Военнопленный

«Для коммунистов лишь вопрос времени сломать любого человека, попавшего к ним в лапы. Никакая отвага, патриотизм и верность не обеспечивают достаточной защиты против такого нажима. Ее не существует в принципе» Эрих Хартманн

Апрель 1946 год. Пос. Дегтярка, СССР. Лагерь для военнопленных и интегрированный номер четыреста тридцать семь.       Поздняя весна на Урале не радовала не только заключённых, но и местных жителей. Снег таял, оставляя после себя огромные лужи, которые смешивались с землей и превращались в грязную липкую жижу. Вместо снега лил дождь, а небо то и дело затягивало хмурыми грозовыми тучами.       Вечернее построение продлилось дольше обычного: охране удалось задержать троих пленных, пытавшихся отправиться на родину. Пользуясь хорошим обращением, немцы ушли в выходной день в посёлок, откуда добрались до железнодорожной станции. Там-то их и задержали: бдительные граждане сообщили о подозрительных мужчинах, болтавших между собой на немецком языке. Теперь три сгорбившиеся силуэта стояли в центре, а немецкий комендант Хоффманн вместе с Павловым — начальником безопасности лагеря, проводили воспитательную беседу с остальными заключёнными. — Смотрите! — кричал немецкий комендант. — Смотрите все сюда, смотрите как следует! Эти господа пытались нарушить свой долг и сбежать в Германию. Теперь они лишились права на хорошее обращение. Они понесут заслуженное наказание в штрафном лагере! Смотрите и запоминайте, что с вами будет, если попробуете уклониться от работы в Советском Союзе! — Всё верно, товарищ Хоффманн. — поддакивал ему Павлов. — Вы здесь для того, чтобы встать на путь исправления и нести ответственность за свои поступки. Все несогласные могут выйти из строя и прямо сейчас отправиться вслед за этими лодырями. — Выходите, чего ждёте? Трусы!— кричал комендант. — А вы, предатели, вы что себе думали? — обратился он к троице. — Обмануть наших русских друзей, весь наш лагерь опозорить? Паразиты! — злостно прокричал Хоффманн, закончив наконец свою речь. — Раз желающих присоединиться к ним нет, надеюсь этот инцидент будет последним. — закончил Павлов. — Разойдись!       Немцы стали расходиться по своим баракам, перешептываясь и поглядывая в сторону оставшейся стоять троице. Конечно, никому не хотелось оказаться на их месте, а тем более в штрафном лагере. Даже друзья Тилля — явные противники лагерного режима осуждали поступок товарищей. — И чем они только думали. — покачал головой Мюллер. — Куда здесь бежать? — Инстинкт. — пожал плечами Тилль. — Человек всегда стремится к свободе. — Из-за них нам могут запретить выходить в посёлок. — Тебя-то выпустят, не волнуйся. Ты на коротком поводке у начальника. — усмехнулся Тилль. — Не останется твоя фрау без ласки. — В следующий раз можно и повежливее. — нахмурился Дитрих. — Как скажешь. — отмахнулся Линдеманн и посмотрел на наручные часы. — Слушай, я пожалуй загляну к Отто, пока время есть до отбоя. — Зачастил ты бегать к своему дружку, Тилль. — Мюллер окинул мужчину подозрительным взглядом. — Не нравится мне это. — Я не делаю ничего плохого, просто общаемся. — Линдеманн свернул к баракам. — Не будь таким занудой.       Дитрих ничего не ответил, лишь напряжённо посмотрел вслед своему товарищу и зашагал к домику.       С тех пор, как Тилль стал пропадать у давнего друга Отто, мужчина внезапно изменился. Дитрих чувствовал, как Линдеманн стал отдаляться, окончательно замкнувшись в себе, как перестал ему доверять. Вместо долгих вечерних разговоров их домик погрузился в давящую тишину, лишь изредка нарушаемую короткими фразами. И даже тогда Тилль осторожно выбирал свои выражения, чтобы не сболтнуть лишнего. Немец грубо вёл себя на собраниях, не упуская момента съязвить и демонстративно показывал свою неприязнь к окружавшим его солдатам и офицерам. Конечно, Дитриху это не нравилось. Он пытался выяснить причину таких изменений у самого Тилля, но тот лишь отмахивался от него, отвечая на все вопросы одной фразой: «Со мной всё в порядке». Но несмотря ни на что, Мюллер не собирался отступать, ведь он всё также, по-отечески, относился к Линдеманну и чувствовал за него ответственность.

