Военнопленный

***

      Время за работой шло быстро. Я ловко расправилась со своей партией и принялась мыть руки, когда на кухню вошел отец. Недобрый огонек загорелся в его глазах и, затушив сигарету, он приказным тоном велел мне отправится в свою комнату. Я оставила тазик с очистками и, мельком глянув на Тилля, поспешила удалиться. POV Тилль       Когда вошел этот русский офицер, по моему телу пробежалась приличная  партия мурашек. Я не смел поднимать глаз в его присутствии, поэтому просто продолжил заниматься своим делом, молясь, чтобы он меня  не заметил. Черт бы его побрал! После первого знакомства с его кулаками желание бежать пропало. Что там бежать, жить совсем не хотелось. Я был унижен русским… Одним из тех русских, которых я приказывал сразу расстреливать или же пытать до тех пор, пока язык у них не развяжется. Да уж, если сравнить его со мной, он был чересчур добр и снисходителен. Я бы на его месте такого «фрукта» отправил прямиком в лагерь смерти. Но спасибо и на том, сохранили жизнь — не вякай и радуйся. Должен признаться, удар у него был сильный, четкий и отлично поставленный. Бил он меня без сожаления и, видимо, со всей силой. После того инцидента этот русский увез меня в лагерь для военнопленных. Тогда моему отчаянию не было предела.        В январе 1943 года, после Сталинградской битвы, русские взяли нас в плен. На тот момент большая часть наших войск была обессилена. В последние дни битвы у нас не было никакого продовольствия, мы голодали и мерзли. Сначала русские уничтожили наши грузовые самолеты, потом захватили оба аэродрома, с такой ситуацией поставка продуктов и боеприпасов резко сократилась. Армия стала терять большое количество солдат, большинство из них, истощенные голодом и слабые, получали обморожение, а затем и гангрену, спасти их не удавалось. Наши врачи — и те были подвержены болезням. Многие страдали от воспаления легких и тифа, отшучиваясь между собой, что не русский солдат нас погубит, а русский мороз. Несмотря на все, мы до последнего надеялись на нашу победу. Но, как оказалось, русские стали сильнейшими. После позорного разгрома под Сталинградом нас собрали и поездом отправили в лагерь. Нас доставили на станцию, откуда нам предстояло идти пешком более 40 километров в Елабугу. Тогда нас встретили сотни саней, люди привозили с собой теплые вещи и раздавали нашим солдатам, чтобы хоть как-то облегчить нам путь. В пути нас сопровождали те сани, совсем больных сажали в них и везли. Признаюсь честно, мы очень боялись лагеря, потому что думали, что над нами будут там издеваться так, как делали это мы. Но нас успокаивали, говоря, что русские люди на такое не способны и вскоре мы убедимся в этом. Немногие тогда достигли цели, истощенные и обмороженные солдаты умирали прямо в дороге.       Я пробыл в таком лагере довольно долгое время, больше года. Тогда нас разместили в тесных, плохо отапливаемых помещениях. С виду они  были похожи на те бараки, которые мы предоставляли евреям и русским в трудовых лагерях. Зимой и ранней весной было жутко холодно, нам, офицерам, пришедшим в плен после Сталинградской битвы, немного повезло: у нас были теплые сапоги и шинели. Что говорить, содержание офицеров было немного лучше, чем простых рядовых солдат. Так мы пережили холодный февраль и март, а затем и следующую зиму. Многих моих товарищей смерть забрала еще в первые пол года пребывания в лагере. Побывав один раз в этом месте, я запомнил это на всю жизнь и возвращаться туда мне никак не хотелось. Кормили нас неплохо, несмотря на всеобщий голод в стране. Нам выдавали пятьсот грамм хлеба, сто грамм рыбы, масло, немного картошки. В общем, сытыми мы были. Персонал лагеря часто обедал вместе с нами и удивлялся, как много продуктов тут, в лагере для пленных врагов. За переработку рабочей нормы нам давали дополнительно мясо и овощи. Работа во многом мне помогала. Бездельничая там, я бы точно съехал с катушек.        Гигиена тоже была в норме. Зимой душа не было, зато была баня. Отличный способ согреться. Летом нам давалась возможность принимать душ, нам выдавалось мыло, по два-три приличных куска на весь барак. Но самое неприятное — нам сбривали волосы, тем самым предотвращая появление вшей. Несмотря ни на что, мы были очень счастливы этому времени, пусть добрую половину лета стояла ужасная жара. Как известно — жар костей не ломит.        