Объект номер 4

[Пусть тебя не будоражит моя исповедь, Если, конечно, ты хорошенько не проклинаешь искупление грехов. Я знаю, Христос уже близко, как и я. Ты была бы тоже, если бы сексуальный дьявол попался тебе на глаза. Давление внизу моего позвоночника возрастает. Если я должен согрешить, чтобы вновь увидеть её, Тогда я согрешу - буду лгать, и лгать, и лгать.] © Puscifer - Rev. 22:20 ______________________________

2007 год, март Энтони Вудз не мог усидеть на месте. Он то и дело вставал с жёсткого, как лавочка, дивана и подходил к окну, за которым виднелся сжатый в тесных объятьях чёрного удава город, смотрел на него несколько минут и садился на такое же жёсткое, как и диван, кресло, после чего нервно закуривал сигарету и вставал с него, вновь начиная нарезать круги по комнате. Его трепетное возбуждение и бешенство фантазии, сушащей кровь, заставляли его время от времени самому смеяться над своим состоянием. Да, это было и впрямь странно и комично, что он, 29-летний ведущий хирург госпиталя св. Михаила, как никто другой умеющий держать себя в руках и обуздывать свои эмоции, вёл себя, как школьник, впервые приведший в отсутствие родителей домой девицу, и в ожидании неё, пока она наводила марафет в ванной, не мог никак успокоить бешенно стучащее сердце, готовясь к первому сексуальному опыту. Его почти злила эта недостойная его призвания взвинченность, но он ничего не мог с ней поделать, а выкуриваемые одна за другой сигареты, должные хоть как-то его успокоить, казались, наоборот, заводили его ещё сильнее. Энтони специально снял эту квартиру, сразу подрезав на корню идею провести намечающееся мероприятие дома, хоть и был абсолютно уверен, что Кэтрин с детьми вернётся только на следующей неделе. Он был настолько аккуратен, насколько может быть только намечающий хладнокровное убийство человек, чьи руки ещё не были запятнаны кровью, и его одоревала почти-что паранойя по поводу того, правильно ли он всё продумал и есть ли хоть какие-то малейшие нюансы в том, как он всё обставил. А Вузд всего-лишь навсего заказал проститутку, и не более того. Ничего необычного и криминального в этом не было. И он искренее не понимал, от чего его то и дело передёргивало, будто в судорогах. Его вовсе не тревожила совесть перед супругой, хоть он до сей поры и обходился как-то без измен, даже не замечая привлекательных девушек на улицах города и в больнице, с которыми ему приходилось сталкиваться каждый день его обыденной жизни. Его даже не столько интересовал секс, сколько те "декаротивные" особенности, которые были составными того сервиса, который он себе заказал. И Энтони почти целый год изучал специальные порно-сайты с уклоном на домино, прежде чем решился на этот шаг. А интерес к ним у него появился как раз после того, как на его хирургическом столе скончался пациент, что однажды и завело его в психологический кружок, который он посетил всего единожды и, поняв, что это совсем не то, что ему требуется, больше туда не возвращался. Дело было в том, что те ощущения, которые он испытал, смотря на измазанного в крови человека, попавшего в жуткую авто-катастрофу, поначалу его банально испугали. Нет, тот шок, который он испытал, вглядывалясь в его полные безмолвного ужаса глаза, из которых медленно выветривалась жизнь, никак не был связан со страхом смерти. Его испугало то, что ему это понравилось. Понравилось видеть, как кто-то испытывает неимоверную боль, не в состоянии что-либо с ней поделать. После того, как тот человек умер, Вудз, будто ошпаренный, вылетел из операционной и, столкнувшись в коридоре с врачом, работающим с ним в одной команде, под полные изумления взгляды пациентов и их посетителей, которым то и дело внушали спокойствие и уверенность в докторах, работающих в этой больнице, не думая о том, насколько кординально может измениться их мнение, столкнись они с пролетевшим наподобие урагана по зданию с безумным выражением лица хирургом, он забежал к себе в кабинет и, закрывшись там, наконец, попытался успокоиться. Просто поняв в тот миг, когда перед ним умирал его пациент, что у него от этого зрелища становится тесно в штанах, что ему сейчас же необходимо скрыться от посторонних глаз, пока они не заметили его ярко выраженную эрекцию, думать о том, насколько странным будет выглядить его взвинченное поведение, пока он чуть ли не бежал по этажу, было некогда. С того дня Энтони открыл для себя кое-что новое о своих желаниях и пристрастиях, и с тех пор усердно их изучал, замечая, что способен вобуждаться не только от порнографических роликов с БДСМ, но и банально от фильмов ужасов, от криков жертв каких-то телевизионных фиктивных маньяков, когда те надвигались на них, например, с бензопилой, а после распаривали кому-то жутковатым на вид увесистым, широким и зазубренным лезвием живот. Даже такая вполне обычная экранная сцена могла довести его до иступления, что прежде Вудз не замечал за собой может по той причине, что никогда не любил кино, в котором ставился акцент на любого рода насилие, или же просто не до конца отдавая себе отчёт о своих ощущениях. И вот, наконец, пришёл тот день, когда он решил испробовать то, что столько времени завораживо и манило его. На самом деле доктор просто хотел таким способом убедиться, что в этом нет ничего экзотического и что то грубое физическое влечение, которое он всё это время испытывал к чужой боли, сразу же развеется, когда он попробует причинить её осознанно живому человеку. Ведь так же часто бывает - нам кажется неимоверно интересным и пьянящим что-то, чего мы никогда не пробовали, а, получив это, вдруг понимаем, что просто запутались в себе и вовсе нам это не нужно. Рассказать жене о своих интересах Энтони попусту не решился. Не смотря на то, что Кэтрин была для него родным человеком, от которого как бы и не имело смысла что-то утаивать и с которым он, по идеи, должен был делиться всем, что его волнует, в отношениях с женой у Вудза всегда были конкретные рамки приличия и доволенного, через которых он не позволял себе переходить. Да что-то и подсказывало ему, что ирландка, чьё поведение в постели он уже давно изучил до мельчайших подробностей, которая не смотря на то, что никогда не противилась его страсти и даже старалась поддерживать его, так же пылко отвечая на его яростные животные позывы, но при том ясно испытывала куда большее удовольствие от ласки, нежности и неспешности, которой предпочиала любого рода эксперементы, вряд ли поддержала бы его в его новых, объявившихся пристрастиях. Энтони всегда поддерживал для неё образ спокойного, не склонного к скандалам, уравновешенного и в какой-то мере покладистого мужчины, и ему очень не хотелось этот образ разрушать по той простой причине, что он не знал, как Кэтрин отреагирует на то, что сможет в нём разглядеть под трёхкратным слоем этой дельной мягкости и кроткости характера. Поэтому у него оставалось только два варианта - попытаться справиться со своими желаниями и молча проглотить их, как он постоянно поступал с приступами злости и раздражённости, или же поддаться им и самому в них разобраться. Казалось бы, с учётом того, что у него имелся не малый опыт в обуздывании эмоциональных порывов, которые он считал ненужным кому-либо показывать, первый вариант не должен был бы стать для него такой уж большой проблемой, но всё оказалось гораздо сложнее, когда он всё же решил его испробывать. Подавление своих позывов, которые некогда не доставляли ему никаких неприятностей и осложнений, в этот раз нежданно-негаданно продемонстрировали ему звериную морду, давая понять, что чем усерднее он будет пытаться их укротить, тем больше они будут его терзать. Так что... Звонок в дверь вывел его из размышлений, и Энтони, который вновь не понятно когда успел оказаться на диване, очевидно, окончательно на какое-то время отстранившись от реальности, поднялся и, сделав быстро ещё пару затягов, в точности, как человек, который только-только закурил на автобусной остановке и тут же увидел приближающийся к ней автобус, чтобы не зря потратить сигарету, тут же попытался успеть сделать сто затягов подряд прежде чем ему предстоит с ней расстаться, потушил её в пепельнице и пошёл встречать "гостей". Однако вся его нервозность точно испарилась, когда он увидел свою сегодняшнюю пассию. За дверью его поджигала хорошенькая молодая женщина, которая из-за строгого чёрного осеннего пальто, собранных в "учительский" пучок волос, невысоких туфлей с угловатым носом, чёрных прозрачных чулок и кожанным портфелем в руке была больше похожа на бизнесс-леди, чем на проститутку. Общий вид портил лишь яркий макияж, который скорее старил её лицо, чем подчёркивал его миловидность. Имело ли смысл испытывать какую-либо скованность или неуверенность перед этой девицой? Определённо, нет. Если кто и должен был стыдиться и нервничать по поводу складывающейся ситуации, то точно не Вудз. Не он собирался кого-то ублажать за деньги, наплюя на понятие собственного достоинства и гордости. Поэтому Энтони тут же принял присущий ему спокойный, вежливый и при том несколько надменный вид хозяина ситуации. - Татьяна? - вряд ли, конечно, к нему во втором часу ночи решила бы заявиться соседка, но доктор посчитал нужным уточнить. - Да, дорогой, это я, - ласково прочирикала путана. - Не зови меня так, - с приветливой улыбкой ответил ей Энтони, на что на лице той на секунду проскользнуло сметение, но так же быстро исчезло, и Татьяна вновь вошла в роль. - Проходи. Пропустив девушку в квартиру, Вудз присел на подлокотник всё того же жёсткого дивана и сказал: - Сними пальто. Мне нужно убедиться, что над твоей фотографией на сайте не сильно переборщили с фотошопом. Татьяна положила портфель на журнальный столик и, послушно развязав ремень на плаще и растягнув пуговицы, сбросила его прямо на пол и, распустив пучок волос, дав тем воздушными прядями лечь ей на плечи и спину, медленно повенулась вокруг своей оси, демонстрируя свою фигуру. Под пальто на ней было одно только нижнее бельё, состоящее из кожанного кореста на шнуровке, утягивающего её талию по типу песочных часов, от которых ниже шли чулки на всё тех же кожанных ремешках; трусы же на ней уже предварительно отсутствовали, давая возможность рассмотреть белоснежный и выбритый, как у маленькой девочки, интимный участок её тела. Убедившись, что он получил то, что ожидал, и, положив на журнальный столик пачку свежих хрустящих купюр, Энтони задал вопрос: - Ты поняла, что мне нужно? - Да, ты выразился вполне доступно, - подтвердила Татьяна и, взяв в руки портфель, открыла его и стала аккуратно выкладывать на стол кнут, стек, наружники, ошейник и прочие побрякушки, а, когда выложила всё содержимое, внимательно посмотрела на клиента, ожидая его реакции. Вудз проводил всё довольным взглядом и подвёл результат: - Ммм, да, годится. Но я принёс ещё кое-что с собой, - и с этими словами он достал свой собственный кейс из-за дивана и, открыв его, стал выкладывать на стол различные, разумеется, предварительно