***

— Heil, Kameraden! — Тилль поприветствовал собравшихся в бараке, усаживаясь на койку рядом со своим другом Отто. — Heil! — широко улыбнулся тот. — Из-за тех бегунов до отбоя мы ничего не успеем, поэтому остаёшься у нас. — А если проверка? Мне потом отчитываться за это. — По расписанию проверку устраивают каждый понедельник. Сегодня пятница, они уже выходные отмечают. — усмехнулся Эрих. — Поэтому Herzlich Willkommen, Герр Линдеманн. — Это же русские, кто знает, что им взбредёт в голову. Ладно, чёрт с ним, — согласился Тилль. — Давайте ближе к делу. — Времени остаётся совсем немного, чтобы подготовить запланированный нами протест. — Оберштурмбаннфюрер разложил перед немцами карту, на которой за время подготовки диверсии образовалось порядком больше отмеченных точек. — Поэтому действуем уже завтра. Каждый из нас возьмёт с собой первый свёрток, чтобы спрятать его на своём рабочем месте. За следующую неделю мы должны пронести как можно больше взрывчатки и остаться незамеченными. Поймают одного — поймают всех. Поэтому мы должны быть предельно осторожными. — Герр Оберштумбанфюрер. — прервал мужчину Тилль. — Могу высказать свои мысли по этому поводу? — Высказывайте, Линдеманн. — немец покосился на сидящего на койке Тилля. — Только быстро. — Разрешите. — он кинул небрежный взгляд на Оберштумбанфюрера и встал, чтобы занять его место. Тот нехотя подвинулся. Тилль склонился над картой, мельком изучая её и поднял взгляд на собравшихся солдат: — Ваш план, господа, безусловно очень хорош. Мы взорвём несколько домов, посеем панику среди местного населения, начальство лагеря будет злиться, что допустили такую диверсию и всё в этом роде. Но какой в этом смысл? Дом культуры, над которым работает моя команда, даже наполовину не построен. От взрыва там ничего толком не пострадает. И что дальше? Нам же его придётся восстанавливать. Взрывы в лагере могут убить наших парней, разве этого мы хотим? Мы должны объединяться против нашего общего врага, а не калечить друг друга. — Ближе к делу, Линдеманн. — напрягся Оберштурмбаннфюрер. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю более масштабный план действий. Мы взрываем шахту на рудниках и железнодорожное полотно. По нему идут поставки лесозаготовок и меди по всей России. Так мы сможем здорово насолить русским. — объяснил Тилль. — Как Вы собрались взрывать шахту, Линдеманн? Там, по Вашему мнению, наши парни не погибнут? — вмешался Оберштурмбаннфюрер. — Погибнут. Во имя Фатерлянда и Фюрера, а не в жалком теракте. — отчеканил Линдеманн.       Пленные тем временем загалдели, живо обсуждая идею Линдеманна между собой. Оберштурмбаннфюрер недовольным взглядом покосился на Тилля, так нагло вмешавшегося в их, как казалось ему, идеальный план. Хоть его идея ему и понравилось, с другой стороны поджимало время, тратить которое на разработку нового плана, по его мнению, было нецелесообразно. Сперва нужно было осуществить уже задуманный протест. — А мне идея Тилля понравилась. — оживился Эрих. — Так мы сможем нарушить их систему, разве не этого мы все с вами хотим? — Поддерживаю. — согласился Отто. — Технически такой взрыв будет устроить сложнее, зато надёжнее. — Согласен. Идея отличная. — вмешался во всеобщее обсуждение Оберштурмбаннфюрер. — Но для её разработки нам нужно больше времени, чем несколько недель. Делаем, что задумали, а это оставим до лучших времён. Вопрос закрыт. — скомандовал он. — Как прикажете. — Тилль пожал плечами. — Моё дело предложить. — А вот насчёт своей стройки ты прав. Вместо этого отнесёшь первую партию в лагерный дом культуры. Ты всё ещё ходишь на их собрания? — Хожу. Но как я смогу спрятать её при всех присутствующих? У меня даже нет доступа к обычным подсобкам, не говоря про закулисье. Где мне её заложить? — Найди доступ, Линдеманн. Займись чем-нибудь ещё, сделай вид, что тебе интересно. Что эти предатели там делают? — Я не знаю. — честно ответил Тилль. — Значит узнай и займись. — отрезал Оберштурмбаннфюрер. — Можно считать это главным объектом нашего плана. И вся ответственность за него лежит на тебе. Все рассчитывают на тебя. — Jawohl. — недовольно вздохнул Линдеманн. — Сделаю всё, что в моих силах.       Мужчина уселся обратно на койку. Оберштурмбаннфюрер продолжил подробно раздавать поручения на завтрашний день, когда в барак зашёл охранник. Он осмотрел всех присутствующих безразличным взглядом и крикнув «Отбой!», закрыл за собой дверь барака. Тилль расслабленно выдохнул. — Видишь, что я тебе говорил. — улыбнулся Эрих. — Они лишний раз пальцем шевелить не будут. — Хорошо, что ты оказался прав. — улыбнулся мужчина. — На сегодня всё. — закончил Оберштурмбаннфюрер. — Ложитесь спать, завтра всех нас ждёт тяжёлый рабочий день.

