Военнопленный

***

Eins. Inge.

      С каждым прожитым днём в пока ещё чужой для себя стране, Ирина постепенно привыкала к новой обстановке, новому образу жизни и к новым людям. Те, кто совсем недавно был для неё врагами, сейчас мило и непринуждённо улыбались ей на улицах, заботливо предлагали свою помощь беременной девушке. Кажется, Ирина уже привыкла к новому имени, которым называли её все окружающие и которое с недавних пор прописано в её немецком паспорте. Тогда, чтобы пересечь границу с неизвестной ей Германией, девушка сменила своё русское имя и фамилию. Она надеялась окончательно порвать связь со своим отцом и отогнать от себя любые подозрения пограничников. И ей это удалось: никто из солдат и подумать не мог, что стоящая перед ними девушка с заметно округлившимся животом, и желающая как можно скорее попасть на Родину после войны, вовсе не Инге Мюллер, как написано в документах, а Ирина Маркова. Совсем не немка, а настоящая русская девушка, идущая на преступление ради своей любви. Но сложнее всего девушка привыкала к новому, так режущему слух языку. Каждое утро Ирина начинала с учебников. Девушка, не успев позавтракать, хваталась за книги и с особым старанием и усидчивостью изучала незнакомый ей и такой сложный немецкий язык. Вся семья Тилля с радостью помогала осваивать Ире новую речь, и уже через месяц упорных занятий девушка начала делать первые успехи. Теперь она почти беспрепятственно могла объясняться с домашними на бытовые темы, понимала их разговоры за столом и иногда даже поддерживала беседу.       Особенно Ира сдружилась с сестрой Тилля. Саския помогала своей новой приятельнице с изучением языка, вместе они гуляли по городу, часами рассматривали старые снимки из семейных альбомов, где Тилль был совсем ещё маленьким мальчишкой. Ирина смотрела на фотографии своего возлюбленного и мечтала, чтобы у неё родился мальчик — копия Тилля. В один из вечеров, когда девушки, сидя за кухонным столом, перечитывали письма Тилля, Ирина вдруг схватилась за живот и радостно посмотрела на Саскию: — Он толкнулся! — обрадовалась Ира. — Наконец-то! — Как здорово! — Саския подсела ближе к девушке. — Можно потрогать? — Конечно! Ой! — вскрикнула Ира. — Ещё толкается! — Просится наружу! — рассмеялась Саския и положила руку Ирине на живот. — Снова! И так сильно. Тебе не больно? — Нет, что ты. — улыбнулась она. — Я так счастлива! — Ирина положила свою руку на живот и стала поглаживать его, иногда ловя пяточки толкающегося малыша. — Как думаешь, кто будет? — Не знаю, — Ира пожала плечами. — Все говорят девочка. Даже доктор, когда послушал его сердечко, сказал что будет девчонка. А мне кажется мальчик! Хоть я и мечтала всегда о дочке, почему-то чувствую, что мальчик будет. — Мне тоже кажется, что парень. Только они так сильно пинаются! — улыбнулась Саския, получая порцию очередного толчка от её будущего племянника или племянницы. — Ну, поживем — увидим. Главное, что этот малыш — частичка Тилля. А девочка или мальчик, одному Богу известно. — Верно. Но Тилль бы хотел мальчишку! Он даже мне говорил, что лучше бы у него был брат, чем я. — девушка убрала руку с живота Ирины. — А тут тем более! Это же наследник, его мечта. — Тилль мечтал о ребёнке? — Ира обняла живот двумя руками, чуть поглаживая его, пытаясь тем самым успокоить разбушевавшегося малыша. — Точно не знаю, но он всегда говорил папе, что будь у него сын, он бы сделал из него нормального человека, а не мешал бы его достижениям. Ну и все в этом роде. — Саския пожала плечами. — Я думаю он был бы счастлив. — Да… наверное Тилль бы очень обрадовался… — вздохнула Ира. — А ведь он даже не знает, что в скором времени станет папой. — Ты не говорила ему о беременности? — Когда мы виделись с ним в последний раз, я ещё сама об этом не знала. А когда узнала, он уже был в тюрьме. — расстроилась девушка. — Война же закончилась! Почему его не отпускают