простерелизованные хирургические инструменты, не без удовольствия замечая про себя, как лицо проситутки покрывает корка страха. Когда же всё закончилось, Татьяна трясущимися руками подобрала деньги со стола и, кое-как их скомкав, засунула в карман пальто, после чего, не попрощавшись и не зайдя в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок, растрёпанная и болезненная на вид, быстрым шагом покинула квартиру Вудза, на что тот, посмеявшись над ней, вальяжно теперь раскинулся на местами запачканном небольшими пятнами и брызгами крови диване, закурил сигарету и понял - нет, он не ошибся в своих интересах. И что ужаснее всего, ему хотелось гораздо большего. Наши дни. Кухонная лампа в люстре на потолке жужжала в полнейшей тишине, как назойливый комар. Замеревшая на месте и позабывшая о лёгком голоде, неприятно сдавливающего ей желудок, Мэри теперь не замечала ничего, кроме поворачивающегося острия ножа в руке доктора Вудза, которым он крутил по столу, очевидно не беспокоясь нанести урон чужому имуществу. Казалось, она явственно ощущает каждое нервное окончание, напрягшаяся, как готовящаяся к прыжку на свою жертву пантера, готовая в любой момент сорваться с места и побежать к выходу, надеясь, что тот не станет гнаться за ней по улице с оружием. Впрочем, насколько ей теперь было известно, Виктор где-то хранит револьвер. Только вот где? У себя в комнате? В канцелярной? В гостинной? На его поиски могло уйти какое-то время, и именно этого времени у Кэрролл не было совсем. Впрочем, раз уж она на кухне, здесь должны быть ещё ножи. Мэри мельком взглянула и тут же отвела взгляд от подставки для ножей на кухонной тумбочке в несколько метрах от неё и Энтони. Та оказалась пустой. "Предусмотрительный сукин сын." Оставалось только одно место в доме, где она смогла бы стопроценто хоть чем-то вооружиться. Подвал, который был отведён под помещение для научных эксперементов Франкенштейна. Там, по идеи, если конечно Виктор ничего не спрятал, или вовсе не вынес из дома, узнав о том, что она при помощи них провела одну бесплатную операцию по модефикации тела Льюису, должна была лежать целая коллекция разноколиберных хирургических инструментов. Да и подвал к тому же закрывался изнутри. Так что у неё будет ещё, возможно, минута до того, как её незапланированный гость снаружи выбьет входную дверь. Можно попытаться... - Это ищешь? - словно прочитав её мысли, поинтересовался доктор будничным тоном и вытащил из-под стола (очевидно, держав всё время его на коленях) как раз тот самый набор инструментов, о котором только-что думала Кэрролл, и, покачав им перед лицом девушки, как будто то была красная тряпка для быка, зашвырнул его себе за спину; набор упал на пол и закатился под холодильник. Первый испуг прошёл, и теперь Мэри, вместо того, чтобы испытывать страх от сложившейся ситуации и своей абсолютной невооружённости, оставляющей ей лишь возможность спастись бегством, поскольку технику уклонения от ножевых ранении она нигде не проходила, начала испытывать яркое, насыщенное бешенство. Как ни странно, вместо того, чтобы содрагаться и задыхаться от ужаса, она была полна здравого рассудка, а потеющие ладони и бьющееся в груди наподобие скоростного поезда, пытающегося протаранить ей рёбра, сердце были результатом всё одного и то же чувства - гнев. - Не хочешь присесть? - почти учтиво осведомился у неё Потрошитель и резким движением ноги яростно отодвинул стоявший напротив него стул подошвой ботинка (вернее сказать - пнул его), отчего тот, покачнувшись и на мнгновение оторвавшись от пола, встав на две задние ножки, едва не упал. Мэри, которая от этого действия опять чисто интуитивно отпрыгнула назад, нахмурилась и сильнее вгляделась в его лицо, пытаясь понять, какие же всё-таки чувства одолевали этого человека. Внешне Энтони выглядел точно таким же, каким она его запомнила по их последней встречи - приветливым, улыбчивым, даже в какой-то степени милым, но это если не брать в расчёт кухонный нож в его руке, явно взятый не для трапезы и то, что он фактически долбанул по стулу ногой, будто тот был оживлённым предметом, на котором можно было выплеснуть свою злость. - Ты меня убъёшь? - решила всё же начать с главного Кэрролл, не видя никакого смыла в той искусственной дружелюбности, которую перед ней сейчас разыгрывал этот субъект, словно пришёл просто чайку с ней попить. - Чуть позже, милая. Я всё же хочу подождать Виктора. Кажется, нам всем есть, о чём поговорить, - всё с той же миролюбивостью ответил ей доктор Вудз, после чего повторил свой вопрос. - Точно не хочешь присесть? Ждать долго ведь прийдётся. - Почему бы тебе ему тогда просто не позвонить? - с откровенной враждебностью обратилась к нему, напоминающая сейчас загнаннную в угол и вставшую на дыбы кошку, Мэри. - Не хочу отвлекать его от работы. Мало ли, может кому-то в данный момент очень нужна его профессиональная помощь, а мы станем отвлекать его по всяким пустям. Тц-тц, - недовольно покачав головой и словно осуждающе несколько раз цокнул он языком, - Нет, так не подойдёт. - В таком случае, я, пожалуй, выпью, - сообщила ему та и, не спрашивая разрешения, но двигаясь, тем не менее, медленно и плавно, чтобы не вызывать у него никаких опасений по поводу своего необуманного побега, Кэролл прошла мимо Вудза и, подойдя к холодильнику, невольно взглянув вниз, гадая, насколько далеко закатился набор с хирургическими инструментами и успеет ли она его быстро достать, открыла дверцу и достала из нижней полки бутылку чёрного пива. Виктор, к слову, сказать, этот напиток терпеть не мог. Его в принципе-то не прельщали алкогольные напитки, хоть у него и хранилось дома несколько бутылок красного сухого вина и 20-летний скотч (по видимости, для гостей). Пиво же он покупал (вернее, заказывал через интернет вместе с остальными продуктами, поскольку на походы по магазинам у него обычно не было ни времени, ни настроения) специально для Кэрролл, которой в её прошлой жизни только на этот алкоголический напиток и хватало денег. "Наверное, Прага мне понравится," - подумала было она о стране, где варку этого напитка возводят чуть ли не в ранг искусства, - "Если доживу, конечно." Вернувшись к кухонной тумбе с пустой подставкой из-под ножей, она отодвинула верхний ящик, в котором лежали прочие столовые приборы и, не обнаружив там даже вилок (лишь ложки и половники), вытащила открывашку от пива и, открыв крышечку, оставив её лежать на комоде, отпила прямо из горла и, всё же, приняв предложение Энтони сесть, уселась напротив него, надеясь на то, что он хотя бы на мнгновение отложит ножик для того, чтобы у неё была возможность схватить его и вырезать ему второй рот аккурат над кадыком. Но тот упорно не хотел расставаться со свой игрушкой. - Ну надо же, - совсем не стараясь делать это украткой, в упор рассматривал девушку наглым, изучающим взглядом Потрошитель. - Стоит отдать Виктору должное, в этот раз он и впрямь постарался на славу. Ты, во всяком случае, не так уродлива, как его прежние творения. - Спасибо, - сквозь зубы процедила ему Кэрролл в ответ. - Нет, серьёзно, - с усмешкой одобряюще кивнул Энтони, после чего состроив выражение лица шального подростка, выдал. - Мне вот интересно. Раз вы столько времени прожили в одном доме, он тебя не..? - Что? - с ядовитой улыбкой поинтересовалась Мэри. - Ну, не знаю, - так и не договорив начатое, снова усмехнулся её собеседник, постепенно растрачивая всю свою истинно английскую отстранённую вежливость. - Просто в противном случае, я не понимаю, почему он о тебе так печётся и не убил даже после того, как узнал о том, что ты натворила (а он, наверняка, уже узнал). Твоему предшественнику, дабы тебе было известно, он расколол череп 5-киллограммовым лезвием дровосецкого топора, когда тот принялся себя калечить, а после того кинулся и на самого Виктора. Кстати, каково тебе было, когда ты убивала этих людей? Прикольное ощущение, да? Не смотря на то, что этот человек уверенными шагами постепенно приближался к своему четвёртому десятку, сейчас Мэри казалось, что она общается с 20-летним пацаном, который вроде бы уже понабрался мужественности в голосе, во внешнем виде и оставил подростковый период позади, но тот всё-равно где-то, да пролезал в его обыденном общении, поскольку в парнишке всё ещё, как ни крути, родниковым ключом била молодость, а до абсолютной спелости ему ещё было далековато. И, честно говоря, Кэрролл даже не знала, как она относится к тому, что те 36 лет жизни, которые уже были за плечами её собеседника, никак на первый взгляд не отразились не на его внешности, не на поведении. Даже Виктор, которого от опытности Энтони отделяли почти 10 лет, на его фоне выглядел и то старше. Вопрос Джека она решила оставить без ответа, сделав ещё один глоток из горла бутылки. Прикольно? Мэри не была уверенна, что именно этим словом можно было охарактеризовать все те ощущения, которые она испытывала, когда издевалась и медленно убивала своего дядюшку Льюиса, но да, что-то в этом такое было. Не имея привычки открывать всем то, что у неё находится на душе, Кэрролл хотя бы была честна сама с собой - она убила плохого человека, человека, которого она ненавидела, но больше чувства отмщения ей понравился сам процесс - само убийство. Так что в каком-то смысле, она не так уж далеко и ушла от самого Потрошителя, которого в прежней жизни, ещё до встречи с ним лицом к лицу, только читая о нём газетные новости, всей душой презирала, считая бешенным зверем, которого следует усыпить. И что же случилось в конечном итоге? Она стала такой же, как он. Виктор был прав по поводу того, что, убия Льюиса, она тем самым пыталась доказать ему и себе самой, что убивает в первую очередь из-за мести, а не из-за того, что ей просто так хочется. Не то, чтобы она получала от этого столь явное и яркое садистическое удовольствие и сексуальное влечение, которое испытывал от того же акта убийства сидящий напротив неё брюнет, просто она подобно неприкаянной душе, подобно злому приведению из детских страшилок, необрётшему покой и проклятому на проживание в этом мире и переживание собственной смерти и боли вновь и вновь, нагоняло страху и нападало на всех без разбору, кто попадал под сектор его всепоглощающей ненависти к этому миру. Обращаясь опять-таки к литературе, всегда имеющая склонность сравнивать свои поступки, желания и чувства, которые она сама не понимла и о которых ей не было, с кем поговорить и взять пример с реального человека, Мэри ощущала себя подобно Дориану Грею, вполне обычному, наивному и добренькому парнишки, попавшему под пагубное влияние лорда Генри. Она сравнивала своё моральное падение с падением персонажа уальйдовского романа. Правда, Кэрролл для этого не понадобилось долго прислушиваться к чьим-то словам, наставляющим её на определённый стиль жизни. И если падение Дориана было плавным, то она, падая, видимо имела за спиной крылья, которыми усердно помогала себе как можно быстрее опускаться всё ниже и ниже, вместо того, чтобы воспарить