***

      Утром всех пленных в бараке разбудила громкая, завывающая сирена. Немцы лениво стали подниматься со своих коек, попутно застилая их и выстраиваться в одну шеренгу по центру. Тилль потёр ладонями заспанные глаза и посмотрел на свои наручные часы. — Какого чёрта так рано? — удивился он. — Время всего пол шестого утра. — Завтрак в шесть, сейчас придёт охранник и отведёт нас в столовую. — объяснил ему Отто. — Уходи, пока он тут не появился. А то он любит устроить перекличку с утра пораньше. — Понял. — Линдеманн накинул свою телогрейку и поспешил к выходу. — До вечера.       Выйдя из барака на свежий воздух, мужчина недовольно поморщился. Густой туман вальяжно расстилался по территории лагеря, отчего соседние бараки становились еле заметными. С неба моросил холодный весенний дождь. Талый снег смешивался с грязью у его сапог и ноги внутри мгновенно стали мокрыми. В такую погоду хотелось скорее добраться до своего домика, забраться в тёплую постель и не вылезать из неё весь день. Казалось бы — такое простое желание обычного человека не имело малейшего веса в этом месте. Все должны работать, чтобы Советский Союз становился сильным и слава его длилась вечно.        Тилль уже проходил здание лазарета, когда его окликнул неуверенный женский голос. «Scheiße» — пронеслось в голове у немца, и он медленно обернулся. — Guten Morgen, — на немецком обратилась к нему девушка, одетая в белый халат поверх русской военной формы. — Können Sie mir helfen? Линдеманн окинул девушку безразличным взглядом и глубоко вздохнул: — Na ja… — нехотя ответил он. — Что нужно делать? — Как хорошо, что вы говорите на русском. — увереннее продолжила врач. — Перетащите дров в лазарет, ваш фельдшер подхватил дизентерию от пациентов, помочь некому. Они вон там. — девушка указала на дровницу. Тилль ничего не ответил, направившись к аккуратно заготовленным поленьям и дровам. Мужчина набрал в руки несколько штук и понёс их вовнутрь. Так продолжалось несколько раз, пока у печки в лазарете не образовалась приличная кучка. — Хватит? — Линдеманн кивнул в сторону дров, вопросительно уставившись на врача. — Да, спасибо. Вы — порядочный человек. — удовлетворённо улыбнулась она. — Извините, что так дёрнула Вас. Больных много, а одной справляться со всем не успеваю. — Что значит по-ря-доч…ный? — нахмурился Линдеманн. — Некоторые из ваших даже не здороваются со мной, когда за помощью приходят. Нос так воротят, когда их лечу, будто они одолжение мне делают. А Вы порядочный, значит добрый и честный. — Не делайте обо мне поспешных выводов. — усмехнулся Тилль. — Я очень хотел пройти мимо. — Но не прошли. — победно улыбнулась девушка. — Это и есть — порядочный.       Тилль согласно кивнул. В предбаннике лазарета повисла неловкая тишина, нарушаемая тихими стонами и кашлем из соседней палаты. — Куда делись другие врачи? На нашем осмотре я видел, как минимум, пятерых. — аккуратно начал Линдеманн, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Все вернулись в свои отделения. Знаете, у нас вокруг Свердловска шесть корпусов нашего лагеря расположено. Этот — самый большой. При новых заездах врачей сгоняют в одно место, чтобы быстрее справиться со всеми формальностями. — Не знал, что лагерь такой огромный. — задумался Тилль. — Да, я сама удивилась, когда только приехала сюда. — Ладно… — замялся он. — Я пожалуй пойду. Пусть Ваш помощник скорее выздоравливает. — Ещё раз спасибо! — врач неуверенно протянула ему свою маленькую ручку и немец, помедлив, осторожно сжал её в своей руке. Их глаза встретились, и Тилль почувствовал, как его щёки наливаются кровью. Рукопожатие подозрительно затянулось. Мужчина, растерявшись, неуклюже отдёрнул свою руку и неожиданно для себя шумно выдохнул. — До свидания. — Линдеманн выскочил из здания лазарета на свежий воздух и не оборачиваясь, быстро зашагал к домику.

