жены, не стеснялся в выражениях и высказывал своему сыну всё, что думает о нём и о роде его деятельности. Так произошло и в тот вечер. Только Вернер тогда сильно перегнул палку. Тилль отдыхал на балконе перед отъездом, когда случился их разговор. Вернер вышел, чтобы выкурить очередную сигарету и, столкнувшись с сыном в дверях, не спешил его отпускать. — Ты точно для себя всё решил? — мужчина затянулся едким дымом и неторопливо выпустил его из легких. — Да, отец. Сколько раз говорить? — Мог бы обдумать всё лучше. Поверь мне, оно того не стоит. — Моё решение останется неизменным, ты знаешь. — Тилль. — мужчина посмотрел в глаза своему сыну. — Я видел войну. Я видел её изнутри. Мальчик мой, поверь, в ней нет того шарма, который ты для себя выдумал. — Я тоже видел. И я ещё ни разу не пожалел, что выбрал для себя такой путь. — парень закурил. — Хватит навязывать мне свои представления о жизни. — То, что вы задумали воевать с Россией… — Вернер затушил сигарету. — Ничего хорошего из этого не выйдет. — Эта война будет недолгой. Можешь быть уверен, через пол года Великий Рейх станет ещё больше. — Ты знаешь, чем выше заберёшься — больнее будет падать. Подумай об этом. Твой Гитлер, — мужчина на секунду задумался, подбирая нужное слово. — Обманщик ещё тот. — Замолчи. — огрызнулся Тилль. — Как бы ты не пожалел о своих высказываниях о Фюрере. Я мог бы давно тебя сдать властям. — Я жалею лишь о том, что воспитал такого зверя, как ты. — прошептал Вернер. Мужчина до боли закусил губу, когда понял, что сболтнул лишнего. Линдеманн-младший бросил окурок в пепельницу и посмотрел в глаза своему отцу. — Надеюсь это единственное, о чём ты сожалеешь в своей жизни. — парень зашел в комнату и взял приготовленные вещи: — Mamá! — Ты уже? Так рано! Посидел бы с нами ещё. — вздохнула женщина. — Кто знает, когда потом встретимся. — Прости, я должен ехать. — Тилль сдержанно обнял мать и чмокнул её в щеку. — Берегите себя. — Мальчик мой, главное ты себя береги! — Гитта украдкой вытерла слезы. — Вернер! Он уже уезжает! Где тебя носит?! — Это лишнее. Не люблю долгих прощаний. — парень надел свой рюкзак. — Скоро увидимся! — Тилль вышел из квартиры и поспешил по лестнице вниз. Возле дома он сел в ожидавший его автомобиль, который доставит его на поезд в Берлин, а оттуда — на Восточный фронт. Линдеманн-старший проследил пока машина скроется за поворотом и вернулся в квартиру. — Мог бы хоть раз не показывать своё недовольство и попрощаться с сыном. — женщина строго посмотрела на мужа. — Мы попрощались. Я высказал больше, чем он хотел слышать. Думаешь почему он так быстро уехал. — Что ты ему сказал на этот раз? — Гитта недовольно скрестила руки на груди. — Всего лишь правду. — Вернер мельком взглянул на жену. — Сказал, что он зверь, который жаждет крови. Да, наш сын — зверь. — Господи! — воскликнула женщина. — Как ты можешь так говорить?! Это твой сын! — Это — не мой сын. Пропаганда окончательно проела парню мозги. — мужчина, закурив ещё одну сигарету, скрылся в своём кабинете.