над бездной греховности и вылететь наверх. - Раз уж нам суждено просидеть вместе до утра, ты, особенно с учётом твоего намеренья убить меня через несколько часов, не против ответить на пару моих вопросов? - чувствуя, как ярость постепенно отпускает её, спросила Мэри. - С радостью отвечу, - учтиво согласился доктор Вудз, не выпуская из руки широкий кухонный нож. - Как вы с Виктором познакомились? Я давно уже хотела спросить об этом его самого, но не решалась, думая, что он мне не ответит. Из него очень трудно вытаскивать информацию. - Да, в этом весь Виктор, - со смехом подтвердил Потрошитель. - Он не скажет тебе ни больше и ни меньше того, что ты по его мнению должна узнать. Поэтому, он, к примеру, сказал мне, что снова приступил к своему излюбленному хобби, но не уточнил, кого именно он решил вернуть к жизни. Ну, слушай... Виктор и Энтони познакомились, как и ожидалось, в госпитале св. Михаила. До этого времени им контактировать не приходилось. После неудачной практики в патологоанатомии, для которой Франкенштейн переехал в Лондон, так как у его семьи имелся здесь родовой особняк, а сам доктор в совершенстве владел языком Шекспира, и понял, что это не совсем то, чем бы он хотел заниматься, из-за чего проучился дополнительный год для изменения профиля, как всегда всё хватая налету и блестяще сдав экзамены, для практики хирурга он устроился в госпиталь св. Михаила, где и остался позже работать. Он стал помощником Вудза, которому и прежде время от времени перепадали практиканты, и для которого подобное решение управления больницы не стало в новинку. К тому времени у Энтони, познавшем все прелести своей натуры и открывшем для себя факт того, что обычные уже на то время для него встречи с проститутками, способными исполнять домино на почти экстремальных в отношении доктора условиях, частенько уходящие от него под огромным впечатлением и после отлёживающимися на дому (Джек, к слову сказать, специально доплачивал им необходмую сумму для лечения, и действовал, как ему хотелось, только с получения разрешения путан), его перестали удовлетворять и его всё чаще начали посещать мысли об убийстве, выражаясь самым доступным языком - постепенно и по всем параметрам съезжала крыша. Будующий Потрошитель всё явственнее начал ощущать, что может, не сдержавшись, сорваться в любую минуту и прикончить первого человека, который попадётся ему напути. Он почти обезумел от жажды насилия, хоть внешне ему всё ещё удавалось поддерживать роль адекватного, уравновешенного человека, поэтому его состояние, граничащее на краю истерики, никому не бросалось в глаза. А, понимая, что его вот-вот накроет, и он, согнувшись в приступе ненормального смеха, начнёт рвать на себе волосы и кидаться на стенки, как самый настоящий пациент психиатрической лечебницы, Энтони быстренько ретировался долой от посторонних глаз, и, оставаясь где-нибудь наедине с собой, давал волю своим эмоциям, частенько затыкая себе вот какой-нибудь тряпкой или предметом гардероба, чтобы не привлекать никого теми воплями, которыми мог бы в любой момент разразиться. Его собственный внутренний демон рвал его в клочья изнутри, в первую очередь давя на психику и нервную систему, и доктору всё труднее было его успокаивать. Он даже раздобыл себе пропуск в морг и рвал на части и уродовал трупы безымянных людей, которых должны были вскоре отправить в крематорий, после чего сам же их сжигал. Это было бешенство. И по сути, когда бес, которого столько времени изо всех сил сдержал Энтони, прорвался бы, то доктор Вудз скорее всего должен был бы убить Виктора, который, как его личный помощник, всё время то и дело крутился у него под носом. Франкенштейн ни раз оставался в ночную смену вместе с Джеком, когда больница, за исключением раве что пары-тройки сестёр и мед-братьев и нескольких пациентов, мирно спящих от мощной дозы морфия, была почти пустой. Но всё произошло иначе, и это стало началом прочной дружбы между этими двумя неоридинарными мужчинами. В ту ночь Виктор вновь остался на ночное дежурство вместе с дошедшим до точки кипения Энтони, который уединился у себя в кабинете и под предлогом плохого самочувствия сообщил Франкенштейну, чтобы тот перенял на него все его обязанности и беспокоил его только в самом крайнем случае. Его помощник предложил ему просто пойти домой, но доктор Вудз, знающий, что в таком состоянии ему не в коем случае нельзя было возвращаться к спящим жене и детям, настоял на том, что останется в больнице. Поэтому Энтони остался в своём кабинете, думая о том, чтобы вклоть себе адреналинопонижающее, или хотя бы какое-нибудь успокоительное, лишь бы избавить себя от буйства крови в жилах, заставляющее его руки дрожать, как у параноика, не в состоянии уже самому справиться со своим темпераментом. И, может из-за этого состояния, близкого к нервному срыву, он допустил один вроде бы и не большой, но очень важный прокол. Он забыл запереть дверь. И из-за этого случилось непопровимое. Может, просто в результате трагического стечения обстоятельств, а может по мановению судьбу, в кабинет доктора под каким-то предлогом (Вудз уже и сам не помнил, зачем именно, поскольку в тот момент пребывал в крайнем состоянии ража и аффекта от своих последующих действий), вошла Марта Симпсон - одна из дежурящих по ночам медсестёр. Марта, как раз к тому времени недавно окончившая ночную медицинскую школу, поскольку в течении дня подрабатывала няней и так же, как и Мэри, всё время нуждалась в деньгах, выбрала для работы больницу, которая была ближе всех к её дому. Увидев состояние глав-врача, она решила, что у того вот-вот случится инфарк (а по признакам, всё как раз указывало именно на это) и обернулась к нему спиной, пока наполняла содержимым шприц из аптечки, которую повсюду про всякий случай носила с собой, пока работала в госпитале. И тут сознание Вудза взорвалось. Вот она - совсем рядом, стоит к нему спиной, в ней трепещит жизнь, и эта жизнь активно пульсирует под кожей на шее, которую открывают собранные в высокий пучок волосы. А у Энтони как раз лежал в ящике его рабочьего стола как раз новенький, купленный прямо сегодня, словно он знал наперёд о том, что тот ему пригодится, канцелярский нож для резки бумаги. На этой части истории Мэри еле сдержалась от лёгкой улыбки, вспомнив, что её первым орудием убийства по случайности оказался тот же самый канцелярский нож. Была ли в этом какая-то закономерность? В общем, перед вошедшем незадолго после медсестры в кабинет врача по как раз крайнему случаю (в больницу на машине скорой помощи доставили находящегося от попытки суицида присмерти человека) Виктором открывалась такая картина: его начальник сидит на корточках с поражённым выражением лица, словно бы только сам сюда пришёл, над трупом Марты Симпсон с разодранной в клочья глоткой, под которой расплывается внушительная лужа крови, а в его правой, измазанной всё в той же крови с запачканным рукавом медицинского халата, руке находится канцелярский нож, по лезвию которого стекают алые струйки недвусмысленной жидкости. Поняв, что его обнаружили, Энтони медленно поднял взгляд на Франкенштейна и замер в ожидании того, что тот будет делать. Виктору достаточно было просто открыть рот и издать один, хоть самый короткий крик, чтобы вся жизнь Вудза, всё, чем он дорожил и к чему стремился, накрылась медным тазом. С оравой рабочьего персонала, которая прибежала бы на этот крик, ему было бы никак не избавиться при помощи одного только канцелярского ножа. Он мог бы ещё попытаться убить самого Виктора, да и то был спорный вопрос, и это необдуманное решение могло бы привести всё к тому же, что тот попусту бы закричал, либо же ему удалось бы увернуться от ножевых ранений и он либо одолел бы Вудза, либо сам бы его убил. Ведь зарезать женщину, стоящую тем более к тебе спиной - это одно дело, а попытаться напасть на явно только этого и ожидающего мужчину - уже другое. Но Виктор превзошёл все его ожидания и все страхи, свалившиеся на Энтони, как обрушившаяся кирпичная стена. - Что ты натворил? - надо сказать, к тому времени за знакомством Франкенштейна и Вудза не было ничего, кроме нескольких стоящих диалогов и парочки посиделок в ресторане во время обеденного перерыва. - Вставай. Вставай, я тебе говорю! Энтони поднялся, всё ещё не понимая поведения нашедшего его врача-практиканта. - Значит так, слушай меня внимательно. Сними свой халат и засунь его к себе в ящик. После чего пойдёшь в туалет напротив кабинета, преварительно его за собой заперев, где смоешь кровь с рук и ножа, который после положишь к своему халату. Зайдёшь в уборочную, возьмёшь тряпку, ведро, клиёнку и моющее средство. Сейчас весь персонаж находится этажом ниже. Вернёшься в кабинет, закроешься изнутри. Постелишь клиёнку, перетащишь на неё девушку. Кровь с пола смоёшь, посмотришь, нет ли где ещё брызг. Никому кроме меня дверь не открывай, сиди тихо, словно тебя здесь нет. Я разберусь с самоубийцей, после чего принесу инструменты, перчатки и мусорные мешки. Ты всё понял? Ошарашенный поведением Франкенштейна и всё ещё находящийся в неком оцепенении от своих собственный действий, Энтони только и сумел кивнуть и сказать: - Да, я тебя понял. Можно с уверенностью сказать, что тогда Виктор спас ему жизнь. Окажись на месте него кто другой, и доктор Вудз уже давненько сидел бы за решёткой. После того, как Франкенштейну удалось вернуть к жизни самоубийцу, и в госпитале вновь воцарилась тишь да гладь, он, как и обещал, вернулся в кабинет к Энтони, и они вместе избавились от трупа женщины, которую им удалось незамеченной отнести вниз в подземный гараж и уложить в кузов машины Виктора. После смены же помощник Вудза отвёс труп к себе домой, а глав-врачу велел возвратиться домой к семье и вести себя как обычно, хоть тот и порывался ему помочь. Части тела и органы Марты Симпсон были задействованы в первом научном эксперемнте Франкенштейна, так что её тело так никогда никто и не нашёл. Она просто пропала безвести. Конечно, в госпиталь являлась полиция и расспрашивала всех её сотрудников, не обделив вниманием и этих двоих, но Энтони, с его прерождённым актёрским талантом, и Виктору, с его полнейшей непроницаемостью, успешно удалось отвести от себя всяческие подозрения. К слову сказать, никто из работающих в ту ночь мед-сестёр и мед-братьев даже не заметили исчезнование с рабочьего поста Марты Симпсон, поэтому на то, чтобы было заведено уголовное дело, понадобилось ещё несколько суток, пока её пропажу не начали уже замечать на работе и её родные. Всё время же в процессе расследования Виктор и Энтони почти не общались и не затрагивали тему произошедшего. Поговорить по душам им удалось лишь спустя несколько недель, когда всеобщий ажиотаж работников больницы св. Михаила начал потихоньку стихать. Тогда, уединившись в доме Франкенштейна за чашкой кофе, эти двое наконец смогли рассказать друг другу о себе всю правду и вникнуть в причины поступков и желания своего собеседника. Виктор, который так же почти всю свою