И только во время пребывания в лагере я понял, насколько мы бесчеловечны. После такого приема на станции мы были поражены добротой русских людей. В то время, когда нас обеспечивали едой и одеждой, оказывали необходимую медицинскую помощь заболевшим, мы же не делали малейшего — наши солдаты любили издеваться над пленными, могли просто не давать им питьевой воды неделями. Тут такого не наблюдалось и издеваться над нами никто не собирался. Конечно, за некоторые проступки сажали в карцер, но это случалось довольно редко. Цель русских тогда была не смерть врага, а хорошая рабочая сила и польза от неё. А мы были заданы целью истребить нации, которые не соответствовали нашей, как мы считали, идеальной. И как не прискорбно осознавать — это нам удавалось.       И вот я снова в этом месте. Как потом оказалось, не на долго. Василий привез меня показаться врачу, я задался вопросом, почему он не повез меня в больницу, наверное чтобы не забывал свое место. Всё-таки отдубасил он меня прилично. Тело ломило, руки иногда не слушались, головные боли совсем сводили меня с ума. Быть может, у меня сотрясение? Врач — приятный и обходительный мужчина в возрасте, оставил меня на месяц, чтобы сделать необходимые прививки и подправить мое здоровье. Я не был удивлен  поведением Василия, тогда я привык к добродушию русских людей. Но за какие такие заслуги он так со мной возится? Тем более, он меня ненавидел, я чувствовал это. Но я не стал искать в столь добродушном поведении моего врага, а теперь — «хозяина» какой — либо подвох. Я просто делал то, что мне говорили и принимал лечение. Через месяц Василий забрал меня обратно в дом. Там он приказал мне вести работу по дому и по хозяйству.        Так  и сегодняшний мой день начался с работы. Пять тридцать — подъем, небольшой перекус, ровно с шести до семи я убирал территорию дома, в семь я шел убирать кухню, чтобы к девяти успели приготовить завтрак для господ. Затем я прислуживал за завтраком, убирал после. Мне был выделен час отдыха с двенадцати до часа дня. Потом я должен был приготовить к обеду овощи. Стоп, с этого все и началось. Я спокойно сел чистить картошку, когда юная дочь хозяина объявилась на кухне. Я старался не обращать на нее внимания, делал вид, будто я не замечаю ее. Но сколько можно?! Эта русская девочка поедала мой затылок взглядом, меня порядком это бесило. Быть может, ей что — то нужно от меня? Тогда я осмелился повернуться к ней и спросить причину ее столь настойчивого взгляда. Что ж, за что боролся, как говорится. Эта маленькая нахалка нагрубила мне! Ладно, на ее хамское поведение я постарался закрыть глаза, я ведь никто в этом доме, лишь жалкая прислуга. Но потом, с чего бы ей вдруг помогать мне? Дурная какая — то русская, то хамит, то любезно предлагает помощь. Хоть я и просил ее уйти, покуда все спокойно и никто нас не видел, эта упрямая фройляйн принялась мне помогать. Не выгнать же ее, да и помощь лишней не будет. За работой я успел разглядеть ее как следует. Молодая девушка, лет семнадцати, с короткими каштановыми волосами, милым выражением лица и красивыми зелеными глазами. Мне показалась она ничем не примечательной, обычной девушкой, хотя довольно странной в своем поведении. Она собиралась уходить, когда ее отец застал нас здесь. Черт бы побрал эту Ирину! Знал же, что ничего хорошего из ее помощи не выйдет. Теперь я сидел и чистил картошку под пристальным взглядом Василия. Этот эмоциональный контакт с ее отцом чуть не поломал мне психику. Я был уверен — сейчас он похож на дикого зверя, защищающего своего ребенка. Василий встал, подошел ко мне и за шкирку поднял с табурета, заставляя смотреть ему в глаза. Он долго изучал мою физиономию взглядом, затем прошипел: — Чтобы я  близко тебя не видел возле своей дочери, гадкий фашист. — за этой фразой проследовал сильный удар в скулу, и он, кинув последний презрительный взгляд, отпустил меня. Уже в дверях, не разворачиваясь, он добавил: — Не забывай свое место в доме, свинья. — Я посмотрел ему вслед и принялся собирать разбросанные по полу очистки. Спасибо тебе, добрая девочка Ирина, решившая помочь слуге. Теперь мое положение значительно ухудшится и никаких снисхождений мне ждать не придется.  POV Ирина       Отец вошел в мою комнату, когда я дочитывала книгу. Строго посмотрев на меня, он сел рядом и забрал мой последний шанс не начинать разговор. Я понимала, о чём он хочет со мной поговорить и, тихо выдохнув, принялась его слушать. — Ты ведь понимаешь, что тебе запрещено с ним общаться? — я кивнула, согласившись. Я многое слышала о фашистах, о их зверствах и в общем, мне было все равно на общение с этим, хоть и приглянулся он мне.  — Впредь я не хочу и близко с ним тебя видеть! Не смей даже смотреть в его сторону. — Папа! — выкрикнула я. — Послушай! — Я даже не хочу знать твои оправдания. — отец смотрел на меня так, будто я совершила смертный грех. Я отчаянно и быстро принялась разъясняться: — Я только хотела занять время, мне было скучно сидеть без дела.Ты увез меня в этот дом, решив уберечь от войны, тем самым оторвав меня от нормального мира! У меня нет здесь друзей, я сижу все время одна! Тебя почти всегда нет дома! Лучше бы мы остались там и помогали нашей армии! Я бы смогла стать медицинской сестрой и лечить наших солдат! А ты! Тебе не важны мои чувства! — слезы наворачивались на мои глаза из — за обиды на отца, из — за этой обстановки, которая успела здорово надоесть за три года. Отец обнял меня, заботливо поглаживая по голове. — Я лишь хотел сделать лучше для тебя. Я ни за что не простил бы себе, случись с тобой что — нибудь. — он как — то погрустнел и выпустил меня из своих объятий. — Оставаться дома было слишком опасно и ты это прекрасно знаешь. Все, больше мы не касаемся этой темы. — отец встал и неспешно вышел из комнаты. Настроение мое испортилось окончательно. Я взяла книгу и, поудобнее устроившись в кресле, продолжила чтение. Вскоре, дочитав свои любимые «Белые ночи» Достоевского, я спустилась к обеду. Там нам снова прислуживал Тилль, но после разговора с отцом интерес к нему у меня пропал. Мне больше не виделся в нем тот неприрученный волевой мужчина, которым он выглядел при первой нашей встрече. Сейчас я относилась к нему как к слуге, не более.        После обеда я отправилась прогуляться в сад. Летом я любовалась цветами, растущими в нем и слушала приятное пение птиц, а сейчас тишина, царившая там, позволяла погрузиться в свои мысли. Я присела за небольшой столик и погрузилась в свои мысли. Признáюсь, думала я о войне. О людях, которые ценой своей жизни пытаются истребить с нашей земли фашистскую гадину. Тогда мне очень хотелось отправиться на фронт и помогать нашим военным. Я уверена, что я бы научилась стрелять, и смогла бы быть полезной. Но в то же время мне хотелось стать медицинской сестрой или врачом, чтобы лечить людей и видеть их улыбки на лицах, когда они поправляются. За прогулкой время шло быстро и, витая в своих размышлениях, я не заметила, как начало темнеть. Подоспев к ужину, я очень обрадовалась, когда увидела у нас гостей. Иногда к папе заезжали его друзья — военные. Я очень любила слушать их истории с фронта и постоянно просила рассказать что — нибудь интересное. Вот и сегодня без рассказов не обошлось. За ужином Лев Николаевич, командующий Ленинградским фронтом, рассказал нам о том, что «Прибалтийская операция» * была завершена и советские войска, одолев фашистскую гадину, полностью освободили Литву, Латвию и Эстонию.  — Двадцать шесть дивизий разгромили! — радостно заявлял Лев Николаевич.  — Двадцать шесть! И три уничтожили! И это — за два месяца! — довольно констатировал он.  — Да… — задумчиво протянул отец. — Теперь Вы у нас — герой Советского Союза! Предлагаю выпить за это и я не приму отказа, Лев Николаевич! — мой отец был очень рад успеху нашей армии и  позволил себе расслабиться. — Эй ты, фашист, -окрикнул Тилля отец. — Все еще думаешь, что ваши одержат победу? — с явной неприязнью обратился он к Тиллю. Тот ничего не ответил, лишь неуверенно взглянул на отца. — Отвечай, когда с тобой офицер разговаривает! — прикрикнул Лев Николаевич. — Ты посмотри, какой наглый, Василий Иванович! Плохо воспитываешь его, надо бы жестче с ним. Вон, розгами выпори, как мальчишку! — отец с товарищем  звонко засмеялись. Тилль же стоял совсем подавленный, разглядывая ковер под ногами. Мне было забавно наблюдать, как он беззащитен перед моим отцом, и я тоже тихо посмеялась. — Неси нам самогон, живее. — уже спокойным тоном приказал отец. Тилль, быстро зашагав, удалился с кухни и вернулся с прозрачной бутылкой, наполненной самогоном. Он открыл ее, разлил в стаканы и подал отцу с нашим гостем, и, наблюдая, как они осушают содержимое, отошел на свое место. — Что смотришь, фашист? Неужто русского поила отведать захотелось? — слегка  поддатый алкоголем, спросил Лев Николаевич. Тилль отрицательно мотнул головой, продолжая разглядывать ковер под ногами.  — Какое ему поило! Пусть довольствуется тем, что есть. — отец приказал Тиллю уйти с глаз долой, что тот с радостью выполнил.        Через час посиделок я порядком устала и отправилась готовиться ко сну, тем более сидеть с двумя хмельными мужчинами мне было очень неловко. Приняв ванну, я запрыгнула на свою пушистую перину и вскоре крепко уснула.