Военнопленный

***

      Тилль Линдеманн очнулся в полумраке. Запах плесени, карболки и пота висел в воздухе. Тяжелый, тягучий, как простыня, которой его накрыли. Он попытался пошевелить рукой — запястье будто налилось свинцом. Боль прокатилась по позвоночнику, заставляя его застонать. Не громко — почти беззвучно, как зверь, который слишком долго страдал и уже перестал ждать помощи. Он был жив. А значит — они ещё не закончили. — Очнулся, фриц? — Голос был низким, будто человек говорил не ртом, а гортанью. В тени у двери стоял фельдшер. Или охранник. Или кто-то другой — различить было трудно. Всё плыло. — Где я?.. — губы распухли, язык казался чужим телу. — В раю, — усмехнулся тот. — Лазарет. Тебя вытащили из карцера, когда температура перевалила за сорок. Думали, сдохнешь. Но ты упрямый. Тилль отвернулся. Он не собирался умирать. Но и жить…жить в этом кошмаре было почти предательством.

***

9 мая 1946 года, посёлок Дегтярка. Лагерь для военнопленных №476.       Погода выдалась обманчиво тёплой. Воздух нес запах влажной земли, гудящих под ногами ручьев и чего-то ещё — то ли гарью из печных труб, то ли недавней тревогой. Лагерь жил предвкушением праздника. Празднование началось ещё с обеда. Дом культуры был украшен выцветшими алыми полотнищами, на стенах — портреты Сталина и маршалов. Сцена залита светом. Перед ней — длинные деревянные скамьи. На них сидели приглашённые: местные жители, несколько женщин с детьми, военные в форме. В первом ряду — руководство лагеря и группа русских офицеров, приехавших из города. За ними — немецкие офицеры и старшие по баракам. Среди них был и Дитрих, в отглаженном пиджаке и до блеска начищенных сапогах, сдержанно улыбающийся соседям. Из патефона гнусаво лилась песня: «Смуглянка, молдаванка…» Тилль не хотел туда идти, но отказ означал подозрение. Тогда он надел свой китель; без знаков отличия, без орла на груди — теперь просто сероватая куртка. Начищенные до блеска ботинки, и пришёл, как все. Линдеманн стоял в проходе у стены, у самой двери. Он нервно теребил ворот своего кителя. По плану он должен был быть рядом с Дитрихом. Но он всё медлил. Всё казалось каким-то неправильным. На сцене девушка в красной косынке готовилась к чтению стихов. Дитрих сидел чуть поодаль, поправляя очки, и что-то шептал одному из переводчиков. Рядом с ним пустовало место. Тилль, не раздумывая, пошёл к нему. — Опаздываешь, — сказал Дитрих, не глядя. — Всё это — спектакль. Для них. Для нас. — усаживаясь, он указал глазами на офицеров в новых гимнастёрках. — Даже вино, говорят, из Самарканда. — Хочешь уйти? — Хочу, чтобы всё это закончилось. Девочка на сцене начала читать. Голос дрожал, как у человека, которого заставили говорить о любви к врагу. «И над Берлином наше знамя, И миру мир оно несет…» — Ну что, сынок, — сказал Дитрих негромко, — наш праздник. Тилль промолчал. В горле стояла горечь. Стихи терялись в гуле. Линдеманн смотрел в зал. Его не покидало ощущение, что что-то не так. В полдень Баум подошёл к ним с подносом, на котором стояли рюмки с вишнёвкой и маленькие бутерброды. — Для почётных гостей, — подмигнул он. Он выглядел довольным, как кот, напившийся молока. Линдеманну стало не по себе, но рюмку он принял. — За нас! — обернулся к нему Дитрих. — За прошлое, за будущее, за Родину. Тилль кивнул и быстро осушил содержимое. «Нас больше нет…» — пронеслось у него в голове. — Выйдем отсюда? — обратился он к Мюллеру. — Курить хочется. — С праздником, товарищи! — Кравченко появился из неоткуда, как хищник подкрадывается к своей добычи. В парадном кителе, с орденами. С фуражкой в руках. По его глазам было видно — рюмка с вишнёвкой была не одна. — С праздником, товарищ начальник. — Дитрих сдержанно и как-то виновато улыбнулся. Тилль промолчал. Кравченко задержал свой взгляд на нем дольше обычного, будто хотел что-то сказать, и никак не мог подобрать правильных слов. Немец чувствовал напряжение. — Ты привыкнешь, Линдеманн. — вдруг бросил тот, надевая фуражку. — Теперь это — твоя реальность, и она только одна. Немец лишь кивнул, не желая вступать в разговор, а затем обратился к Дитриху: — Буду ждать тебя на крыльце. Он вышел покурить. Просто на минуту — вырваться из духоты, из взгляда глаз Кравченко, из своих собственных мыслей. Он вышел на улицу, облокотился на перила крыльца и закурил. Над ним медленно двигались тучи, шел мелкий дождь. Он смотрел, как капли воды скатываются по жестяному козырьку. И тогда это произошло. Сначала — глухой удар, как если бы кто-то уронил рояль на пол. Потом — вспышка. Свет вырвался из окна дома культуры, как дыхание дракона. Взрыв. Осколок стекла впивается в его щеку и жжет, как ржавая пуля. Тилля отбросило на землю. Он не помнил, как встал, как побежал. Кричали люди, плакали женщины. Раненые тащили на себе других. Внутри всё горело, стены трещали. Кто-то ползал по сырой земле, оставляя за собой тёмную, густую полосу. Дитрих появился медленно, будто не шел, а брел сквозь воду. — лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Он сделал шаг, потом ещё — и вдруг осел на землю. Тилль бросился к нему. — Ты как? — В плечо. Не сильно. Помоги встать… — прошептал он. — Скорее, пока нас не задавили. Тилль подхватил его под руку. Рядом кто-то стонал. Кто-то звал мать. Из дома культуры тянуло дымом. — Он мёртв, — прошептал Дитрих. — Баум мёртв. Тилль не ответил. Он только кивнул. Снаружи было уже больше охраны, чем пленных. Из деревни прибежали люди, кто-то держал ребёнка на руках. Женщина в платке молилась, охранник с собакой кого-то колотил прикладом. Дитриха тут же подхватили и увели в лазарет.