жизнь скрывал ото всех то, к чему его так манило, скрывал свои намеренья воссоздать человеческую жизнь, объяснил Энтони свой поступок тем, что при поступлении на работу в госпиталь св. Михаила всё время пристально следил за ним, хоть и не старался особо контактировать. В своих желаниях и благодаря свой сущности он был так же одинок, как и Вудз, и, как и последнему, ему был необходим человек, которому он бы мог об этом рассказать и который не стал бы его осуждать. Дэнис Джонсон, с которым он сотрудничал, пока был патологоантомом, и который в своё время так же прикрыл его от полиции, как это не было печально осознавать, не мог стать этим человеком, поскольку всё его понимание в первую очередь зависило от того, сколько денег Виктор ему платил. Но в Энтони он увидел потенциал. Он понял, что у того так же имеются тёмные секреты, которыми тот не прочь с кем-нибудь поделиться, да только вот не с кем. Он понял, что его действия, когда он стал соучастником в его первом убийстве, станут прочной основой для крепкой и продолжительной дружбы, но вовсе не ограничутся понятиями долга и опасениями. И тогда, впервые пообщавшись наедине и без масок, оба поняли, что нашли то, чего им так давно не хватало - человека, который способен их понять. Люди, которых связывает тайна вроде той, что связывает этих двоих, люди, способные настолько проникнуть в помысли и чувства друг друга, способные понять мышление своего оппонента, могут стать либо лучшими друзьями, либо кровными врагами. И Франкенштейну и Вудзу повезло - их соединили узы дружбы, поскольку страшно представить кого-либо из этих личностей в образе недруга. Они ничего друг от друга не утаивали... Правда, как оказалось, до сегодняшнего дня. И это не столько огорошило и вызвало искренее непонимание у Энтони, сколько злило его. - Ну, я смотрю, ты поднабрался ума со времён своего первого опыта, - подытожила в конце этой истории Мэри. - Хм, - по лицу Потрошителя проскользнула неприятная лукавая ухмылка. - Считаешь, что я хуже Виктора? - Я считаю, что вы достойны друг друга, - не раздумывая, заявила Кэрролл, сделав глоток из бутылки. - Но признай, если не считать его варварских экперементов, поскольку он не имеет никакого права посягать ни на тела, ни на души других людей, а так же не считая того, что он покрывает убийцу, а, вернее, уже двоих убийц, на твоём негативном фоне он смотрится как яркий позитив. - А ты знаешь.., - свободной от ножа рукой Энтони словно в размышлениях погладил поверхность стола, на мнгновение опустив взгляд, после чего резко посмотрел Мэри прямо в глаза и, вновь усмехнувшись, спросил, - Знаешь, что это Виктор посоветовал мне убивать проституок? Мэри окаменела с бутылкой пива в руке, которую поднесла к своим губам. Ей показалось, что у неё в голове только-что взорвалась граната. При всей свой ненависти, как к Виктору, так и к Энтони, между которой почти не было различей, она всё это время всё же склонялось к тому, что первый всё-таки не такое чудовище, как этот человек из его ближайшего окружения. Она желала обоим долгой и мучительной смерти и не менее страдальческой жизни, ведь Виктор столько времени позволял кому-то спокойно отнимать человеческие жизни, а сам возомнил себя Богом, решая, что может возвращать кого-то на этот свет, экперементируя с людьми, словно с лабороторными крысами, но такое она даже не осмелилась предположить. Насколько лицемерным, самовлюблённым, безжалостным, равнодушным и эгоистичным может быть этот человек. Это не могло быть правдой... - Да-да, что ты на меня так смотришь? - потешался над её реакцией доктор Вудз. - Или ты считала его выше этого? Не хотелось бы тебя огорчать, но человек, который вернул тебя к жизни, вовсе не так нейтрален в отношении к добру и злу, каким ты его себе представляла. Может, он и ведёт себя, как наблюдатель, и смотрит на всё происходящее перед ним сверху-вниз, как Господь Бог, который лишь величественно лицезреет за тщетностью и бесконечным копошением муравьишек, которых он создал, но у него есть весьма конкретные представления о ценности человеческой жизни и о том, кто достоин смерти, а кто нет. И видимо, Виктор не видел ничего плохо в том, что кто-то хочет убивать столь безнадёжных и падших, бесполезных обществу людей, какими являются шлюхи, если этот конкретный человек способен принести пользу и даже спасть жизни тех, кто достоин своего существования. Когда нам всё же удалось поговорить по-душам, он сказал мне что-то вроде: "Энтони, но ты не можешь просто взять и убивать людей, у которых есть друзья и любимые и которые стараются служить на благо общественности. Это не только несправедливо по отношению к ним и не правильно по отошению к мирозданию, но может повлечь за собой и весьма неприятный судебный процесс. Выбирай лучше. Выбирай тех, чья смерть не станет для кого-то болезненным ударом и которую не будут стараться рьяно расскрыть всеми возможными способами. Почему бы тебе ради утоления своих потребностей не убивать бездомных, преступников, проституок и прочьих отбросов общества. От их смерти точно никому не станет хуже." Теперь-то ты понимаешь? Понимаешь, что мы с ним не так уж отличаемся друг от друга? Кэрролл со стуком поставила бутылку пива обратно на стол. - То есть ты убивал этих женщин, ориентируясь на понятия справедливости Виктора? - Понятия справедливости? Нет, - он рассмеялся. - Конечно, нет. Виктор был прав, что куда безопаснее для меня самого убивать тех людей, у кого нет близких, которые не могли бы просто смириться с их смертью, либо же с фактом того, что расследование зашло в тупик. Убийства шлюх не нажило бы мне столько врагов, сколько убийство обыкновенных людей, работающих на честной работе и имеющих ворох друзей и родных, к которым они могли бы в случае чего обратиться за помощью. Ведь если женщина решает торговать своим телом, логично следует предположить, что ей некого спросить о помощи, что она сама-по-себе и сама за себя отвечает, что в её окружении наверняка всего нет особо дорожащих ею людей, ведь не один человек не позволит своим любимым промышлять такой профессией, - скорее уж из кожи вон вылезет, лишь бы оказать ему финансовую поддержку. И понятия справедливости здесь не причём. Если бы Виктор предложил мне убивать проституток, ориентируясь на то, что они больше других заслуживают смерти, я бы его, честное слово, стал бы побаиваться. Ведь человеческая жизнь бесценна, и в мире просто не существует достаточной причины для того, чтобы оправдать убийство человека. По-этому я просто убиваю тех, кого захочу. Это хотя бы честнее, чем пытаться найти своей банальной жажде насилия и разрушения какую-то высшую цель и пытаться их оправдать. Нет, справедливость здеь ни при чём. Это скорее оптимизация. Надо было отвлечься. Не стоит ей сейчас думать об этом, это может плохо сказаться на её самообладании. А ведь она не хочет просто убить Виктора, пока тот будет спать. Он не достоин такой безболезненной смерти. Он должен мучится гораздо больше. "Так, не думай об этом. Это может сорвать тебе все планы. Смени тему разговора." - Я читала медицинское заключение о своей смерти. Не знаю, почему Виктор хранит его у себя, но меня интересует другое. Зачем ты забрал моё сердце? - Я его съел, - очевидно, тема разговора была выбранна неправильно, поскольку та правда, которую Вудз равнодушно сообщил Кэрролл, вовсе не сделала её спокойнее. - Запёк в духовке со специями и овощами и устроил себе романтичный ужин под бутылочку красного сухого вина и бессмертные композиции Вивальди. Было вкусно. Правда, твоё сердце мне показалось слегка чёрствым. Может, я просто не очень хороший повар? Как думаешь? Кэрролл стала темнее тучи. Она почему-то начала сомневаться по поводу того, что ей вообще удасться дожить до прихода Виктора, поскольку одному Дьяволу только известно, каким всё же неимоверным терпением обладала эта девушка, что после этих слов Джека просто не сорвалась с места и не набросилась на него с бутылкой, игнорируя тот факт, что он, вероятно, успел бы её зарезать раньше, чем она успела бы разбить её о его больную голову. Оставалось лишь глубоко дышать, надеясь, что это поможет хоть как-то взять себя в руки. - Ты, вероятно, хочешь меня сейчас убить, - с улыбкой константировал факт сидящий напротив неё маньяк, будто подначаливая ту к необдуманной попытке атаки. - Можешь попытать счастье. Я с удовольствием распротрошу тебя во второй раз. Но только, думаю, на этот раз ты сдохнешь наверняка. Но Мэри, которая, как ей уже стала казаться, не выдержит подобного психологического натиска и всё же позволит переполняющим её изнутри эмоциям выплеснуться наружу, неожиданно нашла в себе силы противостоять этому соблазну, словно у неё где-то в голове открылся запасной резерв с неиспользованными запасами умиротворённости и терпения. Сейчас она как никогда напоминала Виктора, который так же, как и она в данную минуту, если чувствовал, что вот-вот потеряет самообладание, или же покажет то, что не хотел выставлять на всеобщее обозрение, будто бы выставлял перед собой огромный непробиваемый щит, состоящий целиком из силы воли, при помощи которого укрывался от воздействия на него внешней обстановки. И найдя в себе этот самый "щит", Кэрролл, чувствуя себя под ним к собственному изумлению так же легко и непринуждённо, будто под солнцезащитным зонтом на пляже, обдала сидящего напротив неё Энтони холодным, насмехающимся взглядом и ехидно, но в то же время как-то безучастно усмехнулась. В который раз уронив своё достоинство перед этим человеком, она сделала вид, что это не её. Её поведение того удивило - удивление на какой-то миг проскользнуло в его глазах. Ещё полминуты назад ему казалось, что он почти довёл её до точки срыва, из-за чего ему уж точно придётся её убить, не дожидаясь Виктора, и чего он в тайне желал, и вдруг такое равнодушие... Энтони почувствовал разочарование. А Кэрролл тем временем мысленно переваривала сказанное им. Но не ту часть, где он рассказывал, куда дел её сердце и даже не ту, в которой упоминал, что именно Виктор надоумил его убивать проституток, а то, что он сказал о справедливости и о своём отношении к причинам для убийств. Мэри даже не знала, что конкретно она чувствовала по поводу услышанного - забавляло ли её это, или каким-то образом смутило? С одной стороны было смешно услышать от серийного убийцы слова "нет ценности человеческой жизни", с другой стороны её удивляло то, что при всей своей очевидной неадекватности, этот человек прекрасно осознавал, что делал что-то ужасное, ужасное настолько, что его поступки ничто не могло бы оправдать. Наверное, впервые благодаря этой реплике Кэрролл начала воспринимать Энтони не просто как бешенного зверя, как безумца, а как человека. Ведь, в сущности, что представляла собой личность Джека-Потрошителя, помимо банальных, резко бросающихся в глаза фактов о его психической нестабильности, если вам бы удалось вот так спокойно и доверительно поговорить с ним с глазу на глаз, как это сейчас делала