Военнопленный

Выбрал свой путь — иди по нему до конца © Адольф Гитлер

17 февраля 1946 года, пос. Дегтярка, СССР.       Февральское воскресное утро выдалось на удивление солнечным. Вообще, солнечных дней здесь, на Урале, можно было посчитать по пальцам. Вот и сегодняшний стал таким исключением. У большинства офицеров бывшей немецкой армии воскресенье — единственный выходной. Несмотря на морозную погоду, на территории лагеря было многолюдно: многие пользовались свободным временем чтобы встретиться со своими товарищами, запастись кофе и сигаретами на грядущую неделю и просто отвлечься от рабочих будней. Некоторым, особо удачливым, или как звали их сами пленные, «особо угодливым», разрешали выходить в ближайший посёлок. Там немцы скупали у местных деликатесы. Особенной популярностью среди пленных пользовалось домашнее вино и разные самодельные колбасы, которых нельзя было достать в лагере.       Но больше всего, конечно, бывших вояк привлекала возможность общаться с местными женщинами. Немцы помогали последним по хозяйству, а оставшиеся без своих мужчин бабы не чурались такой помощи от бывших врагов. Без мужика в деревенском доме, как известно, приходится тяжко. А уж совсем смелые, прихорошившись, звали немчур погостить подольше. Плен пленом, а жить, как раньше, хотелось всем. Вот и местные женщины истосковались по мужскому вниманию. И фрицы в свою очередь ухаживать умели красиво.       Так, каждый раз после собрания в доме культуры, близкий друг Тилля Дитрих Мюллер одним из первых бежал к своей новой пассии. Линдеманн, наученный горьким опытом своих похождений с дочерью генерала, пытался предостеречь своего товарища, но тщетно. Кому, как не Тиллю, знать, что за такие слабости рано или поздно придётся нести ответственность. Но Мюллер лишь отмахивался и повторял, что они-то точно не попадутся. Линдеманн с ним не спорил, да и глупо было отрицать: женщин хотелось всем. И чем дольше они находились в плену, тем сильнее возрастало желание простой женской ласки. Он и сам бессонными ночами часто предавался жаркими мыслями об Ирине. И только когда в паху становилось больно от напряжения, а щёки предательски горели от возбуждения, мужчина ругал себя за свою слабость, стараясь как можно дальше запрятать такие манящие воспоминания.