***

      Их с Мюллером домик встретил мужчину приятным теплом и запахом свежесваренного кофе. Тилль скинул свои грязные сапоги у порога и уселся напротив Дитриха за стол. — Есть ещё кофе? — с детским любопытством он заглянул в чашку Мюллера и широко улыбнулся. — Что с тобой, Тилль? — удивился такому поведению товарища Дитрих. — Где ты пропадал ночью? — Лучше не спрашивай. Не уследил за временем и пришлось спать в бараке. — мужчина поёжился. — Жутко тесно и неудобно. Нам с тобой повезло. — Повезло, что тебя не заметили. А то спал бы там до конца срока. — съязвил Мюллер. — Ладно тебе, не заметили же. — мужчина достал из кармана брюк сигарету и закурил. — Слушай, дело к тебе есть. — В последнее время ты не перестаёшь меня удивлять. Что ещё за дело? — Чем мне можно заняться в доме культуры? — прямо спросил Тилль. — Ну, помимо воскресных собраний. Может я чем-то ещё буду полезен? — Линдеманн, я не верю своим ушам. — вытаращился на него Дитрих. — Ты, случайно, не заболел? — Перестань. — отмахнулся Тилль. — Может я изменился. Всё как ты хотел. Спросишь у начальника, а? Ты с ним в хороших отношениях. — Ладно… — неуверенно прошептал Мюллер, всё ещё с подозрением рассматривая товарища. — С тобой точно всё в порядке? — Лучше не бывает. — бодро ответил немец. Линдеманн взглянул на свои наручные часы и затушил сигарету. — Собирайся, скоро начнётся завтрак. Я страшно голодный.

***

      Утром следующего дня немцы, как обычно, пришли в дом культуры на очередное собрание комитета «Свободная Германия». Каждый раз начальник лагеря лично встречал всех собиравшихся, не без удовольствия обмениваясь рукопожатиями со сторонниками советской власти. Тилль же считал это явным лицемерием, а присутствие Кравченко на их собраниях — предлогом контроля за их посещаемостью. НКВД проделало хорошую работу с бедными немцами, чью голову заморочили новой идей построения социализма на их далёкой родине, лишив их при этом, как говорил Линдеманн: «Мозгов и права выбора». — Доброе утро! — натянуто улыбаясь, поприветствовал Кравченко Тилля. — Дитрих рассказал о Вашем желании принимать участие в культурно-просветительской деятельности лагеря. Честно признаюсь, я приятно удивлён. Рад, что Вы, наконец, приняли верную позицию в нашем долгом противостоянии. — «Рано радуешься.» — с улыбкой подумал Тилль, попутно кивая в ответ начальнику. — Мне потребовалось больше времени, чем остальным. Зато теперь я весь Ваш. Нашли что-нибудь подходящее для меня? — Знаете, раз такое дело, можете пропустить сегодняшнее собрание. Пойдёмте сразу ко мне в кабинет, Тилль. Я приглашу помощника по интернациональной исправительной идеологической деятельности и мы вместе подберём Вам занятие. — Я бы хотел поприсутствовать на собрании. — задумался Линдеманн. — Могу я зайти после него? — Хорошо, тогда передайте Бауму, чтобы зашёл с Вами. Я думаю, его лицо Вам знакомо. — усмехнулся начальник и похлопал немца по плечу, пропуская его в зал. — Буду вас ждать. — Конечно. — кивнул Тилль и прошёл в зал, выискивая среди собравшихся Дитриха. «Какой дурак» — вертелось в голове у немца. «Я скорее сдохну, чем буду сотрудничать с вами». — Тилль! — Мюллер, как всегда усевшийся на первый ряд, окликнул мужчину. — Рассказывай, что сказал Кравченко? — Ничего особенного, попросил зайти к нему после собрания вместе с Баумом. — усаживаясь на свободный стул рядом с товарищем, ответил Тилль. — Слушай, а кто из них этот Баум? — Вот он стоит, рядом с комендантом на сцене. — указал Мюллер. — Подлиза ещё тот.       Линдеманн перевёл взгляд на сцену и присмотрелся к стоящему там немцу. Мужчина почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а глаза расширились от удивления. Предатель, который появлялся на их собраниях в бараке, теперь стоит здесь и мило беседует с комендантом. — Du… — прошептал мужчина. — Эй, ты, Баум! — недолго думая, выкрикнул Тилль, вскочив со своего места. Он быстрым шагом направился прямо к мужчине. — Что тебе от меня надо, Линдеманн? — усмехнулся тот. — Хочешь присоединиться к празднованию Дня победы? — Ты сам знаешь, что. — не долго думая, Тилль размашисто и с силой ударил предателя по лицу. Ошарашенный, Баум замахнулся, чтобы ударить немца в ответ, но тот опередил его новым ударом в нос. Мужчина пошатнулся, потирая ушибленное место. — Продажная свинья. — прошипел Тилль, схватив того за грудки и повалив на пол. — Вы, предатели, будете первыми, кого мы повесим, вернувшись домой! Мужчина продолжал с нескрываемой злостью и отвращением избивать Баума, усевшись всем своим весом ему на грудь. — Перестаньте! — посыпалось со всех сторон от собравшихся в доме культуры пленных, которые поспешили разнять потасовку. — Оставь его, Линдеманн! — комендант лагеря схватил Тилля за руки, заламывая их за спину. — Перестань! — Отвали, Макс! — попытался вырваться Линдеманн, но крепкие руки не давали ему этого сделать. Комендант оттащил Тилля от Баума, усадив того на стул и с силой вжал в его спинку. — Ты — грязная нацистская собака, Линдеманн! Тебе это с рук не сойдёт! — прокричал Баум, поднявшись на ноги. — Товарищ начальник всё знает! — Если для тебя я нацистская собака, значит я всё делаю правильно. — усмехнулся Тилль. — Замолчите! — прорычал Макс. — Оба со мной к полковнику Кравченко, сейчас же. — С удовольствием. — ответил Баум. — Не заставляй меня применять силу. — Хоффманн выжидающе посмотрел на Тилля, указывая ему рукой на выход. Мужчина нехотя поднялся на ноги и в сопровождении коменданта вышел из зала.