Мэри? Типичный выкидышь современного общества. Этот человек был страшен в первую очередь потому, что он всегда говорил и поступал так, как от него того ожидали, при этом не вкладывая в свои действия ничего личного, из-за чего он был как никто другой непредсказуем. Энтони очень шёл к своему галстуку, к своей машине, к своей работе и к своей роли семьянина. Он идеально вписывался в общую комплекцию социума, будучи примером успешного, авторитетного, отственного, добропорядного и счастливого гражданина Великой Британии, а в свободное от этой роли время ходил резать шлюх... - А как твоя супруга относится к тому, что ты шатаешься по ночам в свой выходный незнамо где? - немного приподнявшись на носочках пальцев, принялась с тихим скрипом раскачиваться на стуле Кэрролл, опустошив свою неприятно подостывшую бутылку пива уже наполовину. - По легенде, я сейчас гуляю с Виктором. Думаю, когда он всё же вернётся домой и включится в тему, то согласится с тем, что так оно и было. - Значит, она не в курсе, что у него ночная смена... - Моя жена мне доверяет. - И зря, - утвердительно кивнула головой Мэри. - Любишь её? - Хах, а это тут при чём? - ведь вид доктора Вудза говорил о том, что если вопрос его собеседницы и не насторожил его, то определённо ему не понравился. - Не пойми меня не правильно, - прохватив фишку, с оправданием в голосе произнесла Мэри. - Я это спросила не для того, чтобы тебя как-то подначалить, или же припугнуть. Ничего подобного. Просто будничный интерес, безо всякого скрытого предпослания и потаённого смысла. - Конечно, люблю, - с неохотой и без особого желания всё же ответил Энтони, тем не менее ощущая какую-то неприятную и не характерную для него скованность при этом вопросе; его просто удивил тот факт, что Кэрролл, которая не за столь продолжительную историю их знакомства почти ни разу кроме самого первого их диалога в госпитале св. Михаила не затрагивала личностные и бессмысленные темы для обсуждения, неожиданно заговорила с ним о вполне повседневных, пусть и несколько интимных вещах. - Значит, нет, - словно для себя произнесла это девушка. - У тебя со слухом худо? - ухмыльнулся её умозаключению Джек. - Нет, я тебя прекрасно расслышала и поняла, - с безрассудной лёгкостью отпарировала та, перестав раскачиваться на стуле и вновь потянувшись к бутылке. - Просто ты бы мог вкладывать в свои слова побольше смысла и чувств, если хочешь и дальше поддерживать вид счастливого семейного человека. Ведь, задай тебе этот вопрос кто-то другой, сразу понял бы, что что-то не так. Ты ответил на этот вопрос таким образом, будто я спрашивала тебя не о твоих чувствах к супруге, а что-то вроде "Скажи-ка, Энтони, а дважды два - это ведь четыре?". Ты говорил вовсе не от души, а будто ответ на этот вопрос был заранее заготовлен и никакие другие варианты в принципе не могли бы рассматриваться. - Решила мне сеанс психоанализа устроить, или это тебя так с одной бутылки унесло? - словно обменявшись ролями, теперь доктор Вудз испытывал своё терпение, в то время, как Мэри всеми возможными способами как будто старалась усложнить ему задачу. - Хм, нет. Это же пиво, в конце-концов, а не водка. К тому же повседневная жизнь человека со всеми его занятиями от хобби вплоть до работы, или семьи, в сущности, не отличается от алкоголя и преследует ту же цель: отвлечься, забыться, а главное, спрятаться от самого себя. По-моему, в отношении тебя этот факт имеет даже некую, особую значимость. - Чёрт, а я и не думал, что ждать прихода Виктора будет так трудно, - как бы вскользь и без задней мысли заметил Потрошитель, тем самым давая понять, что его оппонентка начинает его порядком раздражать. - Я тебе предлагала позвонить ему на работу и попросить отпроситься пораньше и перевесить свои обязанности на кого-нибудь ещё, - пожала плечами Кэрролл, настроение которой так же, как и её собеседника, металось как шлюха из крайности в крайность; она и сама не понимала, как ей за столь непродолжительное время в компании Джека удалось успеть сменить страх на ярость, ярость на ненависть, ненависть на ехидство, а ехидство на равнодушие (впрочем, как подозревала сама Мэри, и то на долго на месте не задержится). - Моя очередь задавать вопросы, - тем временем проигнорироав предложение девушки, как и она в своё время, постарался изменить тему разговора Энтони с целью избавиться от раздражения. - Валяй, - очередной глоток выдыхающегося пива. - Ты помнишь что-нибудь о том времени, когда тебя не было на свете? - однако такого она не ожидала. - Имеешь в виду, если я была в сознании в том периоде, когда ты меня убил, а Виктор пока ещё не вернул к жизни? - уточнила Кэрролл, а завидев едва заметный кивок со стороны Вудза, сказала, - Нет. С теологической точки зрения я не представляю собой никакого интереса и не распоряжаюсь информацией, по которой грезит добрая половина человечества. Конечно, все существующие религии строятся на пустой и ничем не обоснованной догадке о существовании некой высшей силы, что вполне понятно, поскольку так же не существует стопроцентых фактов, способные полностью опровернуть эти догадки. Поэтому считается, что правду мы узнаем, лишь умерев. И я, как человек, перенёсший в прямом смысле самую настоящую, а ни какую-то там клиническую смерть, могу сказать только то, что не помню ничего из того отрезка времени, пока была мертва. Вполне возможно, что если кому-то удаётся вернуться к жизни и как-либо выкарабкаться из беспросветной бездны её существования под названием "гибель", у него стираются все воспоминания о том, что он мог бы увидеть по ту сторону границы между осознанным существованием и бессознательной пустотой небытия. И я ничего не помню. А если и помню, то только то, как свет померк перед моими глазами и тело как будто перестало пренадлежать мне, лишившись всякой способности что-либо чувствовать. Ушла боль, ушёл страх, ушли все запахи, слуховые и оптические раздражители, ушла даже сама чувствительсть кожи. Как будто мне вкололи наркоз. А после этого сразу была агония, вызванная тем, что я заново родилась в новом теле. - Значит ни света в конце туннеля, ни прочей чепухи, о которой любят трепаться буддисты и люди, пережившие клиническую смерть, ты не видела? - Не знаю, что там с этим туннелем; вполне возможно, что это просто иллюзия мозга, который отчаянно пытается продолжать работать, хоть и с помехами, когда смерть уже оказывается близка. Но нет, ничего особенного я не почувствовала и не заметила. Ни ангелов, ни чертей, ни каких-либо силуэтов; не слышала ни голоса, не чувствовала прикосновений. Я просто как будто потонула в матрасе очень мягкой кровати, куда-то провалилась. Что уж говорить о Рае, или об Аде. - Очень жаль, - с фырканьем заявил Потрошитель. - Жаль, что ты не можешь с теми же самыми словами выступить в каком-нибудь телевизионном ток-шоу. Ты бы стала феноменом. Причём не столько из-за того, что смогла вернуться к жизни, сколько из-за того, что ты могла бы рассказать о существовании жизни после смерти, вернее, о несуществовании таковой. - Когда я прежде об этом задумывалась, то у меня складывалось весьма престранное мнение обо всём этом. Я думала, а что, если у Создателя раздвоение личности и он сотворил Ад в бессознании? Что если днём он олицетворение всепрощения и справедливости, а ночью, когда засыпает при помощи снотворного, лишь бы не слышать неустанно адресуемые ему молитвы и прошения, просыпается его второе "я", и он проверяет жалких смертных, заключая с ними договоры по их души, а после отправляя их жариться в Пекло? Возможно ли, что он создал Преисподню, сам того не осознавая? Наверное, всё же нет, - решила я в конечном итоге. И это ещё страшнее. Ведь едва ли на самом деле существовал какой-то падший ангел, который сам, в одиночку, смог создать Ад и неустанно вести борьбу против творца своего. Скорее уж логичнее предположить, что Бог и Дьявол - близнецы, которые, не переставая, соперничают за первенство и господство над миром и человеческими душами. Либо же, что вероятнее, Господь сам и создал Ад, причём осознанно, и в его платяном шкафу рядом с белой накидкой, напоминающей простыню и нимбом весит чёрный кожанный плащ и покоятся у стеночки вилы... - Ха-ха, да, занятно, - посмеялся над ней Энтони. - Меня скорее больше интересует, что же Виктор собирается с тобой делать? Просто, даже если предположить, что он собирался рано, или поздно открыть твоё существование миру и рассказать о своих успехах в эксперементальной медицине, то теперь это навряд ли возможно. Он ведь не сможет показать тебя людям после того, как всем ты уже и так известна, как Кровавая Мэри - очередной ужас Лондона, час от часу не легче и тому подобное. По идеи, лично я не вижу в сложившейся ситуации выхода лучше, чем просто тебя убить и совершить очередную попытку по созданию более адекватного зомби. Не понимаю, о чём Виктор вообще думает... - Зомби, - безчувственно усмехнулась Мэри, словно пробуя это слово на вкус, хотя сама прежде не раз, думая о своём прискорбном состоянии, использовала именно этот термин, просто лишь до сих пор не произнося его вслух. - Спасибо тебе. - Ну, в этом вся прелесть наших с тобой взаимоотношений, - распологающе улыбнулся ей Джек. - Ведь только враги говорят друг другу правду. Друзья и возлюбленные, запутавшись в паутине взаимного долга, врут бесконечно. - Враги, - опять эхом отозвалась Кэрролл. Нет, понятное дело, никем кроме как врагом она Энтони не считала. Просто от него это прозвучало как-то странно... Наверное, потому что до сих пор Мэри не чувствовала, чтобы от него в её сторону исходили отчётливые волны неприязни и ненависти, которые она сама, казалось бы, распространила на несколько ближайших кварталов. И это её почти обижало, ведь несчастнее неразделенной любви может быть только безответная ненависть. Хотя, с другой стороны у Вудза не было никаких обоснованных причин держать её за врага. Ведь это он её убил. А Мэри, даже при всех своих возможностях, ни разу за прошедшие полгода не пыталась как-либо отравить ему существование, отомстив за пережитую ею боль. Да, она заявила о себе, позвонив ему домой, и может как-то разок задела их при их сегодняшнем ночном разговоре, но этого всё-равно было не достаточно, чтобы её именно ненавидеть. Да и убить во второй раз Вудз её мог хотеть только лишь для того, чтобы было больше уверенности в том, что она никак не усложнит ему жизнь. Иного повода просто не было. О ненависти с его стороны и речи быть не могло. Именно как раз поэтому было странно слышать от него слово "враги". Он определённо не вкладывал в него никаких особых чувств. И, что тут греха таить, Мэри задумала это использовать ещё тогда, когда только решила ему позвонить. Ночь была долгой. Болтать около восьми часов перез передышки ни у Кэрролл, которая никогда, сколько себя помнила, ни с кем не вступала в длительные дисскусии, ни у Энтони, которому это попросту было не интересно, не было ни малейшего желания. А потому, пообщавшись между собой ещё какое-то