Военнопленный

      Дни в лагере сменяли друг друга так быстро, что Линдеманн и не заметил, как декабрь подошёл к своему концу. С момента прибытия немца на Урал прошло чуть больше месяца. За работой время для мужчины шло быстро, ему даже нравилось, что он не сидит без дела. Тилль добросовестно выполнял все поручения начальства, помогая возводить дом культуры в посёлке. К удивлению немца, с русским бригадиром он быстро нашёл общий язык. И общими усилиями они добились слаженной работы бывших солдат, даже превысив месячную норму.       К тому же, возможность выходить в ближайший посёлок, пусть и под конвоем НКВД, была неплохим преимуществом. Несмотря на первичные опасения Линдеманна, местные, в основном женщины, хорошо относились к пленным солдатам. Они всячески старались подкормить немцев, носили им махорку и самогон, даже тёплые вещи. Солдаты удивлялись такой доброте русских женщин и с благодарностью принимали их помощь. Так Тиллю досталась тёплая шапка-ушанка, что здорово спасала его от суровой уральской зимы.

***

— Чёрт бы вас всех побрал! — злостно прошипел Мюллер, с шумом ввалившись в дом. Уставший после очередного рабочего дня, он в одежде упал на кровать и закурил приготовленную сигарету. — Ты слышал их новый указ? — Какой из? Они каждый день придумывают всякую чушь. — нахмурится Линдеманн. — Что на этот раз? — Тепер нам запрещено носить нашу форму. Они считают, что это мешает воспитательной работе и поддерживает наши военные традиции. — Откуда ты узнал? — напрягся Тилль. — От НКВД. Ну те, которые сопровождают нас в посёлок. Завтра утром нужно идти в лазарет, там будут выдавать новую одежду. Форму мы обязаны сдать. — мужчина смачно затянулся табаком и с нескрываемым раздражением выдохнул дым из легких. — Дерьмо. — Не нравится мне это. — задумался Линдеманн. — Наш главный ничего сегодня не говорил. — он присел на кровати и вслед за Дитрихом закурил. — Может ты не понял, и это касается, например, рядовых? — К нашему с тобой сожалению, Тилль, рядовыми они займутся в последнюю очередь. Если вообще займутся. — Почему ты так думаешь? — нахмурился Линдеманн. — За что им такие привелегии? — А что тут непонятного? Армия не существует без высших чинов. Если они отбирают нашу форму и знаки отличия, остальные уже в счёт не берутся. — Звучит разумно, Дитрих. На их месте мы сделали бы точно также. — выдохнул Тилль. — Но пока подождём, когда их начальство объявит об этом официально. — Рано или поздно нас всех это коснётся. — Мюллер затушил сигарету. — Гаси свет, я устал, как собака.       Линдеманн повернул выключатель и комната заполнилась приятной темнотой. Спать мужчине не хотелось. Он подошёл к небольшому окну, сквозь которое ярким лучом пробивался свет с патрульной вышки, и грустно улыбнулся своим мыслям. На улице завывала метель, отчего неприятный свист ветра заполнял собой комнату. Задумавшись, мужчина достал из кармана давно заготовленный кусок бумаги и ручку. С первого дня в лагере, Тилль долго не мог собраться с мыслями и написать письмо своей матери. Линдеманн понимал, что вся почта тщательно контролируется и он должен быть предельно аккуратен в своих выражениях. Но сейчас эти правила волновали мужчину меньше всего — он просто хотел поделиться своими чувствами с близким ему человеком. Моя любимая мама, За последние несколько лет я причинил тебе очень много боли. Прости меня за это. Я знаю, что ты простишь, хоть я и ни капли этого не заслуживаю. Ты всегда прощала. А я снова и снова разбивал твоё сердце. Здесь, оставаясь наедине со своими мыслями, я всё больше думаю и скучаю о доме. Помнишь, как я хотел скорее уехать от вас и жить своей жизнью? Конечно, ты помнишь. Столько обидных слов было сказано мной в ваш адрес. Сейчас я отдал бы всё, чтобы хоть на день оказаться рядом с тобой, рядом с