Кружева

Пари было проиграно − это стало ясно после того, как Ривай запрыгнул в седло и сделал стойку на одной руке, а второй непринужденно натянул поводья, удерживая лошадь на месте. Майк одобрительно присвистнул и оглянулся на Эрвина: − Плакали твои денежки, старина. − Еще не вечер, − усмехнулся тот, глядя, как Ривай хлопает кобылу по крупу, давая команду двигаться, и без проблем совершает круг по плацу под восхищенное улюлюканье солдат. Правой рукой он опирался на переднюю луку, растопыренной ладонью левой − на жокейку, вытянувшись в струнку и лишь немного разведя ноги для удержания баланса. Словно всю жизнь этим занимался, а не делал на спор. Завершив свой круг почета, Ривай эффектно кувыркнулся в воздухе, коснувшись седла носком сапога, и спрыгнул на землю. Взяв попятившуюся лошадь под уздцы, он передал ее под опеку восторженно прищелкнувшего языком Диты, а сам направился к ним. − Вот идет ловчайший воин человечества, − нараспев протянул один из разведчиков, наблюдавших за небольшим представлением, − склонитесь же перед его величием! Раздался одобрительный смех, одна из девушек захлопала в ладоши, щебеча что-то восторженное. − Кто вздумает повторить, будет драить конюшни даже со сломанной шеей, − сказал Ривай, выправляя из-под воротника шейный платок. – Намек ясен? − Так точно! − гаркнули солдаты. − А я бы, наверное, тоже так смог, − заметил Ауруо. – В нашей деревне… − Ты в своей деревне только коровам хвосты крутил, − звонко воскликнула Петра. – Куда тебе, хвастун… Дальше Эрвин уже не слушал. − Проголодался? – спросил он у Ривая, педантично приводившего себя в порядок. – Пойдем ужинать. − Да, что-то подзадержались мы сегодня. Солнце почти село, − Майк встал, от души потянулся, а потом так хлопнул Ривая по спине, что тот пошатнулся: − Молоток! − и широким шагом пошел в столовую, на ходу отдавая какие-то распоряжения рыжему курьеру. Ривай насупился, заново приглаживая волосы. − Медведь… Распустил лапищи, − проворчал он. Эрвин бы сейчас тоже с удовольствием распустил и лапищи, и не только их – уж больно хорош был порозовевший Ривай, но приходилось сдерживаться. − Что я проиграл? – спросил он, чтобы отвлечься. − Золотую швабру, − хмыкнул Ривай, и его губы тронула легкая улыбка. – Позже скажу. *** Ужинали обстоятельно и не торопясь. Ривай, если дело происходило не в походе, ел аккуратно и с полной концентрацией, порой выпадая из разговора. Хлеб всегда ломал над тарелкой, похлебку, пусть даже неудавшуюся, доедал до капли, кашу тоже выскребывал из миски до последней крошки. Прием пищи был для него точно таким же ритуалом, как чистка оружия или уборка – все делалось тщательно, на совесть. За чаем Эрвин просматривал отчеты, перенеся с соседнего стола лампу. Уже стемнело, и в столовой почти никого не осталось, поэтому обе верхние люстры погасили, экономя масло. Ривай о чем-то вполголоса переговаривался с Нанабой, то ли советуясь, то ли советуя, потом толкнул Эрвина в бок, привлекая внимание: − Пойду к себе. − Я скоро, − отозвался он, не отрываясь от бумаг. По спине в мимолетной ласке скользнула ладонь, и Ривай ушел. *** К его приходу камин был уже растоплен, и Ривай сидел перед ним на корточках, подкладывая дрова. Услышав скрип открывающейся двери, быстро сунул в огонь последнее полено и пружинисто поднялся навстречу: − Ты не забыл, что задолжал мне кое-что? − М-м… не забыл, − Эрвин поцеловал его, подхватывая под бедра, и усадил на стол. – И чего ты хочешь? Вопрос был абсолютно логичным, но почему-то поставил сноровисто расстегивавшего штаны Ривая в тупик. Он выпустил из рук ремень, кинул на Эрвина быстрый взгляд искоса, будто прикидывая что-то, и подобрался, как перед прыжком в холодную воду. − Ну? Смелее, − приободрил его Эрвин, не на шутку заинтересованный таким странным поведением. − Я хочу дорогое белье! – выпалил Ривай. Эрвин решил, что ослышался. И во второй раз тоже. − Ты хочешь белье? – на всякий случай переспросил он. Мало ли что могло почудиться после рабочего дня. − Да, − Ривай упрямо выпятил подбородок. – Знаешь, такое… − он провел в воздухе волнистую линию и в голосе появился оттенок мечтательности: − С оборками. И этими… как их… − Рюшами, − подсказал он, все