домой? Они и так проиграли, что теперь брать с них? — Не знаю. Их военные разборки никогда не закончатся. — помрачнела Ирина. — Мой отец говорил, что все пленные должны понести наказание за то, что натворили с нашим народом. — Девушка прикусила губу, вспоминая сказанные её отцом слова. — Сказал, что… — голос Иры задрожал, а из глаз уже капали первые слезинки. — Сказал, что сгниют они все в лагерях и никто их домой не отпустит. — Не может такого быть! — Саския обняла Иру и стала её успокаивать. — Отпустят, куда они денутся! — Не отпустят. Боже… — девушка уже во всю рыдала, не стыдясь своих эмоций. — Ты не знаешь, какие они! Им только повод дай, всех в лагеря отправят и угробят. — всхлипывала она, вспоминая слова своего отца. — Только бы Тилль со всем справился, только бы живой пришёл оттуда, хоть через двадцать, хоть через тридцать лет! Всегда буду его ждать и любить! — Тише, тебе нельзя так нервничать. Вот увидишь, отпустят его! — девушка обнимала Иру, пытаясь её успокоить, хоть и сама уже не верила, что её брат вернётся живым. — Что у вас произошло? — Фрау Линдеманн, встревоженная звуками плача, вышла к девушкам. — Инге, что с тобой? — Она распереживалась за Тилля. — Саския подвинулась к краю дивана, уступая место матери. Гитта присела между девушек и понимающе обняла Ирину. — Ну, дорогуша, мы все переживаем за него. Но я и мысли дурной не допускаю, знаю что вернётся к нам. А в твоём положении о плохом думать вдвойне вредно! — Стараюсь не думать. — девушка рукавом рубашки вытерла слезы. — Да вот не всегда получается. — Ничего. Справимся со всем. — Гитта тяжело вздохнула. — Сколько пережили уже, и ещё переживём. — А у Инге малыш толкался! — вмешалась Саския, пытаясь перевести разговор в приятное русло. — Правда?! Как здорово! — женщина погладила живот Ирины. — Да! Так сильно. — Ира попыталась натянуть улыбку. — Мы с Саскией подумали, что так сильно может толкаться только мальчишка. — Когда я была беременна Тиллем, он почти не толкался. Все мне тогда говорили, что родится девочка. — Гитта ностальгически улыбнулась. — Он был таким спокойным внутри меня, что даже я под конец беременности стала сомневаться в своих чувствах. Но все равно думала, что у меня будет мальчик. И до последнего всем это говорила, хоть мне никто и не верил. И вот, родился Тилль. — Я всегда мечтала о дочке, но теперь думаю что я была бы счастлива сыну, похожему на Тилля. — призналась Ира. — Ну ничего, родишь и наверняка узнаем. Срок уже большой. — Больше шести месяцев. — улыбнулась девушка. — Чем больше срок, тем страшнее мне становится. К животу я уже привыкла, а вот рожать страшно. — Нашла чего бояться. Молодая, здоровая девчонка, все у тебя получится! Даже не бойся! Судьба у нас такая, у женщин. Все через это проходим и ничего, справляемся. — И я справлюсь, но все равно, боязно мне… — вздохнула девушка.

Zwei. Till.

      Уже больше двух недель прошло с того момента, как Тилль попал в лазарет. За это время мужчина значительно шёл на поправку и даже успел сдружиться с медицинским персоналом тюрьмы. Хоть мужчину и мучили постоянные головные боли из-за сотрясения, все повреждения постепенно сходили на «нет». Но о спокойном лечении здесь и речи не шло. Чуть ли не каждый день его вызывали на допросы, на каждом из которых в обязательном порядке Тилль видел Маркова. Русский генерал больше не давал ему спокойно существовать. Ежедневно он навещал его в палате и с противной улыбкой на лице интересовался его самочувствием, ехидно подмечая, что с их последнего «разговора по душам» немец стал выглядеть намного лучше. Линдеманн молчал и даже не смотрел в его сторону, стараясь вовсе не замечать своего врага, что ещё сильнее задевало Василия. И тот, сдерживая в себе порывы агрессии, проклинал фашиста, и грозившись в очередной раз выбить из него всю дурь, уходил. Каждый раз после таких посещений Тилль просил врача и медсестру