вами. Передавай привет отцу и сестрёнке! Ты, наверное, снова плачешь, читая моё письмо. Вытри слёзы и улыбнись, и улыбайся как можно чаще! Я помню твою улыбку. Она согревает мне душу, когда кажется, что в ней уже ничего не осталось. И не волнуйся обо мне. У меня, как обычно, все хорошо. После суда меня направили в лагерь для военнопленных, он находится на Урале. Здесь очень холодно и всегда идёт снег. Наверно это звучит страшно! Но не переживай, так даже лучше. В тюрьме я сходил с ума от одиночества и тоски. А тут есть работа и кормят нас хорошо. Даже платят денежку за наш труд. Труд… Труд освобождает? Я в это не верю. Знаю лишь, что он помогает мне пережить это время, отвлекает. Я вижу результат своей работы и радуюсь — всё не напрасно. Меня назначили бригадиром на стройке, мы с ребятами строим дом культуры в посёлке. А всё благодаря твоим вечным урокам русского языка. Помнишь, как я их ненавидел? Теперь я правда тебе благодарен, он очень мне пригодился! Кажется, ещё пару лет, и я заговорю на нём лучше тебя. Мысли крутятся в голове, а я не знаю, как собрать их в единое целое. У нас ночь, и за окном бушует настоящая метель, воет ветер. Смотрю и мурашки идут по коже, хотя в нашем домике очень тепло. Думаю, что рассказал тебе всё и пора заканчивать мое письмо. Прости, в этот раз получилось длиннее обычного. Надеюсь ты получишь его. P.S. В лагере разрешают вести переписку, поэтому с нетерпением жду твоего ответа. Твой сын, Тилль       Мужчина зажмурил глаза и шумно выдохнул. Руки предательски задрожали от переполнявших его эмоций. Осознание, что он больше не вернётся домой накатывало с новой силой, отчего в горле застрял противный комок отчаяния. Плен изменил его? Раньше Линдеманн не испытывал ничего подобного. Он умело контролировал свои чувства, и даже будучи в тюрьме мужчине удавалось взять себя в руки. Немец встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Он сложил исписанный листок пополам и убрал во внутренний карман своей шинели. — Уже четыре утра, — удивлённо прошептал Тилль, разглядывая свои наручные часы. Мужчина нехотя скинул с себя одежду, и поёжившись, залез в холодную постель. « — Нужно попытаться уснуть.» — подумал он про себя и крепко зажмурил уставшие веки. До подъёма оставалась всего пара часов, а впереди его ждал тяжелый рабочий день.

***

— Тилль, Тилль! Просыпайся! — Мюллер тряс за плечо спящего товарища, который вот уже пятнадцать минут упорно его игнорировал. — Нас ждут на построение! — Отстань от меня. — сквозь сон прошептал Линдеманн. — Моя смена начинается позже, что тебе надо? — Мы опоздаем, если ты не поднимешь свою задницу с кровати сейчас же! — разозлился Дитрих и ударил Тилля в плечо. — Дерьмо! Что из моих слов тебе непонятно? — Сволочь, кем ты себя возомнил? — Линдеманн нехотя открыл глаза и со злостью посмотрел на Дитриха. — Самому не надоело подлизывать русские жопы? Беги скорее, или твой товарищ начальник разозлится. — выплюнул из себя Линдеманн и привстал на локтях. — Что? Ты ещё здесь? Мюллер, не выдержав такого хамства со стороны Тилля, с силой ударил того по лицу. — Тебе напомнить, благодаря кому ты стал тем, кем являешься?! — прокричал он. — Забыл?! — Уж не благодаря ли тебе, идиот! — разозлившись, Линдеманн оттолкнул Дитриха от себя. — Не смей распускать свои руки в мою сторону. Я не хочу с тобой драться! — Неблагодарный придурок. Думаешь твои отличные рекомендации взялись из воздуха?! — взъелся Мюллер. — Я тебя научу уважать старших, раз твои родители не объяснили тебе этого в детстве! — Не смей говорить гадости про моих родителей! — Тилль не выдержал и вцепился товарищу в шею, повалив его на пол. Завязалась потасовка. Мюллер, оскорблённый хамским поведением Линдеманна, отступать не собирался, то и дело нанося тому удары по рёбрам. Тилль даже не пытался ударить в ответ, лишь защищался от разозлившегося товарища. — Я не хочу с тобой драться, Дитрих! — выкрикнул он, поднимая руки в примирительном жесте. — Хватит! Линдеманн растерянным взглядом посмотрел в глаза Мюллеру. Выцветшие, серые и усталые, они сверкали, излучая откровенную ярость. И в ту же самую секунду воспоминания хлынули в голову немца.       