Объект номер 4

[Всегда кажется, что ты знаешь Каждую мелочь, Но знаешь ли ты на самом деле? Это подобно любви - некоторые способны постигнуть любовь, Для других это подобно поиску второй перчатки, которую невозможно найти Для меня это подобно занозе в заднице, Но я живу надеждой, что это когда-нибудь закончится. Еще один день, еще одна ночь в одиноком мире.] © Limp Bizkit - Lonely World ______________________________

2001 год, февраль - Алиса порядком струхнула; правда, пока что она ни разу не навлекла на себя гнев ее величества, но была уверена, что взрыв не заставит себя долго ждать. "А что же тогда со мной будет? - думала она.- Ведь это ужас как они тут любят рубить людям головы; прямо чудо, что кто-то еще в живых остался. Она начала подумывать, как бы незаметно улизнуть подобру-поздорову. И, озираясь, она вдруг заметила в воздухе какое-то странное явление. Сначала Алиса никак не могла понять, что это такое, но, понаблюдав некоторое время, догадалась, что это - просто улыбка. "Ура! - подумала она. - Это Чеширский Кот; теперь хоть будет с кем поговорить!" - Арису Лин, личная сиделка недавно поступившей в Страйдхоллский психиатрический госпиталь, Мэри Кэрролл, читала находящейся в состоянии беспросветной кататонии девочки одну из самых популярных детских сказок современности. Арису не была даже уверена, слышит ли её её подопечная, поскольку по отсутствующему виду девочки с потрёпанными, образовавшими птичье гнездо на голове, волосами, которая с немного приоткрытым ртом усталыми глазами с образовавшимися под ними синяками смотрела в одну точку перед собой, нельзя было сказать ничего определённого. По идеи, Лин не стоило бы тратить на неё своё время, так как чтение сказок бессознательным пациентам не входило в её рабочие обязанности, но медсестре было до невозможного жаль этого ребёнка, лишившегося всего в течении одной январьской ночи. Порой Арису даже казалось, что она видит, как боль малышки просвечивается через её голубые вены под тонкой, детской кожей. Поэтому она продолжала читать, читать, надеясь, что если кто-то будет беспристанно с ней говорить, это сможет вернуть её к жизни. Дверь в палату Кэрролл слегка приотворилась, и голова, присыпанная пеплом седины, заглянула вовнутрь. То был Иваш Дель Кастор, детектив, расследующий пожар в доме Кэрроллов. Поседевший раньше времени от тех ужасов, что ему приходилось бесконца видеть на своей работе, Иваш тем не менее вовсе не собирался сменить образ жизни, а стал одним из самых упорных и допытливых копов среди лондонского бюро расследований. Наверное, только те, кто знали Дель Кастора достаточно близко, не удивлялись упрямству детектива, когда тот в очередной раз ринулся разгребать на первый взгляд совершенно очевидное дело. Причиной возгарания в доме Кэрроллов являлась опрокинутая свечка, видимо задетая домашним любимцем хозяев, так же погибшем при пожаре. Казалось бы, что может быть проще и понятнее? Разгадав эту бесхитростную загадку, дело закрыли и отнесли в архив, а полиция принялась заниматься более существенными вещами, но только не Иваш. Он, как одинокий ренджер, продолжал вот уже на протяжении месяца копать в направлении этого дела, тратя на то сугубо личное нерабочее время, словно чувствовал носом, что здесь что-то не так. И единственным человеком, которому было не всё-ровно, как продвигается гражданское расследование Дель Кастора, являлась как раз сиделка Мэри Кэрролл, ставшая ему за это время хорошей знакомой. Именно ей детектив докладывал каждый раз о подвижках в этом деле. - Здравствуй, - Арису отложила расскрытую на странице, на которой она остановилась, книгу сказок на постель рядом с Мэри и, тихонько встав, будто боялась потревожить её покой, вышла из палаты, прикрыв за собой дверь. - Ну как? Есть что-то новое? Переходящий с ноги на ногу, будто всё ещё находится в ожидании кого-то на морозе за пределами больницы, Иваш опустил взгляд, как провинившийся школьник, после чего поднял глаза на Лин и поджал губы. По его мимике и скованным, неуверенным движениям Арису сразу стало понятно, что её добрый знакомый действительно