***

      Сегодняшний день ничем не должен был отличаться от всех предыдущих выходных: они сходят на собрание в дом культуры, потом Дитрих убежит к своей барышне, а он, Тилль, пойдёт отсыпаться перед рабочей неделей и напишет очередное письмо своей матери. Ответа мужчина так и не получил, но вот уже третий месяц в надежде продолжал писать. — Сегодня покажут записи с Нюрнбергского процесса. — заявил Мюллер, заходя в маленькое двухэтажное здание именуемое домом культуры. Мужчина сразу же направился к начальнику лагеря и добродушно улыбаясь, пожал тому руку. — Du alter Fuchs. — усмехнулся Тилль, и скрипя сердцем, последовал за ним. — Доброе утро, Линдеманн. — Кравченко протянул немцу руку и улыбнулся. — Вижу, Вы исправно держите своё слово. — Вижу, Вы начинаете понимать силу моего слова. — сдержанно улыбнулся Тилль и пожал руку в ответ. — Проходите, скоро начнётся фильм. — Кравченко пропустил немцев вперёд себя. — Не забудьте отметиться в журнале. Мужчины спешно расписались в журнале и прошли в небольшой, заполненный пленными офицерами зал. Дитрих сразу же потащил Линдеманна в первые ряды. — Так они будут думать, что мы заинтересованны больше остальных. — пояснил он. — Я уже и сам не понимаю, на чьей ты стороне. — прошептал Тилль.       Немцы уселись на стулья и стали ждать начала обещанного фильма. Вокруг царила напряженная обстановка и гул. Стены были украшены самодельными плакатами, призывающими к счастливому будущему освободившейся от нацистского гнета Германии. Рука об руку красовались на них советские солдаты с немецкими военными. «Построим социализм вместе!» гласили плакаты на русском и немецком языках.       На сцене появился начальник вместе с немецким комендантом лагеря. Тилль не знал его лично, только видел, как тот активно выступал на каждом собрании клуба. Вообще, немец сторонился всех представителей и участников антифашистского кружка, чтобы те лишний раз не засоряли ему голову. Немцу хватало вечно болтающего на эту тему Дитриха. Мужчина искренне не понимал, как его бывший наставник, а теперь уже товарищ, так быстро прогнулся под советскую власть.       Тем временем, гул в зале становился ещё громче, смешиваясь с долгими и бурными аплодисментами. — Ну и цирк. Сегодня он предал нас, а завтра передаст и своих новых хозяев. Для таких должно быть отдельное место в аду. — процедил Линдеманн. — Ты не веришь, что человек может измениться? — прошептал Дитрих. — Измениться и изменить своим принципам — разные вещи. Нельзя сначала быть за одних, а потом за других, только потому что ты изменился. Он это делает из собственной выгоды. — Даже если так, что в этом плохого? — Продать Родину за женскую юбку, Дитрих, сомнительное удовольствие. — укоризненно уставился на товарища Линдеманн. — Перестань. — серьёзно и слишком резко ответил ему Дитрих. — Мы хотим возродить наш Фатерлянд из того ужаса, к которому нас привёл Гитлер. Нужно быть слепым, чтобы не понимать таких очевидных вещей! Предатели теперь на другой стороне. И тебе не мешало бы, наконец, сделать правильный выбор. — Сколько можно это обсуждать? Да, я сволочь. Потому что остаюсь верен клятве. Ты сволочь, потому что плюнул на всё и пытаешься угодить русским иванам. И что бы мы сейчас не делали, мы так и будем оставаться сволочами. И для своих, и для чужих. Мне уже всё равно. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — устало прошептал Тилль. — А я просто хочу, чтобы ты не наделал глупостей. — покачал головой Мюллер. — Lass mich in Ruhe, Dietrich. — простонал Линдеманн. — Einmal, bitte.       Наконец, довольным взглядом осмотрев всех присутствующих, начальник лагеря начал приветственную речь, которую стоявший рядом офицер бурно переводил немцам на родной язык. — Товарищи! Спасибо каждому, кто сегодня участвует в нашем собрании под руководством национального комитета «Свободная Германия»! — на этих словах зал загудел ещё громче, некоторые бывшие офицеры вермахта, аплодируя, вскакивали со своих мест и выкрикивали «Ура!». — Сегодняшний день — особенный! Как вам известно, сейчас в Германии, в городе Нюрнберг, проходит суд над преступными главнокомандующими бывшего Третьего Рейха, которые довели вашу страну до упаднического состояния. Теперь все они должны нести ответственность перед своим народом и понести справедливое наказание! Отовсюду слышались поддерживающие начальника выкрики, свист. Сидящий рядом с Линдеманном Дитрих тоже не оставался в стороне, громко аплодируя словам Кравченко. Тилль же бездумно смотрел в сторону начальника лагеря, ожидая, что же ещё тот приготовил в своей пламенной речи.       Про Нюрнбергский процесс мужчина не знал. Он не хотел знать. Каждый раз, читая газеты, Тилль только и делал, что нервничал и расстраивался по любому поводу. Поэтому ещё в прошлом году он покончил со всеми новостями. Лучше быть в слепом неведении, чем каждый день вычитывать ужасы, которые творят большевики с его великой страной. — Не буду вас задерживать, товарищи. — продолжил Кравченко. — Сейчас вы сами всё увидите. Мы приготовили для вас хронику с Нюрнбергского процесса, заседание которого состоялось в минувший понедельник и вторник. Надеюсь, благородный пример вашего товарища положительно скажется на тех, кто всё ещё сомневается в наших добрых намерениях, — начальник вскользь посмотрел в сторону Линдеманна. — А тем, кто выбрал свой дальнейший путь, пусть сегодняшний ролик будет стимулом при достижении нашей общей цели — свободной от нацизма Германии! Слава народу победителю! Да здравствует свободная Германия! Ура! — Ура! — подхватил зал.       Начальник вместе с немецким офицером переместились в зал. Началась трансляция фильма.       На экране показалась панорама переполненного зала судебных заседаний, в котором перемешались мужчины и женщины в деловых костюмах и военной форме. В зале кипела работа: все, как один, перебирали листы бумаги и папки, журналисты делали заметки. Кругом было много аппаратуры. У каждого присутствующего была пара наушников, повсюду стояли микрофоны и камеры.       Затем крупным планом появилась скамья подсудимых. На ней со скучающим видом восседала бывшая элита Третьего рейха. Все те, кто по мнению союзников, должен был в той или иной мере понести наказание за свою преступную деятельность. — Ну и что нам на них смотреть? — прошептал Тилль. — Давно не виделись. — Здесь хотя бы приличный суд. — ответил Дитрих. — А не та самодеятельность, которая была у нас в русской тюрьме. — И то верно. — зевнул Линдеманн и устало закрыл глаза. — Всё равно скукота.       На экране больше ничего не происходило, камера всё также крупным планом показывала верхушку Рейха, но уже более оживлённую. Наконец, из стоящих в зале колонок стал доноситься звук. — Господин председатель, в соответсвии с заявлением, сделанным советской делегацией, я прошу разрешения ввести в зал для допроса фельдмаршала бывшей немецкой армии Фридриха Паулюса. Допрос свидетеля произведёт генеральный обвинитель от Союза Советских Социалистических Республик генерал Руденко. — Пожалуйста, свидетель может войти.       Камера теперь крупным планом показывает Паулюса, заступившего к трибуне ответчика. Мужчина, как положено, повторяет слова присяги перед судом.       