время, словно Мэри вовсе не была заложницей Вудза, для которой эта ночь могла стать последней ночью в её уже второй по счёту жизни, оба, не сговариваясь, замолчали, и потом вплоть до утра просидели в полнейшей тишине. Причём, не смотря на то, что с уходом раздражения и долгожданным возвращением хладного рассудка, девушка больше не планировала зарезать своего убийцу, она всё же не могла не отметить про себя тот факт, что на протяжении всех этих долгих часов доктор так ни разу и не потерял бдительности, выпустив нож хоть на минуту из рук. Наверное, не последнюю роль в этом сыграл его профессионализм выдающегося хирурга. В общем, вернувшийся на рассвете и от всей души искренне желающий встречи лишь с кроватью у себя в комнате, Виктор никак не ожидал такой подставы. Как правило, после ночной смены в госпитале он, приходя, продвигался по особняку безмолвным призраком и, падая поленом на постель прямо в том, в чём пришёл (пусть это была даже перемазанная в крови медицинская спецодежда), тут же засыпал. Поэтому, пройдя на минуту на кухню, чтобы выпить перед сном по привычке, которая выработалась у него с годами, стакан молока, и увидев поджидающую его там диллегацию, Франкенштейн вовсе не почувствовал сметения, удивления, опасения и прочьего наподобие того, а лишь, будочи никогда не склонным к выражению своих эмоций при помощи нецензурного лексикона, протяжно и почти с капризным разочарованием про себя подумал: "Бляяяяяять. Поспал, короче." - А вот и наш современный Прометей, - с небывалой энергичностью для бессонной и к тому же бездельной ночи константировал доктор Вудз. - Ладно, должно полагать, ты уже в курсе всего, так что давай побыстрее с этим покончим, а то мне через пару часов обратно в больницу надо, а я ещё надеюсь хоть немного вздремнуть, - махнув рукой на все прелюдии и не имея сейчас ни малейшего желания выяснять отношения с другом, чьё доверие к нему и безо всяких объяснений было очевидно, как днём с огнём, хорошенько подорванно, сразу перешёл к делу Франкенштейн. - Хорошо, - неожиданно беззлобно отнёсся Энтони к поведению того, не смотря на то, что ожидал услышать хоть какие-то оправдания и, вытянув руку с кухонным ножом в сторону Виктора, перевернул его так, что теперь в руке у него было лезвие, а рукоятку он протягивал "Прометею". - Что это? - обратив внимание на холодное оружие и краем глаза на то, как вся напряглась Мэри, спросил Виктор. - Да чтож вы все ущербные такие. У тебя проблемы со зрением, у неё - со слухом, - разглагольствовал доктор Вудз. - Нож, это Виктор. Виктор, это нож. А теперь, раз уж вы познакомились, ты, будь добр, возьми его и сам исправь свой косяк, если хочешь, чтобы всё побыстрее закончилось. - Энтони, - всё ещё держа под вектором зрения вжавшуюся в стул и готовую в любой момент выкинуть отчаянную выходку на спасение Кэрролл, почти успокаивающе, будто говорил с конечнным психом (хотя, это, по сути, было не далеко от правды), произнёс Франкенштейн имя друга. - Если ты не знаю сколько часов сидел и ждал меня здесь лишь для того, чтобы я лично уничтожил своё творение, то ты просто зря потерял время, так как я этого делать не собираюсь и, если тебе самому так не имётся, то стоило бы прирезать её до моего прихода. Чувствуя наростающее напряжение между этими двумя, Кэрролл, стараясь не провоцировать Вудза, медленно, но тем не менее уверенно сползла со стула и, сделав несколько шагов назад, держа того в поле зрения, подошла к Виктору, который никак на это не отреагировал. Впрочем, если бы Джек того хотел, то мог остановить бы её, хотя и просто прикрикнуть на девушку было достаточно, чтобы она осталась сидеть на своём месте, но он не предпринял для того никаких попыток. В конце концов, его сейчас не столько беспокоила она сама, сколько поведение его давнего друга. - Даже так? - недобро ухмыльнувшись, протянул Потрошитель, наконец, впервые отложив нож на стол, очевидно не опасаясь, что Мэри может за ним ринуться. - Ты меня разочаровал, Виктор. Я думал, мы друзья. - Так оно и есть, - непроницаемым тоном согласился Франкенштейн. - Тогда почему за всё это время, хоть мы с тобой встречались почти каждый день, причём не только на работе, ты ни разу мне о ней не сказал? Чёрт возьми, да ты же просто врал мне, нагло врал мне в лицо. Ты приходил ко мне домой, где моя семья каждый раз принимала тебя, как родного человека, и врал. Ты знаешь обо мне всё, и я всегда полагал, что кому, как ни тебе, могу рассказать о том, что думаю, что чувствую и что делаю, могу с тобой поделиться обо всём, а сам держал от меня секреты. Разве друзья так поступают? - Я не знал, как ты отреагируешь, хоть и склонялся к тому, что ты захочешь, чтобы я её убил. - Правильно, - кивнул Вудз. - А как по твоему ещё я мог отреагировать? Похвалить тебя за сообразительность, что из всех людей ты решил вернуть к жизни одну из моих жертв, которая вполне могла бы явиться ко мне домой и убить тех, кого я люблю? Откуда вообще в твоей голове взялась идея о том, чтобы воскресить именно эту девку? Или тебе надоела твоя размерная, спокойная жизнь и захотелось немного адреналина? - У меня всё под контролем. - А судя по тому, что говорят в новостях, нет. Или у тебя "иметь всё под контролем" означает допускать убийства людей от руки твоего так званого "творения"? Ты хотел создать чудовище, Виктор? - Нет, но это всё ляжет под мою ответственность. Я бы ни за что не допустил, чтобы она хоть как-то тебе навредила. - А, то есть ты предполагал, что она может начать убивать? - с весёлой улыбкой, совсем не отвечающей его настроению, спросил Вудз. - Хорошо, допустим, что так. Хоть я ни припомню прежде за тобой такой безалаберности. - Нет, я этого не ожидал. Может, я и был готов к неадекватному поведению, но ни к этому. - Тогда почему ты так уверен в том, что она не попытается мне навредить? Ты перечишь своим же словам, Виктор, - улыбка пропала с лица Потрошителя. - Ладно, я больше не хочу мусолить эту тему. Вижу, что толка от этого нет никакого. Ты сам сделал свой выбор. Значит, ты собираешься оставить всё, как есть, - заключил Энтони; открывающаяся перед ним картина смешила и озадачивала его одновременно, и он пытался понять, какого же всё-таки рода влияния оказывала на Франкенштейна эта девчонка. В конечном итоге, Вудз остановился на варианте неопытности общения того с женщинами. Ведь за всё то время, что доктор знался с этим человеком, ему всего лишь дважды доводилось видеть того в обществе так званого прекрасного пола. А потому, поначалу, когда за первый год знакомства с Виктором Энтони был прямым свидетелем фактического равнодушия первого к женщинам, он даже какое-то время подумывал, что Франкенштейна они попусту не интересуют, хоть и не решался спросить друга о его сексуальных предпочтениях напрямую. Но со временем тому всё же удалось развеять неприятные предположения Вудза, из-за чего тот понял, что его коллега попусту относился к тому узкому кругу ценителей, которые предпочитают не заводить необременительных и безцельных связей, считая это ниже своего достоинства и что на это не стоит тратить своё драгоценное время. Но именно поэтому многие из таких вот кадров совершенно не разбираются в женской психологии и бывают по-глупому влюбчивы и наивны. Энтони же, который в этом плане был намного проще и считал, что не имеет смысла противиться плотским желаниям только из-за их однотипности и безпреоритетности, прекрасно знал, что мужчине для власти нужно преуспевать во многих аспектах жизни, в то время, как женщине достаточно просто уметь имитировать оргазм и слёзы. - Да, - коротко ответил Виктор, как бы незвначай вытянут левую руку перед Мэри и заставив её тем самым отойти немного подальше, ему за спину, когда Вудз поднялся со стула и взял со стола нож. Однако Энтони лишь подошёл к кухонной тумбе и вложил столовый предмет обратно в подставку для ножей, на его место. - В таком случае, напрашивается на мысль предположение того, что ты поощряешь её хирургическое практиканство таким вот способом. Впрочем, меня это не касается. Решил пригреть змею на шее - твой выбор. Только ты тогда уж не сильно удивляйся тому, когда она тебя укусит, - и на этой весёлой ноте он направился к выходу, напоследок одарив Мэри очередной оценивающей улыбкой. - А ты молодец. Быстро ориентируешься в ситуации. До встречи, франкенштейновский монстр. Когда же он ушёл, и где-то в глубине дома хлопнула входная дверь, Кэрролл обошла Франкенштейна и проследила за тем, как тот с тяжёлым вздохом приложил ладони к лицу. - Виктор.., - она не успела ничего толком сказать, лишь приоткрыв рот и произнеся его имя, как отшатнулась и замолка от нежданной пощёчины. Приложив ладонь к опухшей и раскрасневшейся от удара щеке, игнорируя щипающуюю, кровоточащую ранку на нижней губе, которую она сама же прикусила во время получения, к слову сказать, довольно увесистой оплеухе, Мэри лишь поражённо и с неподдельным удивлением взглянула на Викотра. В изумлении от произошедшего она даже даже не почувствовала боли, - лишь то, как потеплела её кожа на лице от прихлынувшей крови. Во взгляде её не было ни толики злости, или враждебности. Лишь простодушное обомление, не нуждающееся ни в каких объяснениях. Ведь её опекун прежде ни то, чтобы ни разу на неё руки не поднял, даже голос никогда не повышал. И тут вдруг такое... - Виктор.., - уже тихо и расстерянно повторила она его имя. - О чём ты только думала?! - последовал требовательный вопрос, впервые за полгода, что она жила с ним, утратившего профессиональное хладнокровие доктора. - Ты хоть понимаешь, что он мог тебя убить?! Я не для того потратил на тебя столько времени, чтобы тебя вновь, по твоей же глупости, порвали на британский флаг! - Ну прости, - только и смогла произнести всё ещё находящаяся под впечатлением девушка. - И ты меня, - постепенно успокоившись, скзал он. - Не стоило мне тебя бить. Мэри стояла на открытой веранде франкенштейновского особняка, закутавшись в плед, совсем как в студенческие годы во времена бессонных ночей за учебниками по медицине, курила сигарету, дрожа от утреннего тумана, и наблюдала, как по улицам проплывыет подобно тихому, стеснительному призраку, прозрачная дымка ранней мглы. В пригороде стояла абсолютная тишина, что наталкивало Кэрролл на мысль о том, что вставать спозаранку и идти на работу, либо же возвращаться с ночной смены ближе к утру в этом престижном районе является лишь привилегией её сожителя, в то время, как остальной, возвышенный социум не утруждает себя вести обыкновенную, полную забот и тревог жизнь простых смертных. Виктору, кстати говоря, так и не было суждено уснуть этим утром, поскольку как только страсти в его доме слегка поутихли и вроде бы появилась возможность отправиться на боковую, ему позвонил брат из Германии, который так же по нужде привык вставать вместе с жаворонками. За те полгода, что Мэри прожила в его доме, она уже успела заметить систему, что старший сын из семьи Франкенштейнов звонит младшему всегда в начале месяца, а средний - в конце. Излишней сентиментальности, заключающейся в частых встречах по выходным и отпускам, поездкам в гости друг к другу и регулярным звонкам среди этой четы не наблюдалось. Всё было ладно и размерно, как в механических часах. Хотя, о хладности в отношениях братьев Мэри так же не решилась бы утверждать, банально время от времени подслушивая и подглядывая за Виктором, когда тот общается со старшими и замечая, как озаряется лицо доктора и непринуждённо и весело, время от времени прерываясь на смех, звучит его речь. Не смотря на то, что родиной опекуна Кэрролл является Швейцария, Виктор был в высшем смысле понятия слова "англичан", характеризующего его нрав, как сдержанный, вежливо-отстранённый и не склонный к излишним проявлениям яростых эмоций радости, или же наоборот печали и злости. Посмотришь на этого человека, и сразу представляются весы, находящиеся в идеальном равновесии, где все чувства и черты характера находятся в абсолютной гармоии друг с другом, что отнюдь не делает его более приятной и тёплой личностью, а скорее уж овевает окружающих какой-то колкой изморосью. По сравнению со своими братьями, да и в общем с родом Франкенштейнов, Виктор казался Мэри настоящей белой вороной. Дело в том, что его семья вплоть от самых своих корней занималась финансами, инвистициями и экономикой. Так и сложилось, что всякий раз в каждом следующем поколении старший сын рода Франкенштейнов перенимал на себя обязанности и управлял бизнессом, пренадлежащим его отцу, в то время, как остальные, имеющие, тем не менее, свой пакет акций в этом деле, могли посветить себя чему-то другому. Но как бы там ни было, все остальные дети, как правило, так же предпочитали работать с цифрами, хоть то и не было их прямым обязательством. Поэтому, к примеру, в то время, как Уильям - старший сын семьи Франкенштейнов унаследовал банковское дело своего отца Альфонса, средний сын - Эрнест (с котором сейчас как раз и общался Виктор) открыл свою страховую компанию. И только младший, насколько стало известно Мэри благодаря добытой из интернета информации, единственный не только в этом поколении, но и во всём роде решил посветить себя медицине. Всех троих братьев жизнь разбросала по свету так, что Уил большую часть времени обитался в Нью-Йорке, где был один из самых больших филиалов франкештейновских банков, Эр осел в Берлине, решив, что там благодатная почва для возведения страхового бизнесса, а Виктора каким-то боком занесло в Лондон, хотя по уровню качества здешней медицины Англия уступала Германии, куда ему, по идеи, имея на то все возможности, стоило бы поехать. Но здесь, как и во всех крупных городах Европы, у его семьи помимо банковного филиала имелся родовой особняк, так что в принципе прероготива жизни в Великобритании не была такой уж плохой. Кэрролл, которая хоть и была когда-то так же дочерью преуспевающего бизнесмена, но большую часть жизни прожила в нищете, всегда до дрожи интересовало, сколько же денег у её опекуна, если он их почти ни на что не тратит, имея уже как базу для проживания в Лондоне и дом, и машину. Не смотря на то, что дни её отчаянной нужды в финансах были за спиной, с ней осталась её жадность и склонность к постоянной экономии. Она уже и не помнила те времена, когда могла высоко задрать свой детский носик и капризничать по любому поводу перед родителями, которые ни в чём её не ограничивали, исполняя все её желания. Впрочем, в детстве она не была такой уж капризной, хоть и могла себе это позволить. Тогда она, как и большинство детей, которые ещё пока не задумывались о деньгах, интересовалась простыми, недорогими вещами и развлечениями и требовала малого для того, чтобы быть счастливой. А когда пришла пора осознавания того, что в жизни человека немаловажную роль занимает его финансовое состояние, она поздно поняла, что те дни, когда ей без подсчитывания денег можно было позволить себе, что душе угодно, прошли. И тогда же, став полной противоположностью себе в детстве, она начала хотеть многого, но могла претендовать лишь на малое. Закончив телефонный разговор, Виктор вышел на веранду следом за Мэри. - Тебе не надоело курить? - обратив внимание на её слегка согнутую в спине, по-детски хрупкую фигуру, спросил он. Не смотря на то, что занимаясь воскрешением девушки, Франкенштейн осознанно старался придать ей по мере возможностей как можно более симпатичный вид, зная, что для женщины это будет играть куда большую роль, чем для мужчины, он всё же с сожалением время от времени сравнивал нынешнюю Кэрролл с той, какой она была в прошлой жизни. Облик Мэри, которую он удивил в кабинете Вудза в тот первый и последний раз, казался ему неизменно привлекательнее, и не смотря на то, сколько времени прошло с того дня, Виктор помнил его отчётливо, вовсе не стараясь как-то мысленно приукрасить, что бывает с людьми, ностальгически вспоминающими какие-то определённые моменты и дни из прошлого. - Нет, - увидев в вопросе опекуна не столько любопытства и осуждения, сколько подконтекстного посыла, она протянула ему пачку. - Будешь? Виктор молча принял упаковку и закурил одну сигарету. В отличии от тех людей, которых этакий солдатский завтрак из мощной дозы никотина на пополам с кофе ставит на ноги, Франкенштейн, куря с позаранку, начинал ещё больше хотеть спать. Но это утро было особенным, и его предварительно взбодрила недавняя сцена на кухне с участием Мэри и Энтони. - У тебя самолёт послезавтра в 10 утра, - не обменявшись с Кэрролл и взглядом, так же, как и она, стал смотреть на улицы Виктор, будто бы вместо неменяющегося скучного пейзажа обнаружил там гастралирующий цирк Шипито. - Ух ты, оперативно работаешь. Я думала, такие вещи, как поддельные документы, так быстро не делаются. - Это так. Но только не в том случае, когда доплачиваешь за срочность исполнения заказа. - Так хочешь от меня избавиться? - Дело не в том, чего я хочу. А в том, что надо делать для того, чтобы мне потом и впрямь не пришлось от тебя избавиться из личностных соображений. Тебе сейчас опасно оставаться в Лондоне. Во-первых, Энтони-то я никак контролировать не смогу, если он решит ещё раз навестить тебя в моё отсутствие и закончить начатое, и, во-вторых, расследование, которое затеяло полиция по поводу твоих выходок, уже довольно скоро приведёт их ко мне. И мне к тому времени надо быть готовым. Придётся расчистить подвал, не говоря уже о том, что тебя они точно не должны видеть. - С чего ты взял? - очевидно удивлённая предположениями Виктора, которые от него звучали настолько убедительно, словно он этого уже основательно ждал, спросила Кэрролл. - Если над Льюисом поработают специалисты, а они обязательно поработают, поскольку с того дня, как тебя убил Энтони, убийства подобной жестокости ещё не было в Лондоне, то выявят, что для операции над ним использовался скальпель с лазерной или диамантовой заточкой. А такие инструменты очень дорогие, и имеются далеко не во всех больницах, что уж говорить о том, что кампании, которые их делают, ведут систематический и чёткий "дневничок" с записями данных о том, кто, когда и для каких целий покупал у них их продукцию. Поэтому следствие вскоре приведёт полицию ко мне на работу, где они потребуют список всех хирургов, у которых имелся доступ к использованию таких скальпелей. А у нас это только я и Вудз. То есть, для него это будет как бы лишняя причина тебя ненавидеть, - подытожил Франкенштейн. - Как же я об этом не подумала.., - опустив взгляд себе под ноги, словно для себя произнесла Мэри. - Да ты, видимо, вообще не думала, когда убила того парня, а потом ещё и явилась к Льюису прямо домой, - беззлобно, но всё же с некой издёвкой произнёс Виктор, после чего сбавил обороты и более спокойно и равнодушно продолжил. - Неважно. Бывало и хуже. Главное, что когда они приедут ко мне, тебя тут уже не будет, а за год копания, который им предстоит, тебя начнут постепенно забывать. - Значит, надо будет взять обычный скальпель, когда я пойду к Лидделл.., - принялась рассуждать Кэрролл. - Либо же подкраулить её по дороге домой. Хотя, вряд ли такой шанс мне предоставиться. Как домохозяйка, Алиса редко когда выходит в свет, тем более по вечерам, или ночью... - Ты издеваешься? - на выдохе, почти обречённо спросил Виктор. - Я же тебя предупредила, что собираюсь это сделать. А с учётом того, как мало времени у меня осталось, мне стоит заняться этим уже сегодня ночью, поскольку завтра предстоит подготовиться к отъезду. - Только не говори, что сделала себе смыслом жизни уничтожение преступности путём линчевания. - Нет, это личное. Ты же сам мне сказал, что глупо утаивать перед собой и вуалировать в обложку высшего предназначения банальную жажду кропролития. К тому же, моя жизнь отымела смысл, когда твой дружок нарезал меня в карпаччо. Ты, конечно, можешь меня остановить, но тогда придётся применить грубую силу. А кто-то не так давно пообещал больше не распускать руки. Какой же ты будешь после этого джентельмен, если нарушишь своё слово? Ты и сам понимаешь, что меня теперь ничто не остановит. Разве-что пуля в голову. Но, как я поняла, ты не собираешься меня убивать. А значит, вопрос в другом. Будешь ли ты и дальше лгать ради меня? - Мэри, - он произнёс имя с усмешкой, чем привлёк её внимание, и они, наконец, встретились взглядами. - Я начал лгать ради тебя ещё полгода назад. Мэри стояла напротив дома Алисы Лидделл и с лукавой, дьявольской улыбкой на губах, словно ей одной был известен тайный секрет мироздания, зная который было забавно наблюдать за бесполезными попытками человечества, копошащегося на одном месте в сфере поисков Секрета, открытие которого дало бы им все те ответы, которые они ищут испокон веков: что такое "жизнь", кто такой "Бог", есть ли он на самом деле, и что является целью человеческого существования. В тени под размашистом деревом, куда не доставал свет фонарей, время от времени загорался огонёк её сигареты, челюсти почему-то сводило от нетерпения, и девушка то и дело двигала ими, цокая зубами, будто что-то жевала, а пальцы её левой руки нервно теребили лямку ранца, висящего у неё на спине. В ночи белые, словно кукольные дома, рассыпанные по улицам очередного пригорода, стояли, словно вырисованные пастелью. И Алиса Лидделл жила в одном из таких же презентабельных и аккуратных родовых особняков, в котором жил и сдох от рук неожиданно постучащейся к нему в дверь, стеснительной и миловидной смерти, её любовник и соучастник в растлении и умервщлении малолетних детей. У Кэрролл не было прямых доказательств последнего, но что-то ей подсказывало, что те неподдельные эмоции, то переживание, которые высказал Льюис в своём надломленном, повышенном тоне голоса, когда она упоминала девочку, ставшую музой для написания его известных сказок, было неспроста. Когда она сказала, что после того, как расправится с ним, навестит Алису, глаза его округлись от страха и ярости, адреналин пуще прежнего принялся разносить кровь по его трепещамся под кожей жилам, чего она не заметила у него