ограничить к нему визиты Маркова, потому что они мешают его выздоровлению. Но что они могли сделать? Слова простых рядовых врачей ничего не значили перед словом генерала, поэтому каждый раз они позволяли Василию пройти к койке Тилля, с условием, что тот не будет его сильно беспокоить. К концу сентября настало время выписывать Линдеманна из лазарета, чтобы тот мог находиться в своей тюремной камере. Врач сделал предварительный осмотр немца, который подтвердил, что мужчина находится в подходящем состоянии, не требующим ежедневного наблюдения в стационаре. Когда доктор ушёл относить необходимые для выписки документы начальству, медсестра поспешила отнести немцу его привычную форму. За время пребывания мужчины на больничной койке её отстирали от грязи, крови и пота, и теперь она выглядела почти как новая. Тилль, быстро переодевшись из больничного тряпья в свою форму, снова почувствовал себя нормальным человеком. Линдеманн сидел на больничной койке, думал о своём и ждал, когда за ним придёт конвой, чтобы доставить его в камеру. Из мыслей его вывел женский шёпот: — Тилль… — медсестра присела рядом с ним на койку. Мужчина вздрогнул от неожиданности. — Извини. Не хотела напугать тебя. — улыбнулась Люда, так звали медсестру. — Все в порядке. — безразлично ответил немец и снова погрузился в свои мысли. — Она выпала из твоего кителя, когда я относила его в прачечную. Я подумала, что это для тебя важно. — девушка передала Тиллю фотографию с изображением Иры. Мужчина распахнул от удивления глаза и непринуждённо улыбнулся. Какая приятная находка! Он ведь совсем забыл о кусочке фото, которое прихватил с собой из дома Василия! Разумеется, Тилль вспоминал Иру. Закрывая глаза перед сном, каждый раз он составлял из обрывков памяти её образ, прокручивал в голове её голос, представлял, будто она рядом, поддерживает его и утешает своей лаской. И раз за разом, мужчина, открыв глаза, с грустью понимал, что все его образы и представления, все мечты о будущем с возлюбленной, так и останутся в его голове, не найдя отражение в жизни. — Да, большое тебе спасибо. — Тилль трепетно запрятал фото в заветный кармашек под подкладкой кителя. — Ты не сдашь меня? — Нет, что ты. Я все понимаю. — кротко улыбнулась Люда. — Это твоя невеста? — Ммм… — задумался Линдеманн. — Можно и так сказать. Скорее девушка. Надеюсь, она дождётся меня. — загрустил он. — Дождётся, Тилль. Попробуй хоть ради неё не быть таким упёртым. Второй раз, боюсь, не сумеем тебя выходить. — Я не упёртый. — огрызнулся мужчина. — Я лишь придерживаюсь своей правды. — Иногда нужно уметь уступать, особенно когда на кону стоит твоя жизнь. Особенно, когда ничего не можешь с этим сделать. — вздохнула девушка. — Моя жизнь не стоит и деревянной монеты в их руках. Сегодня она есть, а завтра нет. Как бы там не было, живым я уже не вернусь. — грустно улыбнулся мужчина. — Я свыкся с этим. Все, что здесь происходит — лишь жалкие попытки продлить своё существование, не больше. — за железной дверью послышались частые шаги, отчего медсестра спешно встала с кровати. — Зря ты так. Удачи тебе, Тилль Линдеманн. Надеюсь, что тебя больше не занесёт к нам никаким попутным ветром. — улыбнулась Люда. — Ты хороший человек. — И тебе удачи. Спасибо, что была добра ко мне и не дала мне сдохнуть. — ухмыльнулся Линдеманн, и взяв её руку в свою, галантно чмокнул. — Не обещаю, что не занесёт, но стараться буду. — Ты с ума сошёл! А если бы увидели! — девушка резко отдёрнула руку и пошла в свой кабинет. — Всего доброго Линдеманн, не болей. — И тебе того же. — прошептал вслед уходящей медсестре мужчина. — Военнопленный сто тридцать семь! — крикнул низким прокуренным голосом солдат, вошедший в двери лазарета. — На выход! — Вижу я, иду. — на немецком ответил Тилль и подошёл к конвоиру. Тот пропустил его вперёд себя, и снова, по длинным запутанным коридорам Лубянки повёл немца в камеру.