***

      На следующий день Тилля вызвали в комендатуру. Комната была проморзглая, атмосфера — как прогулка по острию ножа. Ты свалишься, но в какую сторону — пока непонятно. За столом сидел Кравченко. Рядом — начальник безопасности Павлов, и следователь из управления, в пыльной серой шинели и с пером за ухом. В углу — стояли двое в форме Смерша. Тихо, как мебель. Тилль сел. Руки дрожали. — Ну что, товарищ генерал, — сказал Павлов, перелистывая папку. — Видите, что ваши «друзья» устроили? На праздник. При русских. При женщинах. Тилль молчал. — Баум, как выяснилось, был связан и с вами, и с нашими. — следователь улыбнулся. — А теперь он мёртв. И вы — последний, кто может рассказать, что здесь произошло. Мы знаем, что вы знали. Не притворяйтесь. — Я не знал, — тихо произнёс Тилль. — Не надо. Вы курили на крыльце. И остались живы. Повезло. — Баум — мёртв. Отто Фогт — исчез. Эрих и Мейер — арестованы. У нас — ничего, кроме вас. Он поднял глаза. Кравченко смотрел на него с выражением почти отцовского сожаления. — Мы дадим вам выбор, генерал. Либо вы говорите. Либо — разделяете участь своих друзей. Суд будет быстрый. И пуля — тоже. Тилль не ответил. Он вышел из комендатуры в полном молчании, а в голове пульсировал один вопрос: выжить — но кем?

***

      Лагерь стоял тихо, словно затаив дыхание. Вчерашние фанфары, марши и тосты с водкой обернулись дымом, криками, кровью. Дом культуры теперь больше напоминал руины — с выбитыми стеклами, закопченными стенами, изломанными балками. Возле входа лежала форма, обгоревшая и пустая, как чья-то сброшенная кожа. Тилль долго смотрел на неё, прежде чем понял: это был китель Баума. — «Они всё-таки сделали это…» — пронеслось в голове, и стало страшно. Не за них — за себя. Баум погиб. Взрыв унёс его, как и нескольких русских офицеров. Местные жители, пришедшие на концерт, оказались свидетелями ужаса. Среди них был мальчишка лет десяти — его туфли валялись теперь возле лестницы. У Тилля перехватило горло. Этот мальчик смотрел ему в глаза за пару минут до взрыва. Он улыбался, ел конфету, которую дал ему Кравченко. А теперь — туфли, пустые, как вечер. Тилль знал. Знал, что готовится диверсия. Он не участвовал, не давал согласия. Но и не остановил. Молчал. Теперь молчание стало роскошью. Его могли повесить за него.