даже после того, как на его глазах воткнула его супруге нож в спину. Можно кого-угодно одурачить слащавыми речами и неискренними улыбками, но реакцию своего организма контролировать уже сложнее, ибо то стоит гораздо больших усилий и определённого рода способностей силы воли. Алиса Лидделл... Золотая девочка. У неё было всё то, чего в своё время была лишена Мэри. Она могла стать кем-угодно, но как то часто бывает, построению светлого будущего помешал человеческий фактор. Впрочем, не будь Кэрролл сейчас настолько охвачена предвкушением престоящей ей кровавой ночи, она обязательно вернулась бы к мысли, как её бесит Виктор. Этот святой человек с комплексом Бога, который в попытках выглядеть ответственнее и добродушнее, чем он есть на самом деле, становился ещё большим моральным уродом, каким его считала Мэри. А раздражение поведением Франкенштейна на сей раз у неё было обоснованно тем фактом, что тот отказался присоединиться к её скромной компании и весело провести предстоящую ночь. Впрочем, может, она и поспешила, сделав ему это предложение. Может, ему требовалось больше времени, чтобы свернуть с дороги так званой "добродеятели". Мэри всегда придерживалась мнения, что влияние, оказываемое кем-угодно на какого-нибудь человека, ограничивается до определённой точки, пока мышление этого самого человека не меняется в угодное кому-то другому русло. Ну, то есть, она считала, что ей не удасться довести Виктора до греха, но проводить доктора до него ей вполне было под силам. Правда, как теперь оказалось, дорога эта будет несколько длиннее, чем она ожидала. Проверить это ей удалось ещё сегодняшним утром после разговора с Франкенштейном на веранде его дома, когда за заявлением того, что он уже давно лжёт ради неё, а значит, готов и дальше её прикрывать, хоть его мотивы и не были ей понятны, ведь она прежде не так уж особо и старалась завоевать его симпатию и снисходительность, Мэри предложила тому логичный, по её мнению, план действий, став сооучастником в убийстве Алисы Лидделл. Вернее, как соучастником в убийстве, - любовницу Льюиса девушка твёрдо решила убить сама, а доктору предложила сделать с ней то же самое, что он когда-то сотворил с самой Мэри, вернуть ту к жизни. Но при особых условиях. Кэрролл ещё в студенческие годы подумывала из-за время от времени наваливающегося на неё груза одиночества завести домашнее животное, но хозяива её квартиры были строго против этого. Поэтому Мэри предложила Виктору после убийства Лидделл ампутировать той голову и все четыре конечности, после чего купить где-нибудь на ферме свинью или верпя и, пришив недостающие части к телу трупа, оживить её. Она не была уверена, что это сработает, поскольку многое что в дейтельности Франкенштейна оставалось для неё под большим знаком вопроса, но, теоритически, как она поняла, если у существа присутствуют все внутренние органы, в особенности сердце и мозг, то из этого впоплне могло бы что-то, да выйти. А ей, воодушевлённой своей параноидальной идеей, уж больно интересно было бы посмотреть на существо с корпусом женского тела, свинной головой и свинными ножками, которое, хрюкая, визжа и всё время падая на пол, не в состоянии вынести вес собственного тела, с тупым, сумасшедшим взглядом в ужасе смотрело бы на неё, загибающуюся от злорадного смеха. Тварь можно было бы потом куда-нибудь перевести, потому как оставлять её в доме Франкештейна было опасно, и время от времени навещать и подкармливать, как самое настоящее домашнее животное, о котором столько лет грезилось девушке. Но "Бог" решил, что так негоже делать, и потому Кэрролл, скрипя зубами, пришлось отказаться от столь будоражащей её сознание идеи. "Бог", честно говоря, охренел, когда это услышал, потому как до сих пор о всей той ненависти к миру и умопомешательстве, которые усердно скрывала Мэри, ему приходилось только догадываться. И потому "Бог" заявил, что никогда и не подумывал использовать своё открытие, которое могло бы стать девятом чудом света и над которым он работал лишь исходя из светлых побуждений, для чего-то столь низменного и бесчеловечного. "Ага, как же," - думалось тогда Кэрролл, - "Если ты такой добрый малый, то на кой чёрт ты до сих пор не сдал ни меня, ни своего дружка-психопата полиции, а наоборот, активно помогаешь нам удовлетворять свои, исходящие из твоей же логики, бесчеловечные потребности, советуя даже как именно лучше их удовлетворять." Из-за чего конкретно в эту ночь она склонялась на сторону "Дьявола", известного так же, как доктор медицины Энтони Вудз, который хотя бы не был настолько лицемерен, как "Бог". Наверное, на памяти Кэрролл, то был первый и единственный раз, когда чаша её ненависти к этим двум мужчинам перевесела чаша ненависти к Виктору. В любом случае, если бы Мэри верила в судьбу, то с уверенностью заявила бы, что та в эту ночь была к ней благосклонна, ибо обстоятельства сказывались таким образом, что дети семьи Лидделл, как ей удалось узнать, сейчас находились в летнем лагере, а супруг Алисы - в командировке. То есть, по идеи, никого, кроме хозяйки дома и, в крайнем, худшем случае, экономок, или служанок ей повстречать не пришлось бы. Большей мороки доставляло осознание того, что в доме, наверняка, была охранная система, и как бы ей извернуться так, чтобы успеть отключить её перед тем, как кто-то другой успеет позвать на помощь полицию. А Алиса, если она, конечно, не дура, наверняка ждала её прихода. Не конкретно Мэри, а человека, который убил её любовничка. Поскольку факт того, как разделались с мистером Кэрроллом, должен был бы навести её на мысль, что это далеко незаурядный случай будничной ненависти, а именно осознанное наказание математика за его погрехи. И были ли у того грехи больше, чем его маленькое хобби? - И что ты на сей раз надумала учудить? - раздалось неподалеко от стоящей под тенью дерева Мэри. - Хм, а я думала, покажешься ли, или же так и будешь наблюдать со стороны, - Кэрролл выбросила сигарету на дорогу и потушила её подошвой кросовок, после чего обернулась в сторону Вудза. - Что, пришёл доделать начатое? У тебя, вроде бы, только вчера был выходной. От начальства не попадёт за то, что забиваешь на свои профессиональные обязанности? - У меня сегодня нет ночной смены, - ответил ей вышедший на свет доктор. - Странно, я думал, что ты меня не заметила. - Ради Бога, Энтони, - произнесла Мэри и тут же усмехнулась сама себе, поскольку даже в таком простом, далеко не набожном выражении, при слове "Бог" в голове у той неконтролируемо возник образ её опекуна. - Конечно, когда я обнаружила тебе вчерашней ночью в доме у Виктора, тебе удалось произвести на меня эффект неожиданности, но, прожив какое-то время под одной крышей подле Франкенштейна, который имеет привычку ходить так, словно продвигается по минному полю, и всякий раз возникает рядом, будто вылез из-под земли, до меня теперь трудно подкрасться незамеченным. Навык, понимаешь ли, выработался. - Хах, - насмехался над нею доктор. - Так что? - вновь перешла Кэрролл к интересующей её теме. - Попытаешься меня опять выпотрошить? Если да, то придумай что-нибудь новенькое. А то уже как-то не интересно будет, если станешь повторяться. - Нет. Я не собираюсь тебя убивать, - неожиданно сменил позицию Вудз. - Судя по тому, что я увидел прошлой ночью, мне теперь чисто интересно понаблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Занимательно, насколько далеко пойдут твои взаимоотношения с Виктором. Бедняга и не представляет, с кем связался. А я... Я всегда был уверен в том, что женщина - корень всех зол. Это и на истории уже давно доказано. А тут появилась ты, и доказательств тому стало на одно больше. И всё же мне интересно, что такое ты с ним делаешь, что он так к тебе привязался? Обычным сексом эту недавалку охмурить едва ли получится. Я его-то в присутствии женщины всего раза два за всё то время, что мы знакомы, видел. Поначалу даже подумывал, что он либо гей, либо девственник. Вот я и любопытствую, как так получилось, что всё время нашего с ним общения, мне не удалось поколебить его моральные принципы, а у тебя за каких-то жалких полгода получилось склонить этого идеалиста на "сторону тьмы". - Я бы так не сказала, - только и ответила ему Кэрролл, пропустив вопрос Энтони и только взяв на заметку слова того по поводу интимной жизни Франкенштейна, которая ей так же была интересна по исключительно личным причинам, так как за всё то время, что она опять-таки прожила с этим человеком, дистанция его передвижений по городу всегда ограничивалась "работа-дом". Можно было это использовать. - Так зачем ты здесь? - сменив тему, задала ему вопрос Мэри. - Какой смысл следить за моими передвижениями, если ты не хотел уличить момент, когда я окажусь в одиночестве и Виктор не сможет помешать тебе зарезать меня во второй раз. - Интересно, - пожал плечами тот и тут же задал свой вопрос. - А ты что здесь делаешь? - Догадайся. Улыбка разбредила лицо доктора: - И он знает? - После того, как он узнал о том, что я уже успела сделать, мне не было смысла скрывать своих намерений. А он, услышав о них, только попросил меня быть осторожнее. - Чёрт! - воодушевлённо и весело выругался Потрошитель, в чьих глазах зажёглся озорной огонёк, как у человека, зависимого от игры на автоматах в казино. - Всё интереснее и интереснее. - Ну, раз уж ты не собираешься искромсать меня в клочья, прошу меня простить, но мне надо навестить старую знакомую, - по-джентельменски, точно на подмостках театра, раскланялась перед ним Кэрролл и отправилась прямиком к дому Лидделл, но, остановившись посреди пустынной и абсолютно безлюдной, как, казалось, и весь район, улицы, которую ей предстояло пересечь до особняка Алисы, обернулась к Вудзу, решив испробовать на нём то же самое, что не удалось ей с Виктором. - Хочешь развлечься? Джек перестал улыбаться, немного нагнул голову вниз, словно школьник, смотрящий из-подо лба на ненавистного ему учителя, но в отличии от ненависти, на его лице образовалась та же самая едва заметная лукавая, дьявольская ухмылка, с которой ещё не так давно стояла девушка, предвкушая кровавую бойню. И на какой-то момент Мэри показалось, что после её первой встречи тет-а-тет вчерашней ночью в доме у Франкенштейна, тот решил ускорить отправление её заграницу не по причине того, что опасался судебного следствия, которое могло бы привести к нему домой, а из нехорошего предчувствия, связанного с тем, что эти двое в ожидании прихода его персоны, за те несколько часов, в течении которых им не оставалось ничего другого, кроме как потрепаться обо всём на свете, могли обнаружить у себя что-то общее. Что он отправлял её в Чехию для того, чтобы в первую очередь обезопасить невинных лондонцов, и так уже порядком зашуганных за прошедшие несколько лет произошедшими серийными убийствами, считающих, что хуже уже быть не может. Как оказалось, может. Страшно себе представить, что может статься, объявись тандем вроде "Кровавой Мэри" и "Джека-Потрошителя", действующих вместе сообща.