***

      Кабинет начальника лагеря был наполнен сигаретным дымом вперемешку с запахом одеколона. Григорий Яковлевич вальяжно расположился за своим столом, задумчиво разглядывая лица Тилля и Баума. — Мартин, — обратился он к Бауму. — Сходите в лазарет, пусть Вас посмотрит врач. А Вы, товарищ Хоффманн, подождите Линдеманна за дверью. Спасибо.       Когда Тилль остался один в кабинете, начальник жестом показал ему на стул. — Тилль, а Тилль? Что же ты делаешь? Зачем связался с этими зачинщиками? — проворчал он. — Я не понимаю, о чем Вы говорите. — пожал плечами немец. Кравченко усмехнулся и открыл перед ним портсигар. — Знаешь, пока ты хочешь нагадить в свой же колодец, я на два шага впереди тебя, Линдеманн. Думаешь, ты самый умный? — Я так не думаю. — спокойно ответил Тилль и вытащил сигарету. — Разве ты не понимаешь, что находишься в нашей власти? Мы всё про тебя знаем, Линдеманн. Всё! И пока ты здесь, в России, мы что угодно можем с тобой сделать. Это НКВД, а не какие-то там шутки. Мы следим за каждым твоим шагом и словом. — Я провёл в плену уже три года, и совершенно ясно осознал, что нахожусь в вашей власти. И я знаю, на что способны НКВД. Только что вам от меня нужно? Я соблюдаю порядок и исправно работаю. — А ещё собираешь бомбы в бараке вместе со своими дружками-фашистами! — сорвался Кравченко и приблизился своим раскрасневшимся лицом к немцу. — Ты хоть понимаешь, что за это вам будет?! — Вы ошибаетесь. Никаких бомб я и мои товарищи не собираем. — уверенно ответил Тилль. — Знаю, чем вы занимаетесь. Баум мне всё доложил. Мы ждали подходящего момента, чтобы поймать вас с поличным, но ты нас опередил. Сам пришёл сдаваться. — Не понимаю, о чём Вы говорите. Мне нечего Вам рассказать и сдаваться я не пришёл. Герр Хоффманн отвёл меня к вам из-за драки, а не потому что я делаю бомбы. — Линдеманн, ты не понимаешь? Повторяю тебе ещё раз, я всё знаю! И если не хочешь попасть в штрафной барак или быть повешенным за подготовку диверсии, ты должен сотрудничать с нами. Это моё последнее предупреждение! — Я не буду сотрудничать с НКВД. — отрезал Тилль. — Лучше расстреляйте меня. — Если придёт такой приказ из Москвы, обязательно расстреляем. Можешь не сомневаться! Пока у начальства на тебя другие планы. — Значит передайте своему начальству, что их планы насчёт меня напрасны и пусть они меня расстреляют. Я не буду сотрудничать. — Я даю тебе три дня, Линдеманн. Подумай хорошо, это моё последнее предупреждение, понял меня? Никто с тобой больше возиться не будет! — полковник нервно встал из-за стола и направился к двери. — Могу я идти? — спросил Тилль, поднимаясь со своего стула. — Нет, не можешь. — Кравченко распахнул дверь. — Охрана! Отведите Линдеманна в карцер. — За что? — обомлел немец. — Я ничего не сделал. — За нарушение лагерного порядка и режима, и за драку. — Но я не нарушал режим и порядок. — возмутился Тилль. — Замолчи, Линдеманн! Сделай так, чтобы через три дня я был тобой доволен. Понял? А вы, товарищ Хоффман, — обратился он к ждущему у двери коменданту. — Зайдите ко мне. Нужно обсудить сложившуюся ситуацию.       Охрана, удерживая немца за локти, повела его в карцер, который находился на другом конце лагеря, в той самой «Тюрьме в тюрьме», о которой Тиллю рассказывал Эрих. Перед мужчиной распахнулась тяжелая железная дверь и его втолкнули в маленькую бетонную комнату, посередине которой стоял один табурет. — Хорошего отдыха. — съязвил один из охранников и захлопнул за немцем дверь.       Тилль прищурился, чтобы глаза скорее привыкли к темноте и наощупь добрался до единственного в комнате предмета мебели. Перетащив его поближе к стене, мужчина присел и усмехнулся. «И после этого я должен с вами сотрудничать?» подумал он. «Не дождётесь». Линдеманн попытался разглядеть время на своих наручных часах, но в такой темноте это было в принципе невозможным. Немец издал лёгкий смешок : «Вот же чёрт».       Время в карцере тянулось долго, но на удивление самого Тилля, в его голове не было не единой плохой мысли. Он твёрдо знал, что поступает правильно. И ничего не заставит его, убеждённого национал-социалиста, перейти на сторону своего врага.       