***

      За большим столом в просторном кабинете собрались больше десяти офицеров и генералов советской армии. Все они однажды участвовали в допросах военнопленного Тилля Линдеманна и не понаслышке знали о скверном характере немца. Сейчас они собрались, чтобы наконец вынести пленному приговор, поскорее отправить его за решетку и больше не иметь с ним никаких дел. Во главе стола сидел начальник следственного отдела по делам военнопленных — Соболев, место рядом с ним занимал активно участвующий в деле Линдеманна Марков. Вот уже несколько часов все собравшиеся здесь мужчины перечитывали дело военнопленного и пытались принять верное решение исходя из всех нюансов и доказательств. Первым нарушил тишину Соболев: — Что ж, товарищи, теперь мы все ознакомлены с «Делом№137» во всех подробностях, со всевозможными фото и даже видеоматериалами. Сейчас нам необходимо принять единственное верное решение в отношении военного преступника Линдеманна. — Я бы его вообще повесил. — честно, не скрывая ненависти признался Марков. — Разве достойна эта скотина жизни? — Что же вы так, товарищ генерал, горячитесь? — обратился к Василию один из следователей. — Мы должны быть объективны. — Я высказал своё мнение, Игорь Борисович. Теперь с радостью выслушаю ваше. — Моё мнение таково, товарищ Марков: исходя из положения дела и из ранее вынесенных приговоров по похожим делам, предлагаю дать военнопленному Линдеманну максимальный срок с отбыванием наказания на территории нашей Лубянской тюрьмы. Зачем мудрить? Пусть сидит здесь, пока сам на тот свет не отправится. — Какие ещё есть предложения? — возразил Соболев. — Не знаю как вы, товарищи, но я считаю, что нечего Линдеманну просиживать своё драгоценное время в тюрьме. Пусть лучше восстанавливает нам то, что разрушил со своей армией. — отозвался старший следователь отдела Валерий Петрович. — Жаль, людей наших из камня не построишь и не восстановишь. — с горечью в голосе продолжил тот. — О чём я вам и говорю, товарищи! — возразил Марков. — Столько наших с вами сограждан полегло от его рук, столько судеб было разрушено! — генерал на секунду задумался, вспоминая о своей дочери и продолжил, — Сколько боли он причинил всем нам! Разве достоин он после этого жить? Ходить с нами по одной земле? — Товарищ генерал, Вы драматизируете! — парировал Соболев. — Не он один виноват, мы же не можем вешать каждого причастного к этой войне! — А я думаю, товарищ Марков прав. — тихо ответил молодой следователь, заступивший на свою должность как раз перед концом войны. — И я его поддерживаю, товарищ Соболев. — привстал самый пожилой и опытный участник судебного процесса. — Расстрелять их всех к чертям собачьим! Чтобы духу их проклятого на нашей родине не было! — Да что ж вы заладили! Товарищи! — вступился за Тилля Соболев. — Давайте поступим следующим образом. Подсчитаем голоса. Кто за то, чтобы назначить Линдеманну максимальный срок с отбыванием наказания на территории Лубянской тюрьмы? — Соболев сам поднял руку и записал на листок ещё несколько фамилий, согласных с ним. — Кто за то, чтобы повесить эту фашистскую гадину, принесшую столько бед и страданий на нашу землю? — продолжил Марков, поднимая свою руку. Соболев снова записал фамилии сторонников позиции генерала. — И наконец, кто за то, чтобы отправить Линдеманна в лагерь, восстанавливать разрушенные им земли? — оставшиеся следователи подняли руки, и Соболев записал их фамилии. Окинув список беглым взглядом, начальник продолжил: — Что у нас тут получается…— задумался он. — Голоса разделились. Меньше всего желающих оставить его в тюрьме, это и понятно. — усмехнулся мужчина. — А вот сторонников смертной казни и ссылки в лагерь у нас поровну. Что будем предпринимать в этом случае? — Как что? — улыбнулся Марков. — Вешать! — Показательная казнь? — прищурился Соболев. — Вроде того. Чтобы другим неповадно было, и думали чтобы перед тем, как отказывались сотрудничать со следствием. — Нет, это абсурд! Товарищи, призываю вас всех ко взвешенному и мудрому решению. — снова возразил старший следователь. — Кому из вас станет легче, если Линдеманна повесят? — мужчина оглядел взглядом всех присутствующих. — Вот именно, никому. Поэтому давайте без глупостей, пусть трудится и приносит пользу нашему с вами Отечеству. — Пожалуй, Вы правы. — согласился пожилой следователь. — Так хоть польза от него будет. — И в который лагерь вы хотите отправить такой кадр, товарищ Бехтев? — обратился к Валерию Петровичу Марков. — Ну, вариантов у нас немного. — призадумался тот. — Думаю, самым подходящим для него будет четыреста семьдесят шестой, тот что на Урале. Как раз для его чинов. — Верно! И работы полезной там для него найдётся. — согласился Соболев. — Раз так, значит думаю что решение принято, почти единогласно. — продолжил он, и покосившись на Маркова, недовольно выдохнул. — Всем спасибо за участие в процессе и в принятии такого сложного решения! Всего доброго! — прихватив с собой папку с делом военнопленного, начальник следственного управления поспешил покинуть кабинет, чтобы оформить официальный приговор.