***

      Тилль очнулся от звонкой пощёчины всё в том же маленьком помещении. Мужчина открыл глаза и увидел над собой молодую девушку, внимательно изучавшую его израненное лицо. — Очнулся. — медсестра сдержанно улыбнулась и поднесла заключённому кружку с водой. — Пей. — Где я? — Линдеманн зажмурился и попытался привстать. — В карцере. Сейчас тебя отнесут в лазарет. — медсестра выжидающе смотрела на пленного. — Пей! — Вода? — мужчина с трудом облокотился о стену и принялся с жадностью пить. — Можно ещё? Пожалуйста. — Помнишь что-нибудь? — девушка налила ещё одну кружку и протянула немцу. — На тебе живого места нет. — Смутно. Сколько я здесь просидел? — Не знаю. Они думали ты умер и позвали меня. — Можно… — мужчина кивнул в сторону фляжки, — ещё? — Да пожалуйста. — девушка отдала фляжку немцу. — Мне не жалко. — Тоже меня ненавидишь? — Тилль допил воду из фляжки и мельком глянул на медсестру. — Спасибо. — Мне всё равно. Не поверишь, даже не жаль тебя. — усмехнулась та. — Это моя работа. Насмотрелась уже на вас. — Верю. Здесь у всех такое отношение. — Как ещё к вам относиться, если вы с нами такое сотворили? — Мне уже всё равно. — отрезал мужчина. — Мой тебе совет. — медсестра позвала охранников. — Война закончилась, оставь свой героизм где-нибудь подальше. Будешь сотрудничать с НКВД, никто тебя больше не тронет. — Хватит со своей пропагандой. — огрызнулся Тилль. — Как знаешь. Я лишь посоветовала. — девушка встала и вышла из камеры. — Ребят, несите его в лазарет, иначе точно здесь сдохнет. — Приказ был его не трогать. — Несите, сказала! Новый приказ не слышали? Соболев сказал, чтобы этот, — медсестра указала в сторону немца, — не сдох. Он им ещё нужен. Поняли? — Раз так, — хмыкнул недовольный солдат, — понесли его. Приказ есть приказ. Охранники взяли Линдеманна под руки и потащили в лазарет. Там они кинули мужчину на койку и спешно удалились исполнять свои прежние обязанности. Тилль с трудом принял сидячее положение и осмотрелся: помещение пустовало. Только у противоположной стены мужчина заметил спящего на кровати парня. — Раздевайся. — из темноты маленького кабинета послышался женский голос. Тилль обернулся на звук. — Что? — тихо переспросил он. — Снимай свою грязную форму, здесь так не положено. — из кабинета вышла всё та же медсестра и направилась к Тиллю, держа в руках свёрток с белоснежной робой. — Будешь носить её, пока лежишь здесь. — А моя форма? — немец недовольно нахмурился. — Тебе вернут её, когда мы закончим твоё лечение. Давай живее, сейчас придёт твой лечащий врач! — Не могу. — дрожащей рукой мужчина принялся расстёгивать пуговицы на кителе. — Двигаться больно. — Да, здорово тебе досталось. — медсестра выжидающе смотрела на Тилля. — Давно таких случаев не было. За что они тебя так? — Не знаю. — отрезал Линдеманн. — Разве им нужен повод? — Как бы ты плохо не думал о НКВД, просто так здесь ничего не бывает. Значит ты здорово перешёл им дорогу. — Ага. Ещё в сорок первом. — съязвил Тилль. Мужчина с трудом снял с себя форму и принялся надевать чистую одежду. — Ходить можешь? — медсестра спешно убрала форму немца в мешок. — Хоть бы умылся. — Смогу. — Линдеманн поморщился. — Страшно, наверное, смотреть на меня. — Не то слово. — усмехнулась девушка. — Раковина там, за ширмой. — медсестра указала на дальний угол палаты и снова скрылась в своём кабинете. Немец медленно, стараясь не делать лишних движений, направился к умывальнику. Вдоволь освежившись прохладной водой, Тилль смыл с своего лица остатки запёкшейся крови и пота. Мужчина вернулся к койке и аккуратно, чтобы не доставить себе лишней боли, улёгся на неё. «Есть ли смысл попытаться бежать?» — подумал он и закрыл глаза, представляя себя далеко-далеко от этого места. Только Линдеманн стал проваливаться в сон, как с кровати, где спал ещё один заключённый, стали доноситься слабые стоны. Тилль открыл глаза и покосился на парня, пытаясь вслушаться, что тот бормотал в бреду. «Русский» — подумал Линдеманн. «Нет, не похож он на русского» — продолжал размышлять немец и прислушиваться к бормотанию парня. Тот стал шумно дышать, попутно закашливаясь и шепча непонятные Тиллю слова. Мужчине стало не по себе от такого зрелища, и он было собрался позвать медсестру, чтобы та как-нибудь облегчила страдания мальчишки, как тот, собрав все свои силы, громко простонал: — Bitte!