На третий день дверь карцера распахнулась и в глаза Тиллю ударил яркий солнечный свет. Две крепкие пары рук подняли его с табурета и вывели на улицу. Немец зажмурился, не решаясь открыть привыкшие к темноте глаза, и послушно следовал за своими конвоирами. Сопроводив пленного до кабинета начальника лагеря, солдаты вышли за дверь и Линдеманн остался наедине с Кравченко. Постепенно привыкая к нормальному свету, мужчина посмотрел на полковника. — Готов порадовать меня, Линдеманн? — поинтересовался он. — Боюсь, что нечем. Я не буду сотрудничать. — спокойно ответил немец. — Тилль, тебе всего двадцать семь лет, ты ведь так молод. — Кравченко снова начал свою песню. — Зачем ты хочешь и дальше портить себе жизнь? — Мою жизнь портите вы, удерживая меня в плену. Война закончилась, Вы должны отправить нас домой, а не держать в рабстве. Даже ваш Ленин говорил, что удерживать пленных дольше полугода — нецелесообразно. — Ты читал работы Ленина? — удивился Григорий Яковлевич. — Да, я прочёл все его работы. — кивнул Линдеманн. — Мы должны были знать врага в лицо. — Значит ты должен понимать, что Советский Союз не враг немецкому народу, не враг тебе и твоим товарищам. Ты был совсем мальчишкой, когда становился фашистом. Ваши пропагандисты хорошо промыли тебе мозги. Тебе и сотням тысяч других солдат и офицеров, которые по приказу вашего командования развязали войну и сейчас отвечают за их ошибки, находясь в нашем плену. — Вы знакомы с моим приговором? Там сказано, что я тоже участвовал в подготовке войны против Советского Союза. — немец издал смешок. — В то время я был двадцатилетним парнем, который два года провёл на фронте. Как я мог участвовать в подготовке? Разве это может быть правдой? НКВД приписали мне преступления, которых я никогда не совершал, чтобы дать мне максимальный срок и бросить в лагерь. Как после этого я должен сотрудничать с вами? — Я знаком с твоим приговором и ты должен быть благодарен, что мы оставили тебе жизнь. — возмутился Кравченко. — Твоя армия стёрла с лица земли целый город! — Почему вы не судите британцев, которые устроили бомбардировку Дрездена? Этот город не имел никакого стратегического значения, они наносили удары по гражданской инфраструктуре, там погибли сотни тысяч мирных жителей. Или только проигравший должен предстать перед судом? — Ты не заболтаешь меня, Линдеманн! — прикрикнул начальник. — Перестань перекладывать свою ответственность на других! — Ваши союзники здорово унизили вас, показывая, на что способны их ВВС. — улыбнулся Тилль. — Думаю, ваше руководство и так догадывается об этом. Этот спектакль с бомбами не был актом помощи и доброй воли. — Хватит этих разговоров! — Кравченко ударил кулаком по столу. — Ты будешь сотрудничать? — Нет. — помотал головой Тилль. — Моё решение останется неизменным. — Ты ещё пожалеешь об этом, фашистский бандит. Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому. — разозлился начальник. — Охрана! — Снова в карцер? — усмехнулся Тилль. — Если бы вы знали, что со мной делали на протяжении трёх лет в плену и в Лубянке, то поняли бы абсурдность такой идеи перевоспитания. — Это мы ещё посмотрим. — проворчал Кравченко, открывая дверь кабинета. — Отведите его во второй.       Конвоиры снова взяли Тилля под руки и повели в карцер. На этот раз дверь была деревянная, а само помещение представляло собой маленький, размером с кладовку, квадрат. Здесь пленный мог только стоять или сидеть, поджав ноги. Наверху не было потолка, вместо него стояли решетки, через которые проходил дневной свет. Пола тоже не было, под ногами немца оказалась обычная сырая земля. — Ich esse, немец, du — nicht. — улыбнулся охранник и закрыл за Тиллем дверь. Он шумно выдохнул, успокаивая себя — бывало и хуже. В Сталинграде он не ел двое суток, когда подхватил кишечную инфекцию. Значит и тут сможет.       Не решаясь садиться на грязную сырую землю, Линдеманн простоял так до вечера, пока ноги не стали ныть от постоянного напряжения. Мужчина пытался хоть как-то их размять, переминаясь с ноги на ногу и делая пару шагов в разные стороны. Но разум взял вверх и он всё таки сел, поджав в коленях уставшие ноги. Из-за открытого потолка в камере было холодно, но Тилль, расслабившись, всё же сумел ненадолго уснуть.       Утром дверь его карцера открылась и на пороге появился сам Кравченко. Он тяжелым взглядом посмотрел в сторону немца и проворчал: — Готов сотрудничать? — Нет. — уверенно помотал головой Тилль.       Ничего не ответив, начальник лагеря вышел и закрыл за собой дверь. Время тянулось очень медленно, Линдеманн буквально не знал куда себя деть. Хотелось лечь под тёплое одеяло, вытянуть ноги и лежать так целую вечность, лишь бы не сидеть в этой сырой холодной дыре. Но сдаваться Тилль тоже не собирался.       С наступлением ночи в его крошечной камере стало совсем холодно, а с неба закапал противный мелкий дождик. Чтобы хоть как-то согреться, Тилль натянул телогрейку на замёрзшие колени и стал усердно дышать вовнутрь, стараясь нагреть получившееся пространство. А дождь тем временем всё усиливался, превращаясь в настоящий ливень. На земле стали появляться лужи, грязь от которых разлеталась в разные стороны, пачкая уже вымокшую одежду. Тело немца пробивала крупная дрожь. Было так холодно, что зубы постукивали друг о друга. «Нужно постараться расслабиться, как вчера, тогда тело нагреется и будет не так холодно» раз за разом повторял себе Тилль, хоть и понимал, что насквозь промокший и сидящий в луже он уже вряд ли сможет согреться. — Ja, Gott mit uns. — пробормотал Линдеманн, облизав дождевые капли с губ. Мысли мужчины крутились по кругу, пока он, наконец, не задремал от усталости, съёжившись в самом углу камеры.       