Тридцать девятый год, сентябрь. Самое начало войны. Тилль, ещё совсем мальчишка, впервые попал на польский фронт под командование Гауптмана Мюллера. Полный решимости и желания показать на что он способен, Линдеманн исполнял все приказы своего командира и одним из первых рвался в бой.       И там, под Визной, Тилль впервые убил человека. Он тогда здорово испугался и всю ночь просидел в окопе, скуривая одну за одной сигареты, расходовав добрую половину своих запасов. Там-то его и нашёл Мюллер. Он понимающе и как-то по-отечески потрепал парня по волосам, сел рядом, раскуривая свою сигарету и ободряюще улыбнулся. — Первый раз? — невзначай спросил Мюллер, разглядывая испуганного Тилля. Парень торопливо кивнул, не решаясь посмотреть в глаза своему командиру. — Смотри, — сказал Дитрих, указывая пальцем на его сердце. — Ты не должен думать этим, если хочешь жить. Сердце — удел женщин и трусов. Это война, сынок. Ты воин. И здесь, на поле битвы, либо ты вышибешь мозги очередному польскому паразиту, либо тебя положат в три счёта. Третьего не дано. — Да, Герр Гауптман. — прошептал Тилль. Линдеманн до сих пор не мог понять, что такого особенного было в словах Мюллера, и что заставило его полностью отключить свои чувства. Но с тех пор ему больше не было страшно, а его совсем новенький маузер редко стрелял мимо цели.       И он убивал. Убивал, потому что так было нужно. За свою родину, за Фюрера, за погибших друзей. Ещё и ещё. Убивал, чтобы не убили его. Убивал, прикрывая товарища в ближнем бою. Убивал, чтобы проучить одних и наказать других. И сейчас, уже будучи в лагере, он был сыт по горло смертями, ненавистью и жестокостью. Ему хотелось лишь одного — покоя. — Щенок. — звонкая пощёчина вернула Тилля в реальность. Разгневанный Мюллер сидел на полу, стараясь восстановить сбившееся дыхание. — Ты прав, Дитрих, — тихо продолжил Тилль. — Ты мой наставник, я всегда относился к тебе, как к отцу. Это неправильно. — Линдеманн поднялся на ноги и протянул Мюллеру руку. — Герр Гауптман, — Тилль обратился к Дитриху по старому званию, которое было у него в их первую встречу. — Разрешите принести Вам свои извинения. Мир? — Решил вспомнить молодость, солдат? — по-доброму усмехнулся Дитрих, принимая руку своего бывшего бойца и поднимаясь на ноги. — Мир. — Ты был отличным командиром. Я многому у тебя научился. — грустно улыбнулся Линдеманн, попутно приводя себя в надлежащий вид. — Иногда мне кажется, что я залез слишком высоко и лучше бы этого всего не было. — Ты был отличным бойцом, Тилль. Фюрер возлагал на тебя большие надежды, мальчик мой. Ты был в числе его любимчиков. Заслуженно. Мюллер поправил свою одежду и накинул сверху шинель. — Пойдём, мы уже опоздали. — Думаешь, мы сделали достаточно? — Линдеманн глубже закутался в тёплый шарф и натянул свою шапку по самые брови. Поёжившись, он вышел на улицу. — Какой холод! — Что ты имеешь ввиду, Тилль? — Дитрих, глядя на своего товарища, тоже утеплился и вышел за ним. Он поднял воротник своей шинели, придерживая его одной рукой и уткнулся туда носом. Так воздух казался немного теплее. — Я имею ввиду войну. В последнее время я часто об этом думаю. — честно признался Линдеманн. — У нас было всё, чтобы выиграть её. Отличная армия, лучшая техника. Где мы ошиблись? Мюллер тяжело вздохнул. — Боюсь, на этот вопрос у меня не найдётся ответа. Но я скажу тебе одно: мы сделали всё, что могли. И даже больше. — Если бы мы тогда не сдались, если бы я смог убедить его. Всё сложилось бы иначе. — Не вини себя, Тилль. Даже Фюрер не смог повлиять на него. Прошлое не изменишь.       