В доме культуры повисла гробовая тишина. Все взгляды немцев были прикованы к экрану. Бывшие офицеры вермахта с нескрываемым интересом слушали допрос фельдмаршала. Тилль же с презрением сверлил взглядом экран, изображающий своего бывшего главнокомандующего. Мужчина внимательно слушал, как тот даёт признательные показания. Как подробно рассказывает о подготовке наступления на Советский Союз, указывает обвинителям на своих уже бывших товарищей. В голове Линдеманна не укладывалось, как талантливый генерал, настоящий бывалый солдат, может с такой лёгкостью предавать свою Родину. — Дитрих, я хочу уйти. Меня тошнит от этого жалкого зрелища. — недовольно прошептал Тилль. — Поразительно, как русские смогли промыть ему мозги. — Тише, дай послушать. — шикнул на него Мюллер и снова завороженно уставился в экран. — Будь по твоему. — не долго думая, Тилль поднялся со своего места и быстрым шагом, под удивлённые взгляды сидящих в зале немцев, направился к выходу. В этом безумии он больше находиться не мог. Мужчина резким движением руки распахнул дверь, и тяжело дыша, выбежал в холл. Поймав на себе непонимающие взгляды стоявших на вахте солдат, он, уже спокойнее, направился в сторону уборной. — Тилль! Твою мать! — выругался Дитрих. — Веди себя достойно! Выбежавший вслед за товарищем Мюллер нагнал Линдеманна. — Что с тобой не так?! — Со мной? Что с вами не так, Дитрих! — истерично воскликнул Тилль. — Я не хочу и не буду смотреть, как человек, которому я доверял, как себе, нет, даже больше, чем себе! — ругался мужчина. — Творит такие позорные и низкие вещи. Если бы я сидел там, он бы говорил против меня. И против тебя, Дитрих! И против каждого, кто сидит сейчас и смотрит этот ролик, с восторгом поглощает русскую пропаганду. А всё для чего? Чтобы спасти свою шкуру. И это вместо того, чтобы взять на себя ответственность и сидеть рядом со своими товарищами, отвечать за свои поступки. Таких, как он, Дитрих, нужно первыми вешать. У этого человека нет ни совести, ни чести. Проклятье! — выругался Линдеманн.  — И мы удивляемся, почему проиграли. Когда даже фельдмаршал оказался предателем.       Тилль сел на узкий подоконник, вжимаясь в него руками с такой силой, что костяшки побелели на его пальцах. Мужчина шумно дышал, возбужденный собственной злостью и поведением всех сидящих в зале солдат. — Прошу тебя, давай вернёмся в зал, пока не поздно. Скажем, тебе стало плохо. — умоляюще смотрел Дитрих. — Или это добром не кончится. — Возвращайся, Дитрих. — уже спокойно ответил Тилль. — Ты сам говорил, что здесь каждый сам за себя. — Замолчи. — Мюллер взял товарища под локоть и силой повёл обратно. — Захотел чтобы тебя лишили всех привилегий? Хочешь спать в бараках с рядовыми? Или работать на рудниках? Думаешь, с таким отношением они и дальше будут возиться с тобой? — Разве этот балаган не добровольный? — усмехнулся Тилль, даже не сопротивляясь. — А ты молодец, выслуживаешься. — Я твою задницу спасаю, придурок. — Дитрих втолкнул немца обратно в зал и они тихо заняли свои прежние места. — Это было в последний раз. Будь благодарен. — Я не просил. — коротко ответил Линдеманн и бездумно уставился в экран.       На экране всё так же показывали Паулюса. Теперь бывший фельдмаршал не без волнения отвечал на вопросы защиты. — Вы также принадлежите к кругу обвиняемых лиц, так как Вы имеете прямое отношение к верховному командованию, которому предъявлено обвинение? — Но в данном случае я допрашиваюсь здесь в качестве свидетеля. <…> — Скажите, Вы являетесь членом комитета «Свободная Германия»? — Я был участником движения, в котором участвовали все германские штатские и военные, поставившие своей задачей спасти германский народ от грозившей ему гибели. Спасти его от того горя, которое было навлечено на него гитлеровскими сообщниками, и свергнуть гитлеровское правительство. К этому я и призывал германский народ в моем воззвании от восьмого августа тысяча девятьсот сорок четвёртого года.       Сидящие в зале немцы то и дело поглядывали на Тилля. Недоверчиво, с усмешкой в глазах. Лишь немногие сочувственно кивали, поддерживая своего товарища. Конечно, все они знали о печальной судьбе шестой армии. Знали о Линдеманне и о его твёрдой позиции в отношении их деятельности. Но для многих членов антифашистского кружка именно Паулюс был отличным примером: вступивший сначала в «Союз Немецких Офицеров», а затем и в комитет «Свободная Германия» фельдмаршал вот уже два года выступал на их стороне.       Допрос закончился. Председатель поблагодарил всех присутствующих в суде со стороны защиты и обвинения. На этом кинолента оборвалась и вместо зала судебных заседаний экран освещался ярким лучом кинопроектора. В зале зажгли свет. Немцы живо загалдели друг с другом, обсуждая увиденное. Дитрих аккуратно взглянул на своего товарища. Линдеманн смотрел в пустоту, нервно кусая и без того сухие губы и без конца теребил пуговицы на своей телогрейке. — Паулюс — умнейший человек. Думаешь он стал бы объединяться с русскими, если бы они были не правы? — тихо спросил Мюллер. — Он может сколько угодно объединяться с русскими, это его право. Но свидетельствовать против своих товарищей в суде, Дитрих, — Линдеманн зажмурился и потёр переносицу. — Как подло. — Я думаю, так он спасает свою задницу от виселицы. — задумался Мюллер. — Ведь тот адвокат прав, он принадлежит к кругу обвиняемых. Он знал о планах задолго до начала нашего наступления. — Ты был прав, теперь каждый сам за себя. — горько усмехнулся Тилль и встал со своего места. — Теперь мы можем идти? — Думаю, да. — Дитрих последовал его примеру. — Знаешь, мне кажется, в следующее воскресенье они захотят послушать твоё мнение по этому поводу. Готовься отбиваться от вопросов. — Они прекрасно знают моё мнение. Ничего нового я им не скажу. — спокойно ответил Тилль.       Мужчины вышли из зала в небольшой холл. Линдеманн мельком глянул на наручные часы. До обеда оставалось достаточно времени, чтобы вздремнуть. Ночами он спал совсем плохо — немцу часто снились дурные сны, от которых он вскакивал на кровати и потом часами не мог уснуть. — Мюллер! На пару слов. — окрикнул Дитриха начальник лагеря. Мужчина виновато посмотрел на Тилля, но тот лишь отмахнулся. Иди, мол, подлизывайся. Кравченко, под пристальным взглядом Тилля, увёл Мюллера подальше от любопытных ушей. — Да, товарищ начальник? — Как Линдеманн? — начал он, готовый внимательно выслушать Дитриха. — Вы с ним говорите? Прогресс есть? — Говорю. — тихо ответил тот. — Нужно дать ему время. Он сам всё поймёт. — А фильм? Что он сказал? — Всё не так просто. Он считает, что Паулюс волен выбирать, на чьей стороне ему быть, но предавать своих товарищей таким образом — позор. — Я на Вас надеюсь, друг мой. — Кравченко пожал Дитриху руку. — Вы сегодня пойдёте в посёлок? — Так точно. — Не опаздывайте на вечернее построение. — начальник улыбнулся. — Спасибо за сотрудничество. — Так точно, товарищ начальник. — Дитрих расслабленно выдохнул и поспешил к выходу.       Немцы лениво вышли из тёплого дома культуры. Утреннее зимнее солнце ярко освещало территорию лагеря, отражаясь своими лучами на белоснежных сугробах. Совсем слабый ветер поднимал с расчищенных дорожек снежинки, закручивая их в вихре. Казалось, воздух в такие дни становился теплее, а зима, наконец, отступала, уступая дорогу приближавшейся весне. — Ну что? Выслужился? — усмехнулся Линдеманн. — Что ему было надо? — Спрашивал про тебя. — честно ответил Мюллер. — Вот как. — удивился Тилль. — Что спрашивал? — Про фильм. — И что ты сказал? — Как есть. — Вот же прицепился ко мне. — скривился Линдеманн. — Он хороший мужик, Тилль. Зря ты так. — Да-да, они все тут хорошие. И держат нас только по доброте душевной. Не начинай. — Слушай, мне надо бежать. — хитро заулыбался Мюллер. — Меня уже ждут. — Вот ты старый кобель. — тоже улыбнулся Тилль. — Смотри, иваны тебе этого не простят. — Да ну тебя! — по-доброму рассмеялся Дитрих.