что-то нарыл, причём это "что-то" оказалось из ряда вон неприятным. - Что случилось, Иваш? - округлив глаза, словно детектив одним своим поведением сумел рассказать ей ужасающую новость, приложила руку к сердцу мед-сестра. - Боюсь, мне прийдётся закрыть это дело. Так будет лучше для самой Мэри, если... Если, конечно, ты уверена в том, что ради этой девочки стоит утаивать такую информацию от полиции, - нерешительно произнёс Дель Кастор. - Конечно, Иваш, обо мне можешь не беспокоиться. Я умею держать язык за зубами. Но скажи, всё-таки, что такого тебе удалось найти? - Ладно, слушай, - с сомнением начал детектив. По мере того, как он рассказывал, глаза мед-сестры открывались всё шире, становясь больше в размерах, а сама Арису, словно у неё и впрямь прихватило сердце, оперлась спиной о стену позади неё, сгорбившись в знак вопроса. Она не слышала и половины сказанного Ивашем, узнав о главном; всё остальное потонуло в неожиданно навалившейся на неё грузной тишине, словно она оказалась под водой, и та заложила ей уши. Однако неожиданному шуму из палаты Мэри было сужденно вывести мисс Лин из ступора. Подняв свой удивлённый взгляд на детектива и прочитав ответное удивление в его глазах, мед-сестра резко рванула обратно к своей подопечной и наткнулась на лежащую на полу книжку кэрролловских сказок. Мэри всё так же неподвижно сидела в той позе, в которой её оставили на кровати, и ничего в ней не изменилось. Лишь одинокая незаметная слезинка скатывалась по её левой щеке. Наши дни Приход Джоржда Ласка в больницу св. Михаила на какой-то миг выбил доктора Вудза из колеи, когда тот, общаясь в корридоре с родственниками одного из своих пациентов, заметил инспектора всего лишь в нескольких метрах от себя, что-то усердно перетерающего с мед-сестрой в компании двух совершенно беспалевных работников правохранительной службы. На мнгновение того охватило чувство, близкое к панике, - Энтони почему-то отчётливо понял и решил для себя, что "дорогой начальник", как он всегда к нему обращался и которого он в течении долгого время не без особого глумления над ним выводил из себя своими таинственными посланиями, вводя того в замешательство и подставляя под удар его карьеру и само его доброе имя, наконец-то нашёл его и сейчас настанет его черёд издеваться над своим изводилой. Захотелось круто развернуться вокруг своей оси и побежать, дать дёру, что есть мочи. А когда после недолгого разговора Джоржда с мед-сестрой, та обернулась к доктору и указала инспектору на него, а взгляд Ласка встретился со взглядом уже как минимум полминуты откровенно на него таращегося Энтони, это желание увеличилось вдвое. Но сумев всё-таки взять себя в руки и убедить себя в том, что раз работник правохранительных органов не держит в руках наготове наручники, а его двое подручных не держат ладони на кобурах у своих ремней, готовясь в любой момент выхватить пистолеты, то пока ему не о чем волноваться, Вудз натянул на лицо одну из своих самых обворожительных улыбок и, вежливо попросив прощения у посетителей, направился прямиком навстречу судьбе. - Здравствуйте, я ведущий хирург больницы св. Михаила - доктор Энтони Вудз. Могу ли я быть вам чем-то полезен? - остановившись около представителей закона и обведя всю чету приветственным и доброжелательным взглядом, поинтересовался Потрошитель. - Инспектор Джоржд Ласк, убойный отдел, - продемонстрировав врачу своё рабочее удостоверение, сухо сообщил инспектор, не разделяя склонности своего собеседника к явному лицемерию. - Мне надо задать вам несколько вопросов. - Конечно. Мне пройти с вами, или это не официально? - продолжал держать "марку" Вудз. - Не официально, - всё в том же тоне сообщил ему Ласк, и Энтони понадобилось приложить усилия, чтобы не вздохнуть с облегчением. - У вас не найдётся какого-нибудь кабинета, чтобы мы могли поговорить наедине? - Разумеется. Следуете за мной, сэр, - с видом довольного кота, объевшегося валерьянки и ушедшего в эйфорический астрал, промурлыкал доктор и провёл инспектора к себе в кабинет. - Вы, наверное, в курсе двойного убийства в доме Кэрроллов, - сходу, как