***

      Конвоиры доставили Линдеманна в кабинет начальника по делам военнопленных и интегрированных. Именно в этом месте нацистским преступникам оглашался приговор и решалась дальнейшая судьба каждого, волею судьбы оказавшегося в стенах Лубянской тюрьмы.       Солдаты буквально втолкнули немца в помещение, совсем не похожее на зал судебных заседаний. Это был обычный кабинет, ничем не отличающийся от тех, в которых Линдеманн уже успел побывать на допросах. Пленный мельком осмотрелся: все те же портреты на стенах, такая же массивная деревянная мебель, большой стол возле скованного решетками окна. Но вместо одного следователя за столом сидели трое русских военнослужащих. Линдеманн перевёл взгляд на мужчин и принялся их рассматривать. В тот же самый момент его взгляд столкнулся с уже знакомым, полным презрения и ненависти взглядом русского офицера. Немец, не отрывая глаз от своего врага, как бы показывал ему всем своим видом: «На! Смотри! Не удалось тебе сломать меня!». Он инстинктивно и до боли сжал кулаки, на что получил усмешку Маркова. Тилль был не в силах так долго скрывать своё напряжение. Он нервно отвёл взгляд от Василия и принялся изучать двух других русских военнослужащих. Их немец видел впервые и они показались ему совсем равнодушными к его дальнейшей судьбе.       Конечно, больше всего Линдеманн не хотел видеть здесь отца Ирины. Тилль понимал, что Марков сделал все возможное чтобы упечь его в тюрьму, или чего хуже, в лагеря, на самый максимальный срок. Даже смертный приговор казался Линдеманну не таким плохим, по сравнению с каторгой в лагерях на севере России. Ещё будучи на фронте он слышал жуткие байки об этих местах и сейчас больше всего боялся оказаться там. Из раздумий немца вырвал прокуренный голос генерала, сидевшего рядом с Марковым: — Военнопленный Тилль Линдеманн, Вы вызваны для ознакомления с приговором по делу номер сто тридцать семь. Приговор будет зачитан и переведён однократно, после чего Вам передадут экземпляр для подписи. В ходе оглашения приговора прошу не перебивать следователя и вести себя достойно. — Пока сидевший рядом офицер переводил сказанное генералом на немецкий язык, тот передал Маркову папку с делом немца. — Ну что ж, приступим. — Василий выжидающе посмотрел на Линдеманна, но тот даже не взглянул в его сторону. Вместо этого немец устало закатил глаза, намекая тем самым, что с этим делом неплохо было бы поторопиться. — Именем Союза Советских Социалистических Республик выносится приговор — громким голосом забасил Марков. — Военнопленный Тилль Линдеманн признаётся виновным в совершении преступлений против мирного населения Советского Союза, в частности города Сталинграда, в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и красноармейцев, в подготовке военных действий, направленных против Советского Союза. Обвиняемый приговаривается к двадцати пяти годам исправительно-трудовых работ, с отбыванием наказания на территории Лагеря №476 для военнопленных и интегрированных. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и приходит в действие сегодня, пятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок пятого года. — Марков довольно улыбнулся, облизывая пересохшие от чтения и собственного волнения губы. Разумеется, он с нетерпением ждал этой минуты, а когда Соболев вместо него попросил Маркова огласить приговор, счастью офицера не было придела. Генерал с нескрываемым любопытством смотрел на немца, ожидая его реакции.       Когда офицер-переводчик поторопился перевести приговор на родной немцу язык, Линдеманн уже не слышал его. В ушах гудел полный издевки голос Маркова, ноги стали будто ватными от услышанного и Тилль всеми силами старался не показать проклятым русским свою слабость.       Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда его уже в далеком сорок третьем брали в плен, не дрогнул и сейчас, когда мужчина выслушивал свой приговор.       