еще не веря. – Ты хочешь кружевное белье?! − Мы как-то залезли в один дом, − начал Ривай, проигнорировав вопрос. − Очень богатый дом. Я тогда еще совсем пацан был. А там на кровати… представляешь, я даже дотронуться боялся, хотя до смерти хотел узнать, какое оно на ощупь. Только повозил чуть-чуть костяшками, − он перевернул ладонь тыльной стороной, показывая, − и все. Оно было мягким-мягким, нежным, как сливки, таким тонким… До сих пор помню. Оно мне потом даже снилось, все жалел, что унести не посмел. − Сколько тебе тогда было лет? – спросил Эрвин, которому только что открылись новые грани натуры капрала. − М-м… где-то двенадцать, а что? − Нет, ничего, − после истории с чашкой он зарекся удивляться. Каждый имеет право на маленькие слабости, даже если это подростковые мечты о женском белье. − То есть ты хочешь, чтобы я купил тебе белье? − Угу-мм… − кивнул Ривай, притягивая его к себе и целуя под челюстью. – Ты точно лучше в этом разбираешься, чем я. Проиграл – плати. Раскошеливайся, – шепнул на ухо. − Я не против, но это как-то непривычно… Ривай отстранился, слегка нахмурившись: − В конце концов, что тут такого? Я просто хочу потрахаться в кружевах, – невозмутимость, с которой это было сказано, не могла не восхищать. − Детская мечта? – насмешливо спросил Эрвин. − Ну, тебя в моих детских мечтах точно не было, − хмыкнул он, стягивая сапоги и чуть съезжая со стола, чтобы достать до пола. – Эти кружавчики были символом другой жизни, той, которой у меня никогда не будет. Мы и теперь далеки от всего этого, но… мне просто хочется, Эрвин, − тихо сказал он, и у Эрвина не нашлось возражений. − В следующий раз, когда буду в столице, я куплю тебе белье. Чин чином, с кружевами и оборками, обещаю. Ривай все-таки улыбнулся, смущенно отведя глаза: − Блажь, конечно… Эрвин тронул губами колко выстриженный висок, потянул с плеч рубашку: − Давай пока… без кружев… по-простому… Ривай обхватил его ногами, толкнулся вперед, запрокидывая голову, и больше в тот вечер они ни о чем странном не разговаривали. *** К выбору белья Эрвин подошел так тщательно, что сам удивился. После проигранного пари прошло уже больше недели, и у него было время и свыкнуться с этой мыслью, и неожиданно найти ее… будоражащей. Комплект, на котором он в конце концов остановился, по цвету напоминал топленое молоко, и Эрвин весь извелся, представляя нежное кружево на бледной коже. Галантерейщица смотрела с пониманием, особенно после того, как дело дошло до размеров и пришлось выбирать на глазок, ориентируясь на ширину ладоней. Коробку с пышным бантом он выносил, напустив на себя самый независимый вид, на который был способен. Казалось, каждый встречный знает, что у него там и для кого. От этого горели щеки. Просьба Ривая была до такой степени дикой… Перед отъездом он все-таки догадался срезать ленту и обернуть коробку обычной серой бумагой, перевязав бечевой. Со всеми этими фантазиями, которые подкидывало расшалившееся воображение, было и голову потерять недолго. Офицеры сопровождения косились на него с подозрением, но ни о чем не спрашивали. С горем пополам Эрвин взял себя в руки, усилием воли избавился от смущающих мысленных образов и всю дорогу думал об истреблении титанов с усердием, близким к маниакальному. *** Ривай уехал на полевые испытания, и это подлило масла в огонь его желания. К тому времени как тот вернулся из лесу, Эрвин был уже готов тащить его в койку вместе с лошадью. − Я буду у тебя, ладно? – сказал он, улучив момент, когда все тактично сделали вид, что временно оглохли. Переминаться перед душевыми было ниже его достоинства. Закрыв за собой дверь, он прислонился затылком к косяку. Как мальчишка, ей-богу! Эрвин усмехнулся, снял куртку, расстегнул привод, оставшись только в рубашке и штанах, на которых теперь отчетливо просматривалась степень его заинтересованности, и украдкой взглянул на кровать, где до этого разложил свои покупки. Было жарко… и весело. Мысленно он сам над собой потешался, но возбуждение от этого меньше не становилось. Почти так же он чувствовал себя тогда, когда попал сюда впервые. Они только сошлись, скрывались ото всех, на людях боясь лишний раз встать рядом, а наедине прилипая друг