* Тилля как будто ошпарило: мужчина подскочил на кровати, и, забыв о боле во всем теле, подбежал к его койке. Немец не раздумывая приложил холодную ладонь ко лбу парня. — Du hast Fieber.* — прошептал Тилль. — Hörst du mich? * — Ja.— простонал парень и резко открыл глаза, вытаращившись на Линдеманна. — Was? Wo bin ich? * — Alles gut.*— мужчина продолжал держать руку на лбу у парня. — Du bist im Lazarett. Du hast Fieber. Wie heißt du? * — Otto. Helfen Sie Mir bitte! Ich will nach Hause! * — паренёк попытался встать с кровати, но Тилль силой уложил его обратно. — Nein. Du bist krank. * — немец убрал руку от товарища. — Кто-нибудь! Помогите ему! — Что разорался? Встать! — грубый прокуренный голос окликнул Тилля и тот, не желая лишний раз связываться с его обладателем, встал на ноги. — Кто тебе разрешал тут шастать? — врач подошёл к пленным и окинул недовольным взглядом лежавшего на койке парнишку. — Люда! Опять у него жар! Неси пенициллин. — Пётр Иваныч, наконец-то! — из кабинета вышла уже знакомая Тиллю медсестра, держа в руках склянку с таблетками. — Новенький Вас заждался. Осмотрите? — Куда денусь. — врач кинул беглый взгляд на немца. — Иди в кабинет. Нах…этот самый, кабинетен, туда вон. — Пётр Иваныч показал на темную комнату. — Ферштейн? — Ферштейн. — передразнил его Линдеманн и пошёл дожидаться осмотра. — Он понимает по-русски. — прошептала медсестра. — Ну слава Богу! Не придётся, как этому, — врач ткнул пальцем в парня, — на пальцах объяснять. Тьфу, неучи! — мужчина махнул рукой и ушёл на осмотр. Первым делом врач достал чистый бланк «История болезни» из ящика стола и передал его немцу. Линдеманн вопросительно уставился на доктора. — Что смотришь? Заполняй. Писать и читать же умеешь? — мужчина посмотрел в сторону пленного. — Только по-немецки, очень плохо по-русски. — А говоришь тогда как, раз даже читать не можешь?! — раздражённо бросил врач и забрал бланк обратно. Тилль лишь пожал плечами. — Тогда диктуй. Имя, Фамилия, год рождения, номер своего дела. — Тилль Линдеманн, 1919 год. Дело номер сто тридцать семь. — Ах, ты! Наслышан я о тебе. Не думал, что встретимся. — доктор снова осмотрел Линдеманна с ног до головы. — Какие ещё жалобы? Кроме тех, которые и так видно. — Дышать тяжело. Рёбра болят, наверное сломаны, кашель уже начался. И головные боли. — Тилль задумался. — Это больше всего беспокоит. — Думать надо было, когда целый штаб следователей против себя настраивал. Все вы голову включаете, когда надают по ней хорошенько. — врач встал из-за стола. — Ложись, посмотрим. — Победитель всегда прав, а побеждённого обязательно обвинят во всех смертных грехах. — Линдеманн послушно лёг и задрал кофту. — Молчал бы лучше, фриц. Язык твой — враг твой. — пожилой доктор надел очки и стал осматривать пленного. Тилль, стиснув зубы, стал терпеть все проводимые с ним манипуляции. — Рёбра целые, можешь не переживать. — усмехнулся врач. — На пару недель точно задержишься здесь, хорошо тебя отделали. — Точно? Дышать ведь тяжело. — Радуйся, что не сдох! А то, что дышать тяжело, пройдёт со временем. — мужчина взял фляжку и склянку с таблетками, откуда выбрал одну и протянул её немцу. — Выпей, немного снимет боль. Завтра ещё дам. — Спасибо. — Линдеманн запил таблетку водой. — Всё? Я могу идти? — Подпись свою оставь внизу и будешь свободен. — мужчина подал пленному ручку и бланк. — Издеваетесь. — усмехнулся Тилль и оставил подпись. — Всё, на выход! Без тебя дел достаточно. — Линдеманн послушно вышел из кабинета и направился к своей койке. Голова до сих пор гудела и Тилль хотел скорее забыться в крепком сне.

