I hate

      Болезни мне не нравятся по многим причинам: слабость, немощность, раздирающий глотку кашель. Все это отвратительно. Еще больше мне не нравятся болеющие люди. Особенно мужчины. Особенно если этот мужчина — Ваас Монтенегро. Я смотрю в сторону корчащегося на кровати любовника как на бездарного артиста какого-нибудь цирка уродов. За все время болезни он стал раза в три агрессивнее и раз в десять требовательнее, а при отсутствии подчиненных, когда мы оставались наедине, устраивал еще и трагические шоу, ежеминутно взывая к несправедливым небесам и моей совести, попутно обвиняя меня в бессердечии и неблагодарности. И за что, спрашивается, мне его благодарить? За круто переменившуюся жизнь? За нарушенный распорядок? За потери? За несколько месяцев паники, мракобесия и убийств? Впрочем, честно говоря, Монтенегро это как-то не особо ебало, о чем он не ленился меня оповещать в самых разных жестах и фразах.       Нет, я, как человек ответственный, принялся отпаивать этого клоуна августовыми настойками и силком заставлять его жрать всяческую местную растительность, о свойствах которой хорошо знал. Несколько раз в моей голове, конечно, мелькала затея накормить ублюдка волчьей ягодой или, на крайний случай, белладонной, но все это было, само собой, затеями, у которых не было никакого будущего. Ваас был нужен своим людям, и, будем честны, мне в частности. У нас с ним, знаете ли, давние счеты и неоплаченные долги. Я естественно неоднократно задумывался о том, что он безбожно симулирует, но высокая температура говорила об обратном, а так как температуру гневным ором не собьешь, мне приходилось опять тащиться к нему с тазиком холодной воды и обтирать потеющую от жара кожу.       Не так давно в его голову взбрела и вовсе абсурдная, как ни посмотри, идея, заключающаяся в том, что секс, по мнению недалеких знатоков из глубин интернета, оказывается, великолепно борется с вирусами и иже с ними. Сначала я даже подыгрывал ему, потому что, как оказалось, минет хорошо лечит не только от вирусов, но еще и от его по-детски нелепого нытья и к тому же является прекрасным снотворным и успокоительным одновременно. Но так как ничто не вечно, спустя какое-то время нашу оригинальную народную медицину пришлось прекратить, потому что челюсть у меня ныла зверски. Впрочем, Вааса моя челюсть не особо волновала, но и сделать он мне, кроме варварского убийства моих нервных клеток, ничего не мог. По крайней мере, я так думал. И стоит сказать, что думал весьма наивно.       — Нет, Джесси, ты останешься со мной, — воодушевленный шепот Вааса раздавался над самым ухом, руки сильно сдавливали бедра, да и никакой болезненностью тут и не пахло. А ведь — как это там говорится? — «ничто не предвещало беды». Я нахмурил брови и повернул голову в профиль, кося на хитрого пидораса гневно сверкающим глазом. Если бы в мире существовал прибор, измеряющий степень гнева, то, если кто-нибудь положил бы его рядом со мной, его бы закоротило. Дважды. Или трижды.       — Сволочь ты, Монтенегро, и пиздишь безбожно. Симулянт, — ворчал я, уже разложенный по кровати и наблюдающий за тем, как с меня стремительным жестом сдирают казенные фирменные портки.       — Я тебя тоже, принцесса, — как-то рефлекторно пробормотал пират, вытягивая ремень из петель своих штанов и нервно облизывая верхнюю губу. А потом гнев мой куда-то испарился, растаяв в кислоте животной, болезненной страсти.