***

      Линдеманн шумно вдохнул свежий морозный воздух и торопливым шагом направился к своему домику. Несмотря на яркое солнце, мороз пробирал немца до костей, а выданная взамен его тёплой шинели телогрейка мало спасала в таких погодных условиях. Мужчина уже проходил здание лазарета, когда вдруг заметил позади себя тень, следующую за ним по пятам. Кому вдруг понадобилось преследовать его? Немец обернулся, чтобы посмотреть на её обладателя. Перед ним оказался молодой белокурый парень совсем уж потрёпанного вида, тощий и с перебинтованной кистью руки. Несмотря на мороз, он стоял в одном кителе и надменно улыбался. — Тоже спустил штаны вслед за своим трусливым главнокомандующим, Линдеманн? — начал парень с насмешкой. — Что? — опешил Тилль, подходя ближе к наглому солдату. — Да-да, я видел как ты ходишь на их собрания. Жалкое зрелище. — Эрих?! — удивился мужчина. — Я слышал, что ты в карцере. Но до конца не верил. — Вечно держать меня там они не могут. — тот недовольно скривился. — Но лучше уж в карцере, чем на поводке у чёртовых русских. Тилль рассмеялся. Под удивлённый взгляд Эриха, беззаботно и искренне, только прикрывая ладонью рот от холодного воздуха. — Думаешь, я теперь с ними? — мужчина вдруг состроил грустное лицо. — Обижаешь. — Что ты тогда там делаешь? — парень недоверчиво посмотрел на Линдеманна. — Трачу своё время впустую. — пожал плечами Тилль. — Ты бы слышал, какой бред они говорят. Невозможно. Эрих насупился, прищурив свои голубые глаза и все также с подозрением разглядывал Тилля. — Почему я тебе верю? — вдруг спросил он, расслабившись. — Потому что я говорю правду. — спокойно ответил мужчина. — Слушай, пойдём ко мне? Холодно, не хватало ещё заболеть. Ты вон совсем раздетый. — Это, — отмахнулся Эрих. — Я уже привык. В карцере, знаешь, не курорт. Но от предложения не откажусь, пойдём.       Немцы быстро зашагали в сторону домика, чтобы скорее добраться в тепло. Эрих, съёжившись от нарастающего ветра, прятал здоровую руку в щель между пуговицами на кителе. Парня пробивала крупная дрожь. Он закусывал посиневшие губы, но это не помогало скрыть дрожь: было слышно, как у него зуб на зуб не попадает. Тилль с сожалением косился на парня, не решаясь начать разговор. Наконец они добрались до нужного домика и Линдеманн открыл дверь, пропуская своего нового знакомого вперёд. Сухое тепло от печки приятно обволакивало тело и мужчина присел, чтобы подбросить ещё пару дров. — Сейчас согреешься. — улыбнулся Тилль. — Можешь взять одеяло. Эрих благодарно укутался в одеяло, его щёки, согреваемые тёплым воздухом, совсем раскраснелись. — Могу предложить кофе. — пожал плечами Тилль. — Больше ничего нет. — Кофе? — глаза парня радостно заблестели. — Да, спасибо. Линдеманн взял две железные чашки и фляжку, наполнил их водой и поставил греться на небольшую печку. — За что тебя туда кинули? — Тилль достал сигареты, протягивая одну парню. — Куришь? — Да за всё. Отказался работать. — Эрих поёжился, здоровой рукой принимая сигарету. — Спасибо. — Разве это не добровольно? — удивился Тилль. — Ты же майор. — Добровольно? — усмехнулся Эрих. — Прошлым летом, когда нас сюда привезли, всех сразу кинули работать на рудники. Ни о какой доброй воле речи не шло. Мы вкалывали там по двенадцать часов в день. Потом я отказался, просто не пошёл на работу и всё. — И они посадили тебя в карцер? — Тилль аккуратно, чтобы не обжечься, снял кипящую воду с печки и разлил по стаканам. Мужчина добавил в каждый стакан по ложке молотого кофе и протянул один парню. — Подожди, должен развариться. — Спасибо. — улыбнулся тот, вдыхая приятный аромат напитка. — Нет, конечно. Они нашли меня в бараке, надавали по шее и силком притащили на рудник. Там под дулом заставили работать. На следующий день всё повторилось. — А начальник? Ты с ним общался? — Линдеманн уселся за стол и закурил, внимательно рассматривая парня. — Конечно. — Эрих поморщился и отпил кофе из своего стакана. — Как он меня достал тогда. Хотел, чтобы я с ними сотрудничал, вступил в эти дурацкие кружки и вёл пропаганду среди пленных. Обещал за это кучу всего. Конечно я сразу отказался. — Правильно сделал. — ободряюще улыбнулся Тилль. Немцу было приятно осознавать, что кроме него в лагере оставались верные клятве солдаты. — Потом, — продолжил Эрих, — Работать было невозможно, у нас были случаи, что парни падали замертво прямо там, под землей. А летом знаешь, жара невозможная, дышать нечем. Парень, согревшись, сбросил с себя одеяло и сел к Тиллю за стол. Он зажал в зубах сигарету и вопросительно уставился на Линдеманна, мол, подкури. Тилль достал зажигалку и поджёг ему сигарету. Эрих глубоко затянулся и сразу же сильно закашлял. — Дерьмо, какой ужасный у них табак! — кашляя, проворчал он. — Да, курили и получше. — согласился Тилль. — Ну так вот, — продолжил Эрих, — Тогда мы объединились с ребятами, которые также не хотят плясать под их дудку, устроили забастовку. Многие из солдат не пошли на работу. Сначала день, потом второй. Мы продержались неделю, пока им не надоело. Начальник был в бешенстве, обвинил меня и ещё двух офицеров. Вот и бросил нас в карцер после этого, якобы потому что мы можем плохо влиять на остальных. Какой сейчас месяц? — Февраль. — ответил Тилль. — Значит я просидел там… — задумался парень, подсчитывая. — Восемь месяцев. — Неслабо. — удивился Линдеманн. — Хорошо, что тебя отпустили. А то я уже не надеялся встретить здесь нормальных людей. Как они здорово промыли всем мозги со своей пропагандой. — А твой сосед, что, тоже за них? — Я сам не понимаю. — честно признался Линдеманн. — У него своя выгода, он к начальнику подлизался и теперь каждое воскресенье в посёлок бегает. — Аккуратней с ним, Тилль. Он может сдавать тебя этому Кравченко. — Дитрих не станет. Я его кучу лет знаю, он был моим командиром ещё в польскую кампанию. Наоборот, прикрывает меня как может. — Всё равно будь начеку. — Эрих впервые оглядел жилище Тилля и саркастично улыбнулся. — А вы неплохо устроились. — С этим не поспоришь. Хоть какие-то плюсы. — пожал плечами Линдеманн. — Извини, что так начал на улице. — парень виновато посмотрел на Тилля. — Я думал и ты туда же. — Не бери в голову. — отмахнулся Линдеманн. — Я сам недолюбливаю это сборище лицемеров. — Слушай, раз ты из наших, приходи к нам вечером после ужина. Они думают у них тут только antifa собираются. Как бы не так! — оживился Эрих. — Мы с парнями каждый вечер собираемся в нашем бараке. Думаем, как можно бороться с их произволом. — Не боитесь, что вас сдадут? — насторожился Тилль. — Боимся, конечно. Сам знаешь, сколько тут свиней развелось. Так хотя бы что-нибудь сделать успеем. А тех, кто сдаёт, наши потом накажут. Мы всех доносчиков в лицо знаем. Специально их поближе к себе держим, чтобы те ничего не подозревали. — Как у вас всё интересно. — задумался Тилль. — И что вы хотите сделать? — Есть у нас мысли. Пока сказать не могу, сам понимаешь. Если хочешь, приходи сегодня, по ходу дела расскажем. Ты, кстати, где работаешь? — Звучит заманчиво. Я приду. — улыбнулся мужчина. — Я бригадир на стройке в посёлке, строим дом культуры. — Хорошо устроился. — нахмурился Эрих. — Это тебе не на рудниках вкалывать. — Да, жаловаться не приходится. — согласился Тилль. — Вообще, много наших на этих собраниях? — На самих собраниях — нет. Там только самые активные. А так, наших полно. Только свисни — они быстро встанут. — парень допил свой кофе. — Спасибо, Тилль. Я, пожалуй, пойду. Хочу отоспаться до вечера. — Не за что, Эрих. Скажешь, где вас сегодня найти? — А, это, — протянул он. — После вечернего построения жди меня там же, у лазарета. Я покажу. Эрих встал, вскинув руку в привычном жесте. — Heil Hitler! — Heil Hitler! — не сразу сообразив, ответил Тилль. — Я уже и забыл это чувство. — Да, старина, у нас всё по прежнему. — улыбнулся парень. Он неуклюже втиснулся в дверь и подмигнул своему новому другу. — До вечера.       Линдеманн кивнул. Мужчина проводил убегающего парня взглядом и поскорее захлопнул дверь, чтобы не выпускать тепло. Настроение немца после встречи с Эрихом значительно улучшилось. Мужчина был рад, что нашёл в лагере своих единомышленников. Таких же преданных своей родине солдат, для которых клятва была не пустым звуком, а смыслом жизни. С приятными мыслями о грядущем вечере Тилль упал на свою кровать. Времени до обеда оставалось немного, а сонливость, мучавшая его с самого утра, никак не хотела отступать. Даже кофе его не спасал. Решив сегодня пропустить приём пищи, Линдеманн удобно устроился на подушке, крепко зажмурив усталые веки. Наконец, со спокойным сердцем он может отдохнуть.