Торопливым шагом, немцы вскоре подошли к общему строю и незаметно встали в самый его конец. Начальника лагеря ещё не было. — Каждый раз мы ждём его. — прошептал Тилль, рассматривая затылок стоящего перед ним солдата. — И это мы ещё опоздали. Дитрих ему ничего не ответил. Он лишь устало прикрыл глаза, подставляя свои бледные щёки навстречу падающему снегу. Снова начиналась метель. Холодный ветер моментально путался в краях шинелей, забирая с собой остатки тепла солдат. Мелкая дрожь прошлась по позвоночнику Тилля, не давая расслабиться. Наконец, некоторое время спустя, на крыльце показалась фигура начальника лагеря. Он был одет в белый овчинный тулуп и такую же шапку-ушанку. Кравченко внимательно осмотрел пленных и приказал им рассчитаться по порядку. — Должно быть триста тридцать четыре, Григорий Яковлевич. Рядовых пока не трогали. — отчитался Павлов. — С этими бы ещё разобраться, а там посмотрим. — начальник дождался, пока немцы закончат расчёт и начал своё объявление: — Приказом НКВД СССР № 0268, от двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот сорок пятого года: «Прекратить деятельность Союза немецких офицеров, который в настоящем его состоянии является, по существу, организацией, поддерживающей в той или иной мере немецкие военные традиции. Военнопленным, отбывающим своё наказание в трудовых лагерях, запретить ношение фашисткой символики, знаков отличия, а также униформы бывшей немецко-фашистской армии.» — Кравченко дождался, пока переводчик повторит за ним приказ уже на родном для немцев языке и продолжил: — Начиная с сегодняшнего дня и в течении двух последующих недель в здании лазарета будет организован пункт выдачи сменной одежды. Свою прежнюю форму вы обязаны сдать. Вы получите её назад при освобождении. — Видишь, я тебе говорил. — прошептал Мюллер. — Я не против, если он даст мне такой же тёплый тулуп, как у него. — усмехнулся Тилль. — Шапка у меня уже есть. — Где ты, кстати, её достал, а? Мне бы тоже такая не помешала. — Обменял в городе у женщины. Я ей рабочих своих на пару часов отдал, по хозяйству помочь, а она мне шапку в благодарность притащила, и носки тёплые. — Повезло! Нас только самогонкой греют и сало бывает приносят. — Мюллер облизал пересохшие губы и взглянул на свои наручные часы. — Кстати, на завтрак мы тоже опаздываем. — Я ещё письмо хотел отправить перед работой, кажется уже не успею. — Что ещё за письмо? Нам можно? — удивился Мюллер. — Начальник сказал, что можно. Я спрашивал его ещё в первый день. — Разойдись! — их разговор прервал громкий голос Кравченко, доносившийся из рупора. Пленные стали расходиться по территории лагеря, но основная их масса, конечно же, направилась к столовой. — Я ещё успеваю поесть перед работой. Ты идёшь? — Дитрих тоже направился в сторону столовой, с нетерпением предвкушая согревающий чай или кофе. — Нет, иди без меня. Мне нужно зайти к начальнику. Вечером встретимся. — Линдеманн поспешил в сторону главного здания, пока Кравченко не успел скрыться внутри. — Товарищч начальник! — как-то коряво и неожиданно громко для самого себя Тилль окрикнул его. Григорий Яковлевич обернулся на звук, и увидев перед собой немца, мягко ему улыбнулся. — А, это вы, Линдеманн! Проходите, поговорим в кабинете. — Я только спросить…— начал было Тилль, но Кравченко тут же его перебил. — Проходите, проходите! Спросите всё что хотели у меня в кабинете. Нечего на морозе стоять, заболеете. Кто тогда работать будет? — мужчина открыл перед немцем дверь и у последнего не оставалось никакого выбора, кроме как войти. — «Какая забота. А ждать тебя каждое построение мы не замёрзнем.» — недовольно подумал про себя Линдеманн.

