I hate

      Где-то за окном ночной туман расползается по джунглям, вылизывает мокрым языком выпирающие из-под земли корни вековых деревьев, оставляет конденсат на широких листьях, питает иссушенную солнцем землю и втекает в открытые окна человеческих жилищ. Незримая глазу хмарь заполняет помещение, касается липкой от пота спины, будто гладит ладонью, успокаивая. Я глубоко вдыхаю в себя свежий, пахнущий вербеной, водой и влажной землей воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Осенние ночи на Рук холодные, промозглые и влажные настолько, что в сельвах невозможно дышать из-за густой туманной пелены — но сейчас мне жарко. Если когда-то вы испытывали нестерпимую боль, из-за которой в теле разгорается пожар, а на коже выступают капли пота — вы меня поймете.       Он сидит передо мной, рисуется смутным уродливым силуэтом в мягком свете свечей. Вся правая часть его лица и тела залиты светло-алым, как артериальная кровь, светом, что доносится с улицы, издаваемый развешанными по территории гирляндами. Он вскидывает на меня неестественно светлые глаза и ломано улыбается в мое искаженное от боли лицо, а после вновь опускает взгляд вниз и сосредоточенно наблюдает за тем, что делает. В его руках — «au», инструмент совершенно странный и варварский, чье воздействие похоже на жалящий укус сколопендры. Заостренные зубья, смоченные угольной краской, беспощадно впиваются в мою кожу, вспарывают и рвут ее. Уголь смешивается с кровью, забивается под кожу, оседает в эпидермисе.       — Ре’а, так это называется, мужское татау, все по правилам народов, — говорит Ваас и целует меня в висок, собирая на язык соленые капли пота. Он прерывает свою монотонную работу, трет слезящиеся глаза, протирает инструмент и, вновь обмакнув его в чашу с угольной краской, принимается истязать меня.       — Ре’а — это знак качества тела и духа. Это как клеймо на упаковке пайка «без гмо», только более правдивое, истинное. Татау в первую очередь демонстрирует твою способность служить своему обществу, доказывает, что ты зрелый человек, готовый не только встретиться со сложностями, но и терпеть физическую боль. Татау — это кульминация одной личности, твоя личная кульминация, — сосредоточенно говорит Ваас и отстукивает дробь по зубчатому инструменту, оттирает кровь, скользит глазами по взмокшей коже.       — Татау — это история, но всегда в первую очередь это личность. Твоя личность. Каждое событие для нас — это изменение. То, что довелось пережить нам, можно приравнять к перевоплощению. Новая личность — новое ре’а. Готов ли ты нынешний терпеть невзгоды? Готов ли защищать то, что приобрел? Готов ли проливать кровь ради своего нового нынешнего? — простынь в моих руках покрыта складками оттого, как часто я ее сжимаю. Простынь подо мной мокрая от пропитавшего ее пота. Мне хочется кричать, но я молчу. На моих зубах скрипит песок, хмарь скользит туманными ладонями по обнаженному телу, воздух касается корпуса и талии, вскользь проходится по напряженным бедрам.       — Ты должен чувствовать боль, потому что нет изменений без боли и утраты. Ты должен быть… — Ваас замирает и поднимает на меня свои кристально-чистые, водянистые глаза. Он рывком приближается к моему лицу и замирает, обдав горячим дыханием мои сухие губы, — …искренним, — шепчет он и по звериному резко скользит кончиком носа по моей щеке, прикусывает тонкую кожу на шее и вновь занимает свое место, берется за свои инструменты. Обтереть, обмакнуть, вбить.       Он истязает меня уже неделю, порционно пропитывает мое тело жалящей болью. Это правильно, это по правилам народов. Татау не делается за день, слишком сильна боль. Нанесение татау — это длительный, величественный и весьма личный процесс. Всю эту неделю Ваас неожиданно, подозрительно нежный и ласковый. Все это время больше, чем на человека, он похож на зверя, который один день напитывает меня болью, а другой — вжимает в жесткий матрац, ласкает пальцами тело, снимая боль и подготавливая к новому этапу. Всю эту неделю мы отрезаны от мира, всю эту неделю мы живем в небольшой хижине на мелком островке, отделенные от людей и суеты, лишенные связи и новшеств. Всю эту неделю — мы это не мы, сейчас мы не псы войны, мы есть воплощение духа древнего народа, пропитанные стариной и обычаями. Ваас молчалив и сосредоточен, он практически не говорит, выражая каждую мысль языком тела.       