Конечно, Тилль ожидал, что он будет суровый. Особенно после того, как в его дело вмешался Генерал Марков, надежда немца хоть на какое-нибудь снисхождение бесследно пропала. Проводя сутки в своей камере, мужчина изо дня в день готовил себя к худшему. Он не ждал своего скорейшего освобождения, не ждал, что его с улыбкой на лице признают не виновным и отправят домой в Германию. «Двадцать пять лет! Подумать только…» — вертелось в голове у Линдеманна. И в этот же момент, отчего-то на лице у него появилась легкая полуулыбка. Тилль сам не понимал, что заставляет его улыбаться в такой напряжённой обстановке, в суде, после оглашения обвинительного приговора. То, что его судьба наконец решилась и теперь он просто будет отбывать своё наказание? Без допросов, от которых мужчину уже тошнило, без постоянных мыслей о том, что с ним будет дальше и будет ли вообще: немец всерьёз опасался за свою голову и перспективу быть повешенным на площади рассматривал одну из первых. Тилль постепенно начинал сходить с ума от всего происходящего, и сейчас, когда наконец его судьба решена, он определённо был рад этому. Мужчина радовался, что ему оставили жизнь, хоть и не представлял как сможет продержаться двадцать с лишним лет в неизвестном ему лагере, на каких-то работах, о которых упомянул Марков. Конечно, ему уже довелось видеть один из таких лагерей, где покалеченные войной судьбы доживали свой век. Он пробыл там почти год, и несмотря на такой короткий срок успел насытиться лагерными буднями. Но сейчас он старался об этом не думать, чтобы не показать свою слабость русским.       Усмешка Линдеманна не смогла пройти мимо зоркого взгляда Маркова, который всё это время с нетерпением рассматривал пленного, и тот, недовольно схмурив брови, громко кашлянул: — Вам понятен приговор, Линдеманн? — ухмыльнулся генерал. Голос Василия заставил немца выпасть из собственных мыслей и обратить на его обладателя внимание. — Я повторюсь. — Марков в напряжении сжал губы. — Вам понятен приговор? — Вполне. — спокойно ответил Тилль. — Где нужна моя подпись? — Минуточку… — возмущённый спокойствием Линдеманна генерал нервно стал перебирать бумаги в поисках экземпляра для подписи. Наконец, отыскав его в папке с материалами по делу пленного немца, он передал последнему документ, напечатанный специально на немецком языке. Тилль мельком взглянул на листок. — Что если я не подпишу это? — ухмыльнулся Линдеманн. — «Я пристрелю тебя прямо здесь, ублюдок» — подумал Василий, в то время как сидевший рядом генерал удивился дерзости пленного: — Что значит не подпишешь? Ваше дело, Линдеманн, молчать и слушать, а не чесать языком. — отчеканил тот. — Я просто спросил. — пожал плечами Тилль. — Не нервничайте. — Подписывай и убирайся уже с глаз моих! — вспылил Василий и в ярости ударил кулаком по столу. — Я подпишу. — подавил в себе смешок немец, довольный тем, что ему удалось вывести Маркова из себя. — Надеюсь эта встреча с тобой будет последней и больше я тебя не увижу. — мужчина оставил свою подпись на листе с приговором и отдал его в руки Василию. — Надейся, Линдеманн. Увидим, как судьба повернётся. — Марков забрал подписанный экземпляр, убрал его в папку и сложил её. Затем он поставил штамп с надписью «ЗАКРЫТО» на «Деле № 137» и приказал конвоирам вывести Линдеманна из кабинета.       Дальнейшая судьба немца была решена. Василий с облегчением выдохнул и расстегнул верхнюю пуговицу своего кителя. Слишком уж он переволновался глядя на этого ублюдка. Каждый раз, когда Марков смотрел на Линдеманна, у него в голове невольно всплывали фотографии немца с его дочерью, опошляемые им самим, представляющим, как фашист её насилует. В такие моменты Василий жутко злился на весь мир за то, что это произошло именно в его семье, именно с его дочерью. Мужчина злился на себя самого, винил себя, что не уследил за Ириной, что позволил надругаться гадкому фашисту над своим сокровищем. Ком горечи подкатил к горлу генерала, и он поспешил удалиться из кабинета, прихватив с собой папку с очередным закрытым делом. Несомненно, главное командование будет очень довольно их работой.