***

Воспоминание. — Папа, папа, смотри! — маленькая ручка обхватила высокого мужчину за указательный палец и уверенно потащила за собой к тележке с мороженым. Мужчина сдержанно улыбнулся и послушно зашагал за своей дочкой. — Два, пожалуйста. — он положил несколько монеток в руку женщине-продавщице. — Возьмем и маме тоже? — девочка с надеждой посмотрела на отца и добавила: — Она обрадуется! Мужчина нахмурился, мельком взглянул на дочку и помрачнел. — Малыш, — он присел на корточки перед маленькой девочкой и отдал ей заветное лакомство. — Мама уехала сегодня утром, она больше не будет с нами жить. Фраза вылетела из него грубее, чем он планировал, и видя как большие глаза малышки стали наполняться слезами, он мягко улыбнулся дочери и продолжил: — Я всегда буду рядом, мы с тобой справимся, правда? Как настоящая команда! — Папа… — голос девочки задрожал, и мужчина подхватил ее на руки, унося подальше от любопытных взглядов. — Папочка…       Молодая девушка вдруг распахнула глаза от окутывающей её боли. Ей жутко захотелось кричать, но комок страха застыл у неё в горле и вместо крика получился лишь жалкий стон. Тело перестало ее слушаться и она почувствовала, как простыня под ней становится мокрой. — Господи… — она схватилась за большой живот, — Господи, неужели началось? — постепенно боль стала утихать и девушка смогла подняться с кровати. Быстро, насколько позволяло ее положение, она вышла из своей комнаты и несколько раз постучала в соседнюю. — Гитта… кажется, кажется началось… — очередная схватка пронзила тело Иры и в этот раз вскрикнув, она с силой вцепилась в дверной косяк. — Что? Что случилось? — раздраженно спросила ещё сонная женщина, открывая дверь спальни. Увидев перед собой скорчившуюся от боли девушку, она ахнула. — Инге! 17 февраля 1946 года. Лейпциг, Советская зона оккупации.       Громкий стук в дверь разбудил мирно спавшую девушку холодным февральским утром. Она мельком взглянула на настенные часы и недовольно перевернулась на другой бок. Кого могло принести в такую рань? Ира закрыла глаза в надежде снова уснуть. «Пусть думают, что никого нет дома.» — пронеслось в голове у девушки. Подниматься из тёплой постели совсем не хотелось, а открывать дверь незнакомцам ей было страшно, тем более, когда она оставалась дома одна. Хоть всё своё свободное время Ира усердно учила немецкий язык и даже говорила на нём неплохо, её акцент сразу выдал бы в ней иностранку. Стук всё не прекращался, а наоборот, становился громче и настойчивей, отчего в колыбели закряхтел новорожденный малыш. Молодая мама тут же забыла про сон. Она метнулась к колыбели, аккуратно взяв сына на руки, и успокаивающими движениями стала поглаживать его по спинке. — Тише-тише, мой Bärchen. Мама уже тут. — Ира поцеловала малыша в нахмуренный лоб, устало покачивая его на руках. После появления на свет своего первенца девушка практически распрощалась со сном: Фриц был беспокойным и всё время капризничал, а молодая мама вскакивала от каждого шороха своего сына и раз за разом вставала проверить его колыбель. — Пойдём, посмотрим, кто нас разбудил, сын? — всё также покачивая на руках Фрица, девушка не спеша направилась к входной двери. Тихо, чтобы не разбудить успокоившегося сына, Ира повернула ключ в замке и открыла дверь. На пороге стоял высокий мужчина, одетый в русскую военную форму.       Ира шумно сглотнула. Ноги у неё стали ватные, а все внутренности вдруг сжались от страха. «Неужели он нашёл меня?» — пронеслось в голове у девушки. Она быстро заморгала, стараясь прогнать подкатившиеся к глазам слёзы, не зная, что и как говорить русскому солдату. Тот же, увидев Ирину, добродушно ей улыбнулся и на хорошем немецком поприветствовал ее: — Доброе утро, Фрау! Извините, что разбудил Вас и Вашего малыша. Здесь проживает Гитта Линдеманн? — J…ja — только и смогла выдавить из себя Ирина, судорожно хватая ртом воздух. Значит, он пришёл не за ней. Солдат удовлетворённо кивнул, достал из небольшой кожаной сумки маленький свёрток бумаги и протянул его девушке. — Передадите ей письмо? Ирина натянула улыбку и закивала головой, принимая конверт из рук русского солдата. Она мельком взглянула на него, вчитываясь в такие родные русские буквы: «Военная корреспонденция». — Тилль! — вырвалось у девушки. Её глаза заблестели, а улыбка на лице стала по-настоящему искренней. — Danke! Danke schön!       Ира захлопнула дверь прямо перед лицом солдата и поспешила к себе в комнату. Тот лишь понимающе покачал головой, не обращая внимания на странный акцент девушки, и торопливо ушёл. Ему ещё предстояло обрадовать не один десяток матерей и жён бывших немецких вояк. — Сын, твой папа написал! С ним всё хорошо! — радовалась Ирина, укладывая проснувшегося от криков матери малыша в колыбель. Он большими голубыми глазами рассматривал счастливую девушку, протягивая к ней свои крохотные ручки. — Подождём, чтобы бабушка его прочитала. — Ира вертела в руках жёлтый конверт, рассматривая его со всех сторон. Девушка аккуратно провела пальцами по написанному самим Тиллем адресу и шумно выдохнув, закрыла глаза. «Он жив» только и вертелось у неё в голове. — Он ведь даже не знает, что мы здесь. — грустно вздохнула Ира, откладывая запечатанный конверт на стол. Она потянулась за рамкой с фотографией Тилля, и взяв её в руки, с нежностью приложила её к своему сердцу. — Возвращайся скорее. Мы так тебя ждём. — прошептала девушка. Ещё раз взглянув на фотографию, она поставила её на место и снова подошла к колыбели. Ира с нежностью посмотрела на засыпающего Фрица. «Как ты похож на него» — улыбнулась она, укрывая малыша одеялом. Тот лишь сладко зевнул, как ни в чем не бывало погружаясь в крепкий сон.