только за ним закрылась дверь, заговорил Ласк. - Да, весь Лондон об этом только и говорит, - подтвердил Энтони, тем временем недоумевая, как это может его касаться. - Ну, я думаю, теперь весь Лондон будет говорить, как минимум, ещё неделю об убийстве в доме Лидделлов. Однако сейчас меня интересует другое. При судмедэкспертизе, проведённой на месте приступления у Кэрроллов, было выявленно, что Льюисс Кэрролл был убит скальпелем с диамантовой заточкой. Как вам, наверняка, известно, сей инструмент дорогостоящ и в связи с этим трудодоступен. Не все госпитали в Лондоне могут себе позволить преобрести столь эксклюзивное оборудование, не говоря уже о пользовании отдельных лиц для личной практики. Так вот, больница св. Михаила числится на учёте у одной из немногочисленных великобританских кампаний, производящих подобные хирургические инструменты, а среди здешнего персонала в свою очередь доступ к данным скальпелям имеют только двое человек - вы и доктор Франкенштейн. Напрашивается вопрос, доктор Вудз, выносили ли вы когда-либо хоть один из этих экземляров за пределы госпиталя и, если да, то с какой целью? - совсем не обращая внимание на самого Энтони во время этой речи, преспокойно подошёл инспектор к окну и, открыв одно из них, закурил, чувствуя себя хозяином ситуации, не попросив на то разрешения, хоть ответ доктора в этом случае и должен был быть стать очевидным. - Нет. Да, признаю, что я имею доступ к некоторым ограниченным резервам госпиталя, но скальпели с диамантовой заточкой я для личного пользования не брал. Да вы можете запросить список в канцелярии, где значатся все работники, которые когда-либо брали с собой из больницы медицинские инструменты и препараты. Там указанны все необходимые данные, включающие информацию о цели, периоде и колличестве выносимых предметов... - Да, я уже запрашивал этот список, можете не сомневаться, - оборвал речь доктора инспектор. - Но как по мне, так преступник не стал бы записываться в канцелярии, а, имея доступ к резервам, спокойно, например, во время ночной смены вынес бы за пределы больницы необходимые ему инструменты и так же потом, не палясь, принёс бы их обратно, когда нужда бы в них уже истекла. - У вас есть ещё какие-то вопросы? - проглотив ехидную усмешку, которая так и наровила разбредить ему всё лицо в связи с осознанием того, что его сейчас вполне нехитрым способом попытались поймать на горяченьком за неосторожную болтовню, вежливо поинтересовался Вудз. Впрочем, в любом случае, подкопаться к нему нельзя было никак. Просто потому что Энтони никогда не брал больничное имущество для личного пользования, не видя в том смысла, так как давно уже приобрёл скромный набор самых обыденных хирургических инструментов для личного пользования, какие мог приобрести любой гражданин Великобритании, ровно, как какой-нибудь складной ножик. Ничего подозрительного в этом не было. Но вот факт того, что Виктор в очередной раз его подставил, вызвал в Энтони тихое бешенство, который тот теперь упорно пытался скрывать. - Да, пожалуй, есть парочка. Мы ведь с вами как-то встречались в анонимном психологическом кружке, - нахмурившись, с улыбкой припомнил Ласк. - Да-да, я только сейчас начал вспоминать. Правда, вы оттуда быстро ушли. Уж и не припомню по какой причине, больно давно дело было. Ну, надеюсь, вы со своими проблемами разобрались? - Да, - сжато улыбнулся доктор; ему вновь показалось, что сейчас он идёт по самому что нинаесть лезвию ножа. "Странно, как это этот придурок не вспомнил моё вымышленное имя и как я его тогда называл," - подумалось ему. - Кажется, вы тогда говорили, что лишились пациента? - упорно не хотел менять тему Джоржд. - Простите, а какое отношение это имеет к делу? - О, никакого. Просто человеческое любопытство. Вас ведь, вроде, даже хотели судить за профессиальную халатность. Странно, как это после таких фактов биографии вы умудрились войти в медицинскую элиту Великобритании? Впрочем, можете не отвечать. Я и сам не безрешен, как вам, должно быть, известно. Но вот дело Марты Симпсон. По одному из источников предпологается, что она