***

      Они двинулись вперёд по узкому коридору. Немец шёл впереди, чувствуя на себе тяжёлый взгляд начальника лагеря. И опять неприятные воспоминания комом обрушились на голову Тилля.       Сталинград. Подвал. Плен. Тогда, уже в далёком для него сорок третьем, на улице дул такой же ледяной ветер и валил снег. Тогда, он также шёл по узким коридорам в подвале универмага, держал руки над головой и думал, что всё уже кончено. Солдат, шедший позади него с винтовкой наперевес на очень плохом немецком то и дело повторял ему «Хэндэ хох», вызывая кривую усмешку на лице самого Тилля. Он забыл, как ему было страшно в первую ночь, как он дрожал от нервов, когда оставался один. Это животное чувство страха быстро сменилось стыдом, более понятным самому немцу. Ему было стыдно перед своими солдатами, которых он не смог уберечь от проклятых русских, перед своей родиной, которая возлагала на него большие надежды, и самое главное, перед Фюрером, приказ которого они так и не сумели исполнить.              Линдеманн шумно выдохнул, отгоняя ненужные сейчас воспоминания и остановился у кабинета начальника лагеря. Он пропустил Кравченко вперёд себя, дожидаясь, пока тот отопрёт дверь. В кабинете было сильно натоплено, и тёплый сухой воздух приятно согревал замёрзшие щеки немца. — Я только хотел спросить. — начал с порога Тилль. — Мне… — Присаживайтесь. — снова перебил его Кравченко. — Что у Вас произошло? — Все в порядке. — честно ответил немец и присел на предложенное ему место. — Мне бы только узнать, как я могу отправить письмо домой. — Это хорошо, что Вы зашли, товарищ Линдеманн. — продолжил Григорий Яковлевич, внимательно разглядывая лицо Тилля. — Что с Вами случилось? — Что? — мужчина с непониманием посмотрел на начальника. — А, это! — немец потёр ушибленное Дитрихом место. — Скользко, упал на стройке. — Говоря о стройке! — взбодрился Кравченко. — Слышал, Вы отлично справляетесь со своими обязанностями. Поздравляю! Я знал, что Вы тот, кто нам нужен. Продолжайте в том-же духе. — Спасибо. — спокойно ответил Тилль. — Так что насчёт письма? — мужчина уже пожалел, что не пошёл с Дитрихом в столовую. Сейчас бы пил горячий чай с кашей, а не отчитывался здесь перед Кравченко, пускай и за свои успехи. Его порядком раздражало, что начальник то и дело перескакивает с темы на тему, не давая ему никакого ответа. — Ах, да. Можете оставить письмо у меня, я передам вместе с общей почтой. В этом месяце Вы ещё не отправляли? — Нет. — Линдеманн достал из кармана листок и положил его на стол. — Спасибо. Я могу идти? — Подождите, у меня к Вам встречный вопрос. — Кравченко забрал у немца письмо и положил его в ящик стола. Затем он встал, подошёл к большому деревянному шкафу и достал оттуда прозрачную бутылку с мутной жидкостью. — Выпьете? — Спасибо, товарищ начальник, я не могу. Нельзя. Мне нужно идти работать. — вежливо отказался Тилль. — Ничего, если я предлагаю, значит можно. На морозе самое то. — из этого же шкафа начальник достал буханку чёрного хлеба, банку тушенки и большой ломоть сала. — Закусывать будете? — Да, пожалуйста. — сдался Линдеманн. Всё происходящее казалось мужчине очень уж странным и непонятным, поэтому он хотел как можно скорее отделаться от Кравченко и уйти по своим делам. — У вас в Германии, фриц, такого не найти. — разливая по стаканам самогонку, парировал Григорий Яковлевич. — Натур продукт! Он подвинул один стакан ближе к Линдеманну, затем достал хорошо наточенный нож и принялся резать сало на маленькие ломтики. Кравченко быстро соорудил