***

— Гитта! — радостная девушка с нетерпением встречала мать Тилля у порога квартиры. — Привет, дорогая. — женщина устало улыбнулась, передавая ей сумки с продуктами. — Фриц уже спит? — Он всегда спит. Или капризничает. — улыбнулась Ира, принимая сумки. — Ох, погоди, подрастёт — с рук не будет слезать. — женщина повесила пальто на вешалку и прошла в кухню. — Давай что-нибудь приготовим, Вернер скоро вернётся. — Конечно. — согласилась девушка. — Только сначала у меня для вас сюрприз. Ира торопливо вытащила желтый конверт из кармана своего халата и вложила его в руки Гитты. — Он написал! — воскликнула девушка. — Ох, неужели… — глаза женщины радостно заблестели. Она, забыв обо всём, села за стол и трепетно стала открывать заветное письмо. «Моя любимая мама…»       Глаза матери наполнились слезами и забегали по строчкам, вчитываясь в такие родные буквы своего сына. — Мой мальчик… — женщина горько вздохнула, вытирая наступившие слёзы тыльной стороной ладони и раз за разом перечитывая строчку за строчкой. — Мой сынок… — Что? Что он пишет? — Ирина растерянно стояла напротив Гитты, перебирая в руках подол своего халата. — У него, как обычно, все хорошо. — уголками губ грустно улыбнулась женщина. — Пишет, что был суд. Его отправили в лагерь на Урале, там он работает на стройке. — В лагерь? — от волнения голос девушки стал выше, и она тихо, будто боясь лишний раз пошевелиться, присела на табурет. — На долго? — почти шёпотом спросила Ирина. — Он не сказал. — Гитта дрожащей рукой передала письмо Ире и накрыла глаза ладонью. — Боже, пусть он скорее вернётся домой. — Хорошо, что с ним всё в порядке. — Ира ободряюще погладила мать Тилля по плечу. — Я очень боялась, что его расстреляют. — честно призналась девушка. — За что? — возмутилась женщина. — Тилль — не преступник. Он не Гитлер, не Геринг! Он простой солдат, который исполнял их приказы. — Да, но НКВД… — начала было Ира. — Говорили ему с отцом, не ходи туда, ничего хорошего не получится. Всем этим обманщикам плевать было на наших мальчиков, они о себе и только о себе всегда думали! — дрожащим голосом перебила её женщина. — Тилля тогда как будто подменили. Он ругался с нами, защищал их. До такой степени они им мозги промывали, сволочи, что семью свою ни во что не ставил.       Слёзы с новой силой застилали глаза Гитты, она нервно перебирала пальцы собственных рук, стараясь успокоить саму себя. — Главное, что он жив и здоров. — Ира, не зная чем успокоить женщину, налила в стакан холодной воды и поставила перед ней на стол. — Прости, я не должна была. — Гитта взяла стакан, немного отпив из него. — Напишем ему ответ? Он сказал, что им можно получать письма. — Конечно! — обрадовалась девушка. — Он очень переживал за вас, когда они сдались в плен. И когда слышал про бомбардировки города. — Повезло, что нас здесь не было. Мы уехали ещё в сорок третьем, когда их взяли. Ужас, что тут творилось. Вернера вызывали в гестапо, потом меня. — вздохнула женщина. — Конечно, все были шокированы. — Он боялся, что власти могут вам навредить. — кивнула Ирина. — Даже думал, что вы отказались от него. — Глупости! — отрезала Гитта. — Они уговаривали, угрожали. Но какая мать откажется от своего сына? Я сразу сказала, что мой мальчик не предатель. А они мне: «Тогда почему он не застрелился?», ты представляешь? Мы потом каждый вечер боялись, что за нами придут. Вздрагивали от любого шороха на улице. Тогда Вернер решил, что нам лучше будет уехать в деревню, отсидеться там какое-то время. — Точно сволочи! — возмутилась Ира. — Ладно, хватит о грустном. — женщина поднялась со стула и принялась доставать из сумок продукты. — После ужина напишем ему письмо, расскажем о тебе и о Фрице. Пусть мой мальчик хоть немного порадуется. — Думаете, можно такое писать? Они же все письма читают. — напряглась Ира. — Узнают, что я бежала оттуда и придут за мной. — Мы не будем упоминать, что ты русская. — женщина улыбнулась. — Напишем про Инге. — Может повременим с этим? — нахмурилась девушка. — Пусть всё немного успокоится, тогда и расскажем. — Да, наверное ты права. — согласилась Гитта. — Пока подождём. Может, он сам скоро вернётся к нам. 17 февраля 1946 года. Москва — Ленинград, СССР.       Генерал Марков занял своё место в купе поезда «Москва — Ленинград». Не скрывая довольной улыбки, мужчина расслабленно откинулся на мягкую спинку сидения и устало прикрыл глаза от уже тёплого февральского солнца. На груди у него красовалась очередная почётная награда. Руководство высоко оценило проделанную работу Маркова над военнопленными немцами и наконец отправило его в полноценный отпуск. Василий с улыбкой на лице разглядывал проносящиеся за окном поезда бескрайние просторы своей родины и предвкушал долгожданный отдых. Вдали от работы, от суетливой Москвы, от ненавистных ему фашистов, с которыми приходилось встречаться каждый день. Война для него наконец-то закончилась. Но закончилась ли?       Каждый раз, вспоминая о дочери, Василий не мог найти себе места. Сердце генерала бешено колотилось, и казалось, вот-вот разлетится на маленькие кусочки. Противное чувство паники и собственного бессилия заживо поглощало его. Василию уже доводилось испытывать нечто подобное, когда много лет назад любовь всей его жизни предала его. Убежала, оставив на кухонном столе лишь записку с просьбой её не искать. В ней же она уверяла, что так будет лучше. И что он, Васька, обязательно встретит свою любовь! В тот день Марков поклялся, что сделает всё, чтобы их дочь была счастлива. И он делал, старался как мог, души в ней не чаял.       А годы всё шли, Иришка подрастала, становясь как две капли воды похожей на свою мать. Только вот ему, Ваське, лучше не становилось. И любовь свою он так и не встретил. А по прежнему, словно всё это дурной сон, любил свою Верочку. И всё так же бережно хранил их совместное фото в шинели. И бог знает о чём в своих мыслях просил у неё перед сном.