***

      После ссоры с отцом, Ирина собрала все свои вещи в чемодан и ушла ночевать в госпиталь, в котором работала санитаркой. Зарёванная беременная девушка вызвала жалость у врачей и они позволили ей остаться там на время. Спустя несколько дней Ирина собралась с мыслями и вернулась домой, но только чтобы предупредить Марию о своём отъезде и попрощаться. Она надеялась, что отец к этому времени уедет и она не застанет его дома. На пороге девушку встретила встревоженная Мария. Всё это время женщина места себе не находила: она не догадывалась, где прячется её внучка. — Дура! Где ж ты была?! Мы так переживали! — Отец дома? — тихо спросила Ирина. — Уехал вчера вечером. Проходи, не бойся. — Нет. — отрезала девушка. — Я пришла с Вами попрощаться. — Как это попрощаться? — Мария непонимающе посмотрела на Иришку. — Дорогуша! Что удумала? — Я уезжаю. Далеко. Надеюсь, что навсегда. — Ирина присела на пуфик и вздохнула. Живот становился больше и долго стоять она не могла, сразу появлялись боли в спине. — С ума сошла? Куда ты одна поедешь?! Тебе рожать скоро, ребёнка поднимать! — женщина захлопнула дверь, чтобы любопытные соседи не слышали их разговора. — В Германию. Я всё решила. Тилль оставил мне свой адрес, я хочу найти его семью. — Точно дура! Кто тебя в Германию пустит?! Хочешь, как фриц твой, в тюрьме до старости просидеть? — Я давно хотела уехать и всё продумала. Не надо обо мне переживать, будь что будет. Здесь мне всё равно житья не дадут, уж лучше попытаю своё счастье. — Ты ведь даже их языка не знаешь! — обречённо констатировала Мария и присела рядом. Женщина понимала, что её попытки переубедить Иришку окажутся безуспешные. — Выучу. Тилль же выучил русский, чем я хуже? — И что ты собираешься сказать его семье? А главное, как? — Не знаю. Тилль говорил, что мать научила его русскому языку, значит она тоже его знает. И я покажу ей письма, которые он писал для неё. Он просил их отправить, но так будет надёжнее. — Это безумие. Самый глупый поступок в твоей жизни. Даже глупее этого. — Мария указала девушке на живот. — Что поделаешь. Люблю я совершать глупости. — Ирина пожала плечами. — Ты хоть представляешь, что тебя может ждать? Сошлют куда подальше за измену родине и поминай как звали! — Я готова ко всему. Правда, баб Маш. Не переживайте обо мне, устроюсь как-нибудь. — девушка обняла Марию. — Спасибо Вам за всё! Я так Вам благодарна! — Дорогуша моя, что же ты творишь, с ума меня сводишь! — принялась причитать женщина. — Как же я без тебя тут, одна?! — Отец приедет. Баб Маш! Всё будет хорошо! — Ирина, придерживая живот, встала и вышла из квартиры. — До свидания! — Ох, девочка моя! — Мария Фёдоровна, утирая слёзы, трижды перекрестила девушку и закрыла за ней дверь. Ира покинула дом, чтобы начать новую, быть может счастливую жизнь.

***

      За окном поезда мелькали необъятные просторы её родины: глухие тёмные леса и золотые поля, чистые озёра и широкие реки. Ирина наблюдала за сменяющимися пейзажами из окна поезда Ленинград— Москва, который вот-вот должен был прибыть в столицу. «Быть может, я сюда никогда не вернусь» — мечтала она. Девушка ехала в Москву, чтобы оттуда перебраться в Польшу, а из Польши — в Германию. Ира надеялась, что продумала до мелочей все детали: как заполучить паспорт немецкого образца и попасть в запретную Германию, как доехать до неизвестного ей Лейпцига и найти там семью Тилля. Девушке казалось, что никакие трудности не станут ей преградой и она найдёт выход из любой нелепой ситуации, которые, как ей думалось, точно с ней не случатся. Она верила, что найдёт с родными Тилля общий язык и они обязательно её примут. Ирина устала от указов и запретов отца, ей всегда казалось, что тот слишком сильно её опекает. Когда началась война, девушка мечтала внести свой, пусть небольшой вклад в борьбу с врагом. Она мечтала лечить солдат, помогать на заводах, что угодно, лишь бы оказаться полезной. Но отец, переживая за жизнь дочери, вывез её подальше от фронта, заставив тем самым вести однообразную скучную жизнь. «Зато в безопасности» — любил повторять он. Сейчас, будучи в сотни километров от дома, Ира впервые почувствовала себя свободной. Свободной и счастливой.