***

      Тилль стоял у входа в их с Дитрихом домик, курил уже пятую подряд, хотя губы были обожжены и табак не лез. Дым не спасал от мыслей. В голове билось одно: «Теперь они придут за мной.» — Ты куришь, как человек, которому некуда идти, — раздался позади голос. Это был Дитрих. Его рука в повязке, глаза воспалены, в волосах — пепел. — Тебя вызывали? — Да, — Тилль отвернулся. — А тебя? — Меня? Они мои друзья. Раненый герой. Мне даже принесли сигареты. С мятой. — Поздравляю. — Не надо сарказма, сынок. Ты знаешь, что теперь всё на волоске. — Я не причастен, — выдохнул Тилль. — Ты знаешь. Дитрих посмотрел на него. Долго. Взгляд был тяжёлый, как щебень. — Это не важно. Важно, что ты знал. Тилль не ответил. Он знал. Всё. И теперь они знали, что он знал. А значит — подозреваемый. Свидетель. Разменная монета. Предатель. — У тебя есть выбор, — тихо сказал Дитрих. — Либо ты встаешь рядом с Отто, когда их поведут… либо ты начинаешь говорить. Всё. Подробно. — Я не доносчик. — Баум тоже так говорил. А потом стал. У него был выбор — жить или сгореть. Он выбрал жить. Но играл на два фронта. Вот и сгорел. Ты умнее, Тилль. Я верю, что ты выберешь правильно. Дитрих прошёл в дом, оставив за собой запах крови и дешёвого мыла. Тилль остался стоять. Сигарета догорела до пальцев.

***

      Ночью он не спал. В комнате было холодно. Дитрих лежал на койке, плечо его было перевязано. — Ты не спишь? — спросил он. — Нет, — ответил Тилль. — Я слышал. Их скоро поведут к стенке. Эриха, Мейера — уже признали. Отто — нашли. У него был пистолет. А у Макса — взрывчатка. Всё кончено. — Я знаю. — Я тебе говорил. Здесь нельзя играть в войну. Это другой фронт. Здесь или ты, или тебя. Ты должен сделать выбор. — Они были мне как братья. — Я знаю. — Дитрих сел на постели. Тишина. — Завтра к тебе снова придут. Ты уже знаешь, что делать. Ты ведь не дурак. У каждого из нас только одна жизнь. Спаси свою. Ради меня. Ради матери. Ради себя, наконец. Тилль не ответил. Он смотрел в окно, на мерцающие огоньки вдали. Дождевая вода стекала по стеклу, как слёзы. Где-то там, за колючей проволокой, была весна.

***

      Вечером следующего дня его вызвали. Не в комендатуру, как раньше. В дом культуры. Там, где стены ещё пахли гарью. Где сидел Кравченко — уцелевший, но потрясённый. Где сидел Павлов и следователь в сером, которого Тилль не знал. У него были мягкие руки и бумажный голос: — Садитесь, генерал Линдеманн. Нам нужно поговорить. Он сел. Стул был жёсткий. Спина вспотела. — Вы знали Баума. Дружили? — Нет, — бросил он. — А Отто? Тилль молчал. — Вы курили в момент взрыва. Это спасло вас. Вам повезло. Но ведь вы знали? Слова висели в воздухе, как верёвки. — Мы не ищем виновных. Они уже есть. Мы ищем правду. Если вы поможете, вы останетесь живы. Более того — у вас будет новая роль. Вы станете наблюдателем. Нам нужны умные. Надёжные. Немцы, которые понимают, где их место. — Я солдат. Не доносчик. — Нет, вы — выживший. А это важнее. Тилль закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Отто. Взгляд, полный отчаяния. И голос: — Ты же не сдашь нас, Тилль? А потом — мальчик с конфетой. Он вздохнул. Открыл глаза. — Я знал. Но не участвовал. — Хорошо, — кивнул человек в сером. — Начнем с начала. Расскажите всё.

***

— Расскажите всё, — повторил человек в сером, доставая блокнот. Тилль медлил. Пальцы дрожали, как будто в них всё ещё сжималась несуществующая сигарета. Где-то за стеной шёл дождь — короткий весенний ливень. Странно, как он вовремя. Он всегда приходит, когда нужно смыть кровь с улиц, смыть следы. Или совесть. — Отто Фогт, — начал он глухо. — Мы служили вместе ещё в тридцать девятом. Польская кампания. Потом Франция. Потом он ушел в СС. Он был тихим, исполнительным. Верил в приказы. Потом… — Тилль прервался, как будто пытался ещё сопротивляться, но было слишком поздно. Всё уже сделано. Затем тихо продолжил. — Он ненавидел вас. Не лично. Всю вашу систему. Он говорил этого вслух — не слишком осторожный. Кто был рядом — все знали. Человек в сером кивнул. Рядом Кравченко сидел молча, как памятник, курил, смотрел в сторону. Его глаза были пусты. Будто он уже сто раз слышал такие речи и каждый раз не верил. — Баум… Он был странный. Не друг. Не враг. Его все недолюбливали. Слишком вежлив. Слишком знающий. Я знал, что он работает на вас, даже избил его в доме культуры. Но не знал, что он по настоящему с ними. Он играл. — Кто ещё был в группе? Тилль прикусил губу. — Инженер из третьего барака… Вольф. Фамилии не знаю. Он строил схему, говорил, что знает, как провести проводку к сцене, чтобы рвануло точно во время песни. Они хотели, чтобы это стало символом. Чтобы русский марш заглох в дыму. — Вы участвовали? — Нет, — ответ был сухой. — Я… Я просто слушал. И молчал. — Это не менее важно. Продолжайте. Он продолжал. Медленно, как будто каждое имя отрезал от себя по кусочку. Фогель. Мейер. Один, второй. Как палач, он называл их без выражения. Не из подлости, не из страха. Из той самой бездны, которая открывается, когда ты выбираешь между жизнью и честью. — Отлично. Этого достаточно. Завтра вы повторите это под запись. А потом — посмотрите. — Посмотрю? На что? Следователь встал. Его тень легла на стену, будто чужая фигура. — На справедливость, генерал. Иногда её нужно видеть собственными глазами, чтобы не забывать. Когда он вернулся в домик, Дитрих наливал вино. — За победу, — сказал он. Тилль посмотрел на кружку, потом — на раму окна. Жизнь продолжалась. Но в его душе теперь жила не весна, а пепел.