Иглы вгрызаются в бок, царапают тазовую костяшку. Хитросплетение узоров покрывает верхнюю часть моего бедра и кусок талии. Сплетение линий и точек, плавные, текучие изгибы звериных тел под моей кожей. Шлем, как центр композиции, квазар смысла — конечная и начальная точка пути, сосредоточие мысли, вокруг которого происходила история. Навершие композиции: журавль, расправивший крылья, как символ преданности, верности и бдительности – то, что, несмотря ни на что, преобладает во мне, показатель моего рвения к желанию уберечь ставших мне родными людей. Низ композиции: дремлющая на одной ноге цапля, символическое изображение способности выстоять в любой ситуации, а так же олицетворение искателя и добытчика. По левой части татау, изгибая хвост, вьется мощное тело варана, используемого для изображения агрессии и способности защитить. По правой же части, слегка задевая когтистой лапой кожу на спине, рисуется изображение тигра, что есть мощь, бесстрашие и сила — качества, свойственные каждому из нас. В этом рисунке есть элементы истории, есть тут и лицо Великана, есть надтреснутый посередине камень, что был ключом, плавные изгибы — это витой путь, по которому мы следовали. Ре’а — это память, это то, что ты не сможешь забыть, то, что останется с тобой навсегда, что, буквально говоря, ты будешь носить под своей кожей. Вы готовы вытерпеть боль ради того, чтобы сохранить память? Я готов, потому что это малое, что я могу сделать, потому что это то, на что я буду смотреть и улыбаться. Если я окажусь в отвратительной ситуации, я всегда смогу посмотреть на вязь узоров и сказать себе: «Это еще что. Помнишь, а ведь когда-то было хуже».       За окном задается рассвет, солнце проникает в небольшое помещение хижины, свечи истлели, захлебнувшись в собственном воске. Глаза у Вааса красные из-за лопнувших от напряжения капилляров. Мои бедра и живот залиты угольной краской, смешанной с кровью. Я залит написанной на себе же историей. В какой-то момент, когда первый солнечный луч касается тела, боль прекращается, стихает монотонный деревянный стук, и Монтенегро, отложив в сторону инструмент, аккуратно обтирает мое тело куском промоченной в холодной воде ткани, стирая излишки крови и краски. Моя кожа, она красная и взбухшая, будто воспаленная. Так и надо. Память требует крови и пота, как и все прочее в нашем суетном мире.       — Все, — шепчет Ваас и, отложив тряпку в сторону, падает спиной на жесткую койку. Я приоткрываю глаза и теперь уже свободно выдыхаю. Боли больше нет. Вообще. Я с потаенной лаской смотрю на пирата, обмакиваю тряпку в холодную воду и, выжав ее, усаживаюсь ему на бедра, провожу тканью по лицу и шее, промакиваю грудь и обтираю плечи. Его пальцы на моем бедре, поглаживает подушечкой большого пальца взбухший узор, размазывает кровь, а после слизывает ее.       — Хоть в чем-то моя сестра не ошиблась, — говорит он и, скользнув раскрытыми ладонями по моему животу, по моей груди, обнимает меня за шею и притягивает к себе, касается губами головы, целуя, а после аккуратно устраивает рядом с собой, и я покорно, молчаливо льну к нему и прижимаюсь лбом к широкой груди, пряча глаза от утреннего света, чувствую, как он мягко гладит меня по взмокшей спине. В комнате пахнет солью и парафином. — Ты действительно достоин, — выдыхает он мне на ухо, и я слышу улыбку в его голосе.       Безумный тиран принял меня окончательно. Принял меня в свою «семью». Сделал частью своего народа.       Через время и боль.       Окончательно сделал меня – частью себя самого.       Через пигмент и кровь.       Мы — память себя самих.