нехитрую закуску, и поднял свой стакан. — Ну, немец, за что пить будем? — улыбнулся он. — Уж точно не за победу. — Heimat, — непроизвольно и как-то грустно вырвалось у Тилля, отчего щёки его залились румянцем. Он посмотрел на начальника лагеря растерянным взглядом и добавил, — Родина. — Годится! Родина — это хорошо. Тилль приподнял свой стакан, и Кравченко стукнул своим о его край. Мужчина быстро осушил содержимое, сначала занюхивая его чёрным хлебом, а уж потом стал закусывать. Немец, последовав его примеру, опрокинул в себя стакан горячительного напитка и тут же закашлялся, прикрываясь локтем. — Вас что, и пить там не учат? —рассмеялся Кравченко и протянул Тиллю кусок хлеба с ломтиком сала. — На-ка вот, закуси. — Крепко. — просипел Линдеманн, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Шнапс не такой, он вкусный. — А ты что хотел? Шестьдесят градусов, говорил же, у вас такого не найти!              Немец откашлялся и все ещё стараясь отдышаться, стал зажевывать горький напиток хлебом и салом. Тепло постепенно разливалось по его телу, приятно согревая организм изнутри. И он, немного расслабившись, откинулся на спинку стула. Разум стал притупляться. Не в первый раз Тилль пьёт самогон, но такой реакции на него ещё не было. — Вы хотели о чём-то меня спросить, товарищ начальник? — полностью расслабившись, немец уставился на Кравченко пустым и уставшим взглядом. После выпитого его разморило, снова захотелось лечь в свою кровать и забыться крепким, желательно долгим сном. — Хотел, Линдеманн, хотел. — Григорий Яковлевич наполнил свой стакан наполовину и покрутил его в руках. — Дело для тебя есть. — Ещё работа? — Тилль непонимающе посмотрел на начальника. — Я весь день на стройке, не успею. — Нет, не работа. — аккуратно начал тот. — Солдаты тебя знают, правильно? Тилль молча кивнул. — Значит ты для них хороший пример, так? — Нет, не для всех. Некоторые из них думают, что из-за нас мы проиграли войну. Не могут простить, что мы сдались в сорок третьем. — нахмурился Линдеманн. — Может быть, они правы. — Но всё же. — продолжил Кравченко. — В нашем клубе есть политический кружок, в котором ваши товарищи раз в неделю проводят с солдатами беседы, занимаются просветительской деятельностью. Вы должны вступить в него. И подавать хороший пример своим соотечественникам, как правильно вставать на путь исправления.       От услышанного немец сперва замер, всё также продолжая сверлить пустым взглядом начальника лагеря и переваривая смысл сказанных слов. Самогон окончательно ударил ему в голову, отчего это давалось ему с трудом. Но тут Линдеманн выпрямился, и под воздействием алкоголя как-то слишком откровенно сказал: — Meine Ehre heißt Treue.* Я давал клятву. — Линдеманн. — искорка злости мелькнула в глазах Кравченко, но взяв себя в руки, он продолжил. — Вы же понимаете, что тот, кому Вы давали клятву, давно мёртв. И посмотрите, до чего он довёл Вас и Ваших товарищей. Теперь вы отвечаете за его безумные идеи. А он, как трус, решил избавить себя от позора и умереть. И это вместо того чтобы быть со своими солдатами до конца. Разве такого вы ждали от своего главнокомандующего?       Немец ничего не ответил. Вместо этого, его снова липкой паутиной окутали воспоминания.       Сталинград. Бесконечные переговоры с Фюрером, который орал им в трубку взять город любой ценой. Награды и звания, которыми он истерически бросался в последние две недели их окружения. Немыслимые потери, настигшие его армию в этом городе. Жуткий, пробирающий изнутри холод, царивший там на каждой улице. И Волга, бескрайняя русская Волга, скованная под толстым слоем льда. — Разве этого Вы ждали, Линдеманн? — голос начальника вернул немца в реальность. — Будь на моём месте Вы, товарищ начальник. Вы бы согласились? — спокойно спросил Тилль.       