***

      На плацу было холодно, стояло раннее весеннее утро. В небе медленно плыли облака, серые и пушистые, как старые шинели. Тилль стоял в первом ряду. Рядом — заключённые. Глаза опущены, дыхание прерывистое. Кто-то шептал молитву. Кто-то смотрел в небо. На деревянном помосте пятеро. Отто, Мейер, Эрих, Макс и незнакомый юнец. Связанные руки, синие от верёвок запястья. На губах — ни слова. Только Отто смотрел прямо на Тилля. Прямо, не моргая. И Тилль не выдержал. Отвёл взгляд. Ему показалось, что Отто хотел сказать что-то. Или уже сказал. И теперь это навсегда останется в его голове. Начальник лагеря читал приговор. Голос глухой, слова казённые, будто чужие. Выстрелы раздались один за другим. Ровно. Как метроном. Птицы взлетели с дерева. Тишина после них была такой, будто упала на плечи бетонная плита. Тилль не пошевелился. Только пальцы в кармане сжались в кулак. Дитрих подошёл к нему после казни. Его рука всё ещё была в повязке. — Ты поступил правильно, — сказал он тихо. — Ты выжил. Тилль не ответил. Он смотрел, как охранник затаптывает окурок в грязи. — Скоро ты будешь нужен в штабе, — добавил Дитрих. — У тебя голова на плечах. Они ценят таких. Тилль кивнул. И пошёл прочь. Он прошёл весь лагерь, не оборачиваясь. Он не шёл — он плыл. Будто всё, что было до этого — сон. Долгий, мучительный сон. Он не чувствовал рук. Он не чувствовал лица. Он не чувствовал себя. В голове звучал голос Отто: Du bist ein Arsch, Lindemann. Он впервые согласился с ним.

***

      Позднее его вызвали в кабинет начальника лагеря. На этот раз Кравченко был один. Он сидел, облокотившись на спинку своего кресла, с сигаретой в зубах. Вокруг — куча папок с документами. — Ты сделал выбор. И ты выживешь. У тебя хорошее будущее, Линдеманн. Такие, как ты, нужны. Особенно если говорить правду. Особенно если уметь слушать. Он налил водку в гранёный стакан. Протянул Тиллю. — За победу. И за новое начало. Тилль не взял. Он смотрел на стену, где висела карта. Большая, с красными флажками. Его жизнь теперь была на этой карте. Он стал точкой. Без имени. Без прошлого. — Работать будешь с нами, — сказал Кравченко. — От тебя много зависит. У нас теперь свои задачи. Линдеманн кивнул. — Я хочу, чтобы ты составил список офицеров, которые могут представлять угрозу. Те, кто не говорит, но думает. Кто думает — тот уже враг. Тилль молчал. Кравченко подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Вы — один из нас теперь. Привыкайте. С тех пор Тилль работал в штабе лагеря. Переводчиком. Консультантом. Иногда — свидетелем. Он больше не задавал вопросов. Не спорил. Не вспоминал. Только по вечерам, когда за окном проносился ветер, он всё ещё чувствовал запах дыма. И слышал тихий голос Эриха: «Нам ничего от них не надо…» Но теперь было уже поздно. Он не чувствовал ни облегчения, ни страха. Только пустоту. Тилль больше не был прежним. Он стал между мирами — не своим для охраны, не своим для заключённых. Он стал тенью. Свидетелем. И каждый раз, когда он смотрел на себя в зеркало, он задавал себе один и тот же вопрос: Выжил — но кем?