***

      Мужчина в военной форме устало поднялся по лестнице жилого дома и мельком взглянул на знакомую дверь, не решаясь в неё постучать. Он заметно нервничал, рассматривая местами потертую краску. Мужчина глубоко вдохнул прохладный воздух, стараясь отогнать от себя волновавшие его мысли. Наконец, чуть помедлив, он громко постучал в дверь. Тишина в квартире прервалась частыми шагами, затем послышался скрежет открывающегося замка. Из-за двери показалась фигура пожилой женщины, укутанной в серый пуховый платок. Её морщинистое лицо вдруг озарила счастливая улыбка. — Васенька! — не скрывая радости, Мария Фёдоровна бросилась обнимать генерала. — Счастье какое! Приехал! — Дорогая моя, я тоже рад Вас видеть. — Марков широко улыбнулся, обнимая старушку в ответ. — Проходи скорее, Боже мой! Голодный с дорожки? Сейчас я что-нибудь приготовлю. — женщина поспешила в кухню. — Наконец-то, Вася! — Я позавтракал перед поездом. — мужчина прошел в квартиру, захлопнув за собой дверь. Он оставил свой чемодан в коридоре и прошёл за Марией в кухню. — Ну, когда это было. — женщина спешно стала доставать продукты. — Сейчас картошечки с салом нажарю, грибочки солёные остались. Усаживайся! — Уговорила. Давно домашнего ничего не ел. — Василий отодвинул стул и удобно расположившись на нём, закурил. — Лучше рассказывай, как вы тут без меня? Ирка так и дуется поди. — Ох, Вася… — лицо Марии вдруг помрачнело, она то и дело теребила в руках кухонное полотенце, не решаясь посмотреть генералу в глаза. — Что? — нахмурился генерал, смачно затягиваясь крепким табаком. Он внимательно посмотрел на женщину. — Что не так? Мария Фёдоровна тяжело вздохнула, разворачиваясь к генералу лицом. Маленькие слезинки заблестели в её глазах. Она взялась сморщенными руками за спинку стула и чуть помедлив, как-то неуклюже села на него. — Всё в порядке. — попыталась улыбнуться она. — Надеюсь… — Что? С ней что-то случилось, да? Где она?! — глаза генерала заискрились от беспокойства, смешанного с наступающей яростью. — Уехала она, Вася… — на одном дыхании выпалила Мария Фёдоровна. — Сказала, раз так всё сложилось, к матери поедет. — Как к матери? — лицо генерала побледнело, лишь синие вены выступили на лбу, непрерывно пульсируя. Мужчина отложил сигарету, и совсем отрешенным, пустым взглядом посмотрел на Марию Фёдоровну. — К Вере? — Да. — неуверенно прошептала баба Маша, вытирая мокрые дорожки от слёз. — Сказала, раз тебе не нужна она больше, то… — Дура, Ирка, — перебил её Василий. — Какая же дура! Мужчина спрятал своё лицо в ладонях, покачивая головой из стороны в сторону. Было слышно, как он с шумом вдыхает и выдыхает прохладный воздух, стараясь успокоиться. Но горький комок боли с новой силой подкатывал к горлу, так, что сдерживать его было совсем невозможно. — Что ж я наделал, доченька… — генерал всё также судорожно хватал носом воздух, а слёзы одна за другой скатывались по его щекам. — Вася! — Мария Фёдоровна кинулась обнимать мужчину, успокаивающе гладя его по спине. Мужчина крепко вцепился своими сильными руками в её худенькую руку, ища утешения. — Как мне теперь жить, баб Маш? Как?

***

17 февраля 1946 года, пос. Дегтярка, СССР.       Вечером того же дня Эрих, как и обещал Тиллю, дожидался его у здания лазарета. Заметив массивную фигуру немца, паренёк помахал ему здоровой рукой. — Я уже думал, ты не придёшь. — Пришлось отделаться от Дитриха, он всё пытался увязаться за мной. — вздохнул Линдеманн. — У нас мало времени до отбоя, пойдём.       Эрих быстро зашагал в сторону другой части лагеря, где в основном размещались рядовые солдаты. Тилль поспешил за ним. От главной дороги здесь расходилось множество маленьких, вычищенных от снега дорожек, которые вели ко множеству бараков, виднеющихся вдали. Кругом также светили яркие фонари, расхаживал конвой с оружием. Линдеманн, прежде не бывавший в этой части лагеря, с интересом оглядывался по сторонам. — Я всё не могу понять, Эрих. — начал Тилль. — Почему ты живёшь с рядовыми? — Если в двух словах, — задумался парень. — Меня кинули сюда из другого лагеря. Мы там неплохой бунт организовали, всех доносчиков тогда прикончили. Даже местные нас поддерживали. Ты бы видел их тупые рожи. Ну и дали мы русским просраться тогда! — Прикончили? Своих? — удивился Тилль. — Какие же они наши, когда стучали на всех. Шваль ивановская. — с отвращением проворчал Эрих. Линдеманн промолчал. Он, конечно, сам не одобрял стукачей и перебежчиков, но убивать их? Нет, настроен по отношению к таким персонажам он был вовсе не агрессивно. Или это русская пропаганда действовала на него? Мужчина нахмурился. Снова противное волнительное чувство заиграло у него в животе. — Видишь, вон там. — Эрих остановился и указал на высокий железный забор с колючей проволокой, который огораживал часть территории лагеря. — Лагерь в лагере. Или тюрьма в тюрьме. Говорят, туда самых неугодных властям сажают. Даже русские там есть. — Русские? Ты откуда всё знаешь? — недоверчиво спросил Тилль. — Там же и карцер. Можно много интересного услышать, пока сидишь в нём целыми днями. Эти русские идиоты думают, я их не понимаю. — А ты понимаешь? — удивился Линдеманн. — Знаешь русский? — Конечно. — усмехнулся Эрих. — Ещё французский и итальянский. — Впечатляющий список. — вскинул брови мужчина. — Мог бы себе здесь хорошее место выбить, если бы не прослыл бунтарём. — Мне ничего от них не надо. — парень свернул к своему бараку и остановился. Он внимательным оценивающим взглядом посмотрел на Линдеманна. — Надеюсь, не сложно будет их убедить, что ты не продался вслед за Паулюсом. Ладно, на месте решим. Проходи.       Эрих открыл перед Тиллем небольшую дверь и пропустил немца вперёд себя. Мужчина дошёл до середины здания и огляделся. Ему доводилось жить в похожем бараке ещё в сорок третьем. Двухэтажные деревянные нары и минимум удобств, он отлично помнил, каково ему там приходилось. Эрих взял Линдеманна под локоть и повёл в дальний угол барака, где уже толпились солдаты. Они громко что-то обсуждали, при этом живо жестикулируя. — Heil Hitler, Kameraden! — крикнул им парень и приветственно вскинул свою правую руку. Дискуссия солдат прекратилась и они обратили своё внимание на Эриха и Тилля. — Heil! — радостно посыпалось со всех сторон. — Bubi *, кого ты нам притащил? — Линдеманн собственной персоной. — улыбнулся Эрих. — Поймал его сегодня утром. Хотел посрамить, а оказывается, он на нашей стороне. — Линдеманн? — загалдели мужчины. — Они с Паулюсом продались ещё в сорок третьем!       Тилль напряжённо рассматривал сидящие перед ним лица. Мужчина удивлённо вскинул брови, заметив среди собравшихся полковника — члена антифашистского кружка. Тилль, помня слова Эриха, специально не стал заострять на нём своё внимание и продолжил рассматривать остальных. Вдруг на лице Линдеманна заиграла лёгкая полуулыбка, он прищурился, приглядываясь к знакомому лицу. — Отто? — неуверенно прошептал он, всматриваясь в лицо мужчины. Тот поднял на него свои холодные голубые глаза и удивлённо вскинул брови. — Тилль? — мужчина встал, сдержанно улыбаясь, и протянул Линдеманну свою руку. — Вот уж не думал, что ты меня помнишь. — Ладно тебе, иди сюда! — Тилль стиснул давнего друга в объятиях. — И где только носило твою генеральскую задницу! — рассмеялся Отто, также обнимая мужчину. Собравшиеся вокруг солдаты молча наблюдали за встречей двух давних друзей.       Тилль Линдеманн и Отто Фогт познакомились в самом начале польской кампании, ещё в поезде, по дороге на восточный фронт. Оба парня рвались защищать свою родину, были верными и убеждёнными солдатами. Судьба их разделила уже в начале войны с Россией: Отто вступил в ряды СС и проходил специальную подготовку в офицерской академии в Бад-Тёльц, Тилль же тогда решил продолжить карьеру в Вермахте. Но их и по сей день всегда объединяло одно — верность Фюреру, идее и Родине.       Отто по-дружески постучал Линдеманна по плечу и отстранился. — Я рад, что ты теперь с нами. На одну умную голову больше. — Что же, не научили тебя в СС всяким хитростям? — подколол друга Тилль. — Du bist ein Arsch, Lindemann. — покачал головой мужчина. — Ладно, все разговоры потом. — начал один из присутствующих солдат. — Сейчас мы должны понять, каков будет наш следующий шаг. Тилль, пока никаких вопросов, включайся по ходу дела. — Так точно. — отчеканил мужчина и принялся рассматривать разложенную на койке карту. На ней, как ему показалось, карандашом был отмечен их лагерь, а внутри и вокруг него было обведено несколько маленьких кружков. — Эрих, что отмечено на карте? Лагерь? — шепотом спросил он. — Да. То, что поменьше и не внутри — местность, куда нас выводят на работу. И ближайшие города. А внутри — штаб начальника и дом культуры. — Хотите сбежать? — Слушай, сам всё поймёшь.       Линдеманн кивнул и внимательно стал прислушиваться к словам говорящего. Из его речи стало понятно, что побегом здесь и не пахнет. Парни задумали куда более дерзкую диверсию. — Кстати, Линдеманн, где ты работаешь? — спросил, как показалось Тиллю, главный из них. — На стройке в посёлке. — Ага, значит плюс одна точка. — мужчина обвёл ещё один кружок за территорией лагеря. — Макс, сколько потребуется времени чтобы всё было готово? Сколько каждый из вас сможет вынести? — Не больше двух штук в день. — ответил Макс. — Если повезёт, месяца за два управимся. — К маю точно должны успеть. — задумался Отто. — Вот им фейерверк будет на праздник. На этих словах все солдаты дружно рассмеялись. Тилль улыбнулся уголками губ и мельком взглянул на свои часы. До отбоя оставалось меньше получаса. — Мы должны затихнуть на время. — продолжил солдат, руководящий всем процессом. — Исправно ходим на работу, не привлекаем к себе лишнего внимания. Внезапные обыски нам тоже не нужны. Будьте начеку. О всех своих подозрениях сразу докладывайте мне. Линдеманн! — Да? — отозвался Тилль. — Насколько я знаю, ты ходишь в дом культуры. Будешь докладывать нам обстановку в Антифа. — Так точно. С удовольствием. — кивнул Линдеманн. — Эрих, тебя признали годным к работе? — Нет, пока рука не заживет я буду в бараке. — ответил парень. — Значит наши тайники под твою ответственность. В случае обыска ты знаешь что делать. — Так точно, герр Оберштурмбаннфюрер. — Он из СС? — прошептал Тилль Эриху. Парень кивнул. — Всё, на сегодня достаточно. — мужчина стал складывать карту. — Все поняли, что надо делать? — Jawohl. — загалдели солдаты и стали расходиться. — Если что, вы знаете где меня найти. Собираемся завтра здесь же. Тилль, есть вопросы? — Нет. — мужчина покачал головой и попрощавшись, пошёл к выходу из барака. Он потерял своего друга Отто из вида, и решив не дожидаться его сегодня, пошёл в сторону своего домика. До отбоя оставалось совсем немного времени, поэтому мужчина ускорил свой шаг.