Вопрос пленного застал Кравченко врасплох. Он, русский офицер, и думать не мог отрекаться от своей родины, своего «я». Попади он в плен к проклятым фашистам, ни за что бы не стал им потакать. А уж тем более сотрудничать с ними. От напряжения, венки взбухли на лбу начальника лагеря, а желваки то и дело сжимались и разжимались. — Линдеманн, сейчас речь идёт не обо мне. — собравшись с мыслями, ответил наконец тот. — Я никогда бы не оказался на Вашем месте. — Ваш ответ нет. — Тилль лишь победно усмехнулся и достал сигарету из нагрудного кармана шинели. — Позволите? — Каков будет Ваш ответ, Линдеманн? — Кравченко проследил за действиями немца и махнул ему рукой. — Да пожалуйста. — Мой ответ полностью идентичен Вашему, разве что Вы мне не солгали. — Тилль глубоко затянулся сигаретой и с наслаждением выпустил дым из легких. — На Вашем месте я не стал бы дерзить человеку, от которого зависит Ваше будущее, товарищ Линдеманн. А каким оно будет, решать уже Вам. Кто знает, может быть доблестное советское руководство сочтёт, что Вы исправились и искупили свою вину гораздо раньше. — уголками губ улыбнулся Кравченко. — За что мы с Вами пили, за Родину? Всё зависит от Вас, Тилль. — Для меня нет ничего важнее моих принципов, товарищ начальник. Я — человек слова. Я дал клятву и должен нести её всю свою жизнь. — Линдеманн затушил тлеющую сигарету. — Но это не помешает мне посетить Ваш клуб гостем. Я готов пообещать Вам, что буду посещать Ваш политический кружок слушателем. Для общего развития. Ни нашим, ни вашим. — Говорить Вы умеете хорошо, в этом сомнений нет. — выдохнул Кравченко. — Надеюсь также хорошо умеете слушать. В воскресенье в десять часов утра жду Вас в нашем клубе. — Я дал Вам слово, товарищ начальник. — Какой-никакой прогресс. — Григорий Яковлевич осушил свой стакан, встал и протянул Линдеманну руку. — Надеюсь, на этом наше сотрудничество не закончится. Немец проигнорировал сказанное Кравченко о сотрудничестве, поднялся вслед за ним и пожал ему руку. — Спасибо за угощения. Я могу идти? Нужно работать. — Да. — Григорий Яковлевич посмотрел на свои наручные часы. — Ваша бригада уже в посёлке. Я позвоню на пропускной пункт, Вас выпустят. Надеюсь дальше сами дорогу найдёте? — Без охраны? — Иногда мы делаем исключения. — начальник лагеря взял телефонную трубку в руки и принялся набирать номер. — Их может быть очень много, если с нами упорно сотрудничать. Всего доброго, Линдеманн. И не забывайте про план. — Не забываем. Спасибо. — Тилль поспешил покинуть кабинет Григория Яковлевича. Захлопнув за собой дверь, немец яростно выругался: — «Scheiße!»       Кравченко откинулся на спинку своего стула и с минуту молча смотрел в потолок. Он до конца не верил в свою удачу: никто за почти три года плена не мог заставить Линдеманна хоть как-то сотрудничать с НКВД. На первый взгляд пустяковое обещание Тилля было для Григория Яковлевича очередной победой, ведь он знал, что у вышестоящего руководства на немца есть свои планы. Мужчина с трепетом взял телефон и набрал нужный номер. — Он будет посещать клуб. — не без улыбки доложил своему начальнику Кравченко. — Отличная работа, товарищ полковник. Как Вам удалось? — послышалось с другого конца провода. — Я лишь предоставил ему иллюзию выбора.