к другу и целуясь, как полоумные. И Эрвин чувствовал себя сопливым юнцом, пробираясь по ночам в комнату к Риваю, потому что она располагалась на первом этаже и там стены были толще, но все равно казалось, будто их могут застукать в любой момент. А потом была экспедиция, еще одна в бесконечной череде их неудач, они потеряли пятую часть личного состава, и после возращения Ривай выдал ему ключ, сказав, что больше не хочет прятаться, зная, что через пару месяцев может сдохнуть в пасти титана. И незаметно их необременительная связь превратилась в нечто большее, приведшее к тому, что сейчас Эрвин смотрел на поблескивавший в свете пламени атлас и думал, как он будет выглядеть на Ривае. Под дверью раздались голоса. Ривай терпеливо что-то втолковывал кому-то из молодняка, и Эрвин подумал, что надо бы прикрыть это кружевное великолепие, если он явится не один. Но не успел он встать со стула, как в замке повернулся ключ и дверь открылась. К счастью, Ривай никого к себе не приглашал, попрощался на пороге, кивнув на звонкое пожелание спокойной ночи, захлопнул дверь, сразу запер на ключ, наученный горьким опытом служебного рвения новобранцев, и развернулся к нему. Эрвину нравилось это чувство – первый поцелуй после разлуки наполнял уверенным теплом, как первый глоток глинтвейна после холодного дня. Привычно и правильно было раскрывать объятия, наклоняться к цеплявшему за шею Риваю, целовать, прижав к себе так, что пряжки на груди впивались в тело, а потом отпускать и давать себя рассмотреть. Их обязательный ритуал, и если поймать взгляд Ривая, то вскоре бледные щеки порозовеют, а при некотором везении он еще проворчит что-то нежное. И тогда можно представить себя не бездушным манипулятором, силой своей харизмы и ораторского мастерства отправляющим людей на корм титанам, а притвориться обычным человеком и хотя бы пару часов не думать ни о погибших, ни о новых жертвах. Эрвин знал, что выжечь в себе сострадание – это единственный способ победить, для успешной борьбы нужен был идеальный холодный расчет, но под слоем ледяной брони в его сердце теплилась глупая надежда, что когда-нибудь все будет по-другому, и он поведет своих людей не на смерть, а к новой жизни. Но пока что его устремления были направлены в более приземленное русло, и вел он не все человечество, а одного Ривая, спиной вперед подталкивая к кровати. Не хотелось портить сюрприз. И он удался на славу: Ривай, увидев подарок, оторопел. Несколько секунд он ошарашенно разглядывал ворох лент и оборок, прежде чем развернуться и холодно осведомиться: − Это чье? Что-то пошло не так, и Эрвин поспешил прояснить ситуацию: − Твое. − Не припомню, чтобы я носил такое, − процедил Ривай. Эрвин недоумевал. Ведь не мог же он забыть тот разговор? − Помнишь наше пари? Я поставил на то, что ты не сможешь объехать плац, стоя в седле на руках… − Ты пьян? – перебил Ривай, явно начиная злиться. − Да что с тобой? Я проиграл спор, ты попросил женское белье, я его купил. Тебе не нравится? Обычно с таким выражением лица Ривай кидался на врага, но тут как-то сдержался, хотя на скулах ходили желваки: − Эрвин, если ты решил таким оригинальным образом пошутить, то тебе не удалось. Нахер мне эти тряпки?! − Да ты же сам… − Нет! Я говорил о постельном белье! О постельном, Эрвин! Хорошем, качественном, а не таком, как наши казарменные простыни, которые сколько ни стирай, все равно серые. И за кого ты меня принимаешь? – спросил он. − Сперва – за форменного извращенца, − откровенно поделился Эрвин. – Когда ты начал рассказывать, что с детства об этом мечтал, у тебя было такое лицо… Но потом я подумал, если тебя это обрадует… Ривай усмехнулся, садясь на кровать и отпихивая подальше корсет: − Да уж, обрадовало по самое не могу. Лучше тебе не знать, о чем я подумал, когда это увидел. Но догадаться было легко – о женщине. Которую Эрвин привел к нему в комнату и, видимо, раздел. Глупо, но он сам повел себя не намного умнее. − Мне почему-то и в голову не пришло, что ты можешь о простынях говорить. − И это доказывает, что извращенец здесь не я. Ладно, завтра я просто выброшу этот хлам, если, конечно, ты не хочешь снести его в ближайший бордель… Иди сюда, я соскучился.