***

      Дитрих сидел за столом, нацепив на нос свои круглые очки и читал газету. «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остается», гласил заголовок на её обложке, а на фотографии красовался портрет вождя СССР. — Где ты пропадал? — мельком глянув в сторону Тилля, мужчина продолжил читать свежие новости. — Всё тебе расскажи. — Лидеманн повесил свою телогрейку на крючок. — Встретил старого знакомого, ничего интересного. Лучше расскажи, как прошло твоё свидание? — Хорошо. — Мюллер довольно улыбнулся и кивнул в сторону бутылки с темной жидкостью. — Вино? Тилль отрицательно помотал головой. — Нет, Дитрих, ты же знаешь. Из меня плохой собутыльник. — Зря ты так. Вкусное, вишнёвое. — Мюллер отложил газету и внимательно посмотрел на Тилля. — Что за знакомый? — Какой знакомый? — не понял Линдеманн. — Ну тот, которого ты встретил. — А, это. — Тилль сел напротив Дитриха за стол и закурил. — Отто. Может помнишь, мы с ним всё время вместе бегали. Потом он в СС ушёл. — Да-да, припоминаю. — задумался Дитрих. — Не удивлён, что он закончил в СС, ему там было самое место. — Согласен. — кивнул Тилль. — Только какая теперь разница, раз в конечном счёте мы все здесь. Что ты там всё читаешь? — Линдеманн взял со стола газету. Немец развернул её, мельком пробежавшись по строчкам. — Да ничего особенного, новости. — ответил Дитрих. — Коммунисты и социал-демократы хотят объединяться на востоке. На западе теперь правят союзники. — Хочешь вернуться на восток, когда всё закончится? — спросил Тилль. — Почему бы и нет. — пожал плечами Мюллер. — Тем более им нужны будут люди, с работой проблем не возникнет. — Смотря для кого. — усмехнулся Тилль. — Поэтому, мальчик мой, я который день твержу тебе одно и тоже. Выбирай правильную сторону, пока есть такая возможность. — Если случится, что выберемся отсюда, — вздохнул Линдеманн. — Уеду на запад. В Баварию. Всегда хотел там побывать. Лучше уж ходить под союзниками, чем под коммунистами. — На востоке нужны будут люди. Проверенные. Те, кто сможет работать на них дальше. Может быть даже военные. Неужели откажешься продолжить свою карьеру? — Я воевал не за карьеру, Дитрих. Я воевал за Родину и за Фюрера. Теперь Фюрер мёртв, моей страны больше нет. О какой карьере ты говоришь? — А что ты собираешься делать, когда вернёшься домой? Сидеть, сложа руки? Жизнь продолжается, Тилль. И мы должны научиться выживать в новых условиях. — Давай не будем об этом, каждый раз одно и тоже. — Линдеманн устало закатил глаза. — Наш единственный шанс выйти отсюда — сотрудничать с ними. — Дитрих забрал у Тилля газету и кинул её к печке. — К чёрту все эти разговоры. Придёт время, ты сам всё поймёшь. — К чёрту. Наливай. — Тилль поставил перед Мюллером две железные кружки и выжидающе уставился на товарища.       Дитрих повернул выключатель и улыбнулся уголками губ. Он разлил вино по кружкам и протянул одну своему товарищу. Мужчины, не чокаясь, залпом осушили содержимое. Терпкий напиток оставил во рту приятное ягодное послевкусие. Мюллер, на секунду задумавшись, снова наполнил кружки. Теперь пить они не спешили. Мужчины молчали, каждый погружённый в свои мысли, рассматривая в свете уличного фонаря навсегда постаревшие лица друг друга.       Спать не хотелось. За окном снова начиналась метель.