Утром его разбудил охранник, всучив в руки кружку горячей воды и выжидающе стал на него смотреть. Тилль благодарно кивнул и с жадностью стал глотать согревающую жидкость, отчего в пустом желудке громко заурчало. — Начальнику ни слова. — сказал солдат, забирая кружку из рук немца. Дверь снова закрылась, оставляя Линдеманна одного.       Дождь всё не прекращался, лишь местами становился слабее, а затем нарастал с новой силой. От горячей воды есть захотелось сильнее, и Тилль старался думать о чём угодно, только не о еде. Но как только он закрывал уставшие веки, перед глазами сразу появлялись картинки его любимых блюд: жирных свиных ребрышек с тушеной капустой и свежеиспечённого хлеба. Тогда он встал на ноги и начал делать различные упражнения, чтобы хоть как-то согреться и отвлечься от мыслей о еде. Линдеманн приседал, прыгал и бегал на месте, пока последние силы не покинули его. Тяжело дыша, он сполз вниз по стенке, сев в самый угол и обнял ноги руками. Так он несколько раз проваливался в беспокойный сон, и каждый раз просыпался от собственной дрожи. Всё-таки к холоду невозможно привыкнуть.       К вечеру дождь прекратился, а когда стрелки на его часах показали девять, дверь камеры снова открылась. Два конвоира подняли его обессилевшее тело с земли, и придерживая, повели к начальнику лагеря.       Сырого и грязного Тилля буквально затащили в кабинет Кравченко. Ноги немца не слушались и он всё время спотыкался, виснув на охранниках. Полковник оторвал свой взгляд от документов и с отвращением осмотрел Линдеманна с головы до ног. — И это ты называешь сверхчеловеком? Настоящий ариец, ничего не скажешь. — съязвил Кравченко. — Посмотри, во что ты себя превратил. Тилль из последних сил старался ровно стоять, всё ещё подрагивая от холода. Он усталым взглядом посмотрел на полковника. — Теперь готов сотрудничать с нами, Линдеманн? — спросил начальник. — Почему я? — раздражённо пробормотал Тилль. — В лагере полно других генералов, которые сами с удовольствием будут сотрудничать. — Не волнуйся о других, Линдеманн. Мы работаем с каждым из вас. Я повторюсь, ты готов? — Нет. — уверенно сказал Тилль.       Кравченко недовольно стиснул зубы и открыл верхний ящик стола. Он достал оттуда несколько свёртков бумаги и подошёл ближе к немцу. — Знаешь, что это? — покрутил он письмами перед лицом мужчины. — Твоя мать пишет их уже третий месяц, хочешь прочитать? Линдеманн почувствовал, как сердце забилось быстрее, разгоняя кровь по замерзшему телу. Его бросило в жар, теперь он не мог думать ни о чем на свете, кроме этих долгожданных весточек с родины. — Да. — голос мужчины предательски дрогнул. — Если хочешь, ты должен сотрудничать. Всё просто. — улыбнулся Кравченко. — Вы говорили, что мы имеем право вести переписку, а теперь шантажируете меня? — Переписку могут вести порядочные заключённые, которые не нарушают правила и режим. Вы, Тилль, таким не являетесь. — Я не сделал ничего плохого. — раздраженно бросил Линдеманн. — Почему вы не отдали их раньше? — Потому что я знал, чем ты занимаешься и с кем ты связался. — спокойно ответил Григорий Яковлевич, усаживаясь обратно за свой стол. Тилль было собрался подойти к нему, когда тот прикрикнул: — Стой! Не хватало мне грязь разнести по всему кабинету. Выбирай, либо идёшь сейчас обратно в карцер и сидишь там, пока не передумаешь, либо моешься, переодеваешься и возвращаешься сюда читать письма.       Тилль жадным взглядом смотрел на сложенные на столе конверты, кусая от волнения пересохшие губы. Его сопротивление закончилось, и он знал это. Он должен заполучить эти письма любой ценой, даже если ему будет противно от самого себя. Три года Тилль ждал весточки из дома, из мира живых людей, и сейчас ему приходится делать выбор. Перспектива возвращаться в карцер его совсем не радовала, но согласиться прочитать письма — означало, что он готов сдаться. — Я не могу. — тихо ответил Тилль. Он решил, что не может доставить начальнику удовольствие видеть, как он сейчас сломался. — Зовите охрану. Кравченко изумленно уставился на немца. — Что? Мне не послышалось? — раздражённо прикрикнул он. — Гитлер тебе дороже родной матери?! Тилль промолчал. Он не хотел признаваться, что Кравченко переиграл его. Он не хотел капитулировать.       Григорий Яковлевич лишь покачал головой и спрятал письма обратно в ящик стола. Он снова подошёл к немцу, и открыл перед ним дверь. — Ты сделал свой выбор. — раздражённо проворчал он. — Уведите его обратно.

***

Тилля снова увели в карцер. Там он без сил рухнул на холодный земляной пол и почувствовал, как тихо заплакал. — Gott, warum hast du mich verlassen? — прошептал он, сжимая в руке сырую землю. — Warum hast du mich verlassen?! — выкрикнул немец. Он почувствовал, что дошёл до предела. Его душа рвалась на маленькие кусочки, оставляя за собой большую чёрную дыру, засасывающую в себя всё самое дорогое, что когда-либо было в его жизни. В полузабытье он видел искорёженные лица своих погибших товарищей, быстро сменяющие друг друга, как неисправная киноплёнка. Снова и снова в его разбитом сознании всплывал проклятый Богом Сталинград, в котором полегло тысячи его солдат. Сотни тысяч молодых парней не вернулись домой. И за что? За Родину? Родина предала их ещё раньше, когда кинула подыхать в этой промёрзлой степи без припасов и подкрепления. Родина похоронила его, как героя, когда они сдались в плен, чтобы выжить. Заживо похоронила. А он, несмотря ни на что, до сих пор оставался верным солдатом, даже здесь, валяясь на полу карцера в лагере для военнопленных. Только потому что он не мог предать Родину, которая предала его. — Nein, ich will noch nicht sterben. Nicht hier in Russland. — прошептал Тилль в пустоту. — Bitte, lieber Gott, ich will nach Hause. — Du bist schon lange tot. — отвечал ему голос из собственной головы. — Du musst kämpfen, bis zum Ende. — Nein! Ich kann nicht mehr. — Du bist schwach, Till. — продолжал упрямо сопротивляться его внутренний голос. — Du enttäuschst mich. Ещё несколько дней он продолжал сопротивляться желанию капитулировать, доводя себя до морального и физического истощения. Но «Ich muss ihre regeln einhalten» —крутилось в голове у Тилля всё чаще, пока он оставался в ясном сознании.       Он не помнил, как из карцера его отнесли в лазарет. Как он кричал ночами от высокой температуры, мечась по больничной кровати. И как врач, сжалившись, прикладывала холодное полотенце к его раскрасневшемуся от жара лицу. — Nein…nein. Halt! Aufhören! Sie sind alle tot. Alle tot… — рвано выкрикивал немец, скидывая с себя одеяло. — Ох, опять. — вздохнула девушка, подойдя к койке Тилля и возвращая одеяло на место. Врач сделала ему укол пенициллина. — Сейчас полегчает. — Mama, bist du hier? — в бреду прошептал мужчина. — Ja, ich bin da. — с улыбкой ответила девушка. — Es wird alles wieder gut. — Ich will nach Hause… — простонал Тилль. — Hol mich hier raus, bitte. — Ja, mein Sohn. Ich hole dich. Zuerst du solltest dich ausruhen. — она положила ладонь на его горячий лоб и дождавшись, пока немец успокоится, ушла в свой кабинет.

«Wir kapitulieren nicht, niemals. Wir können untergehen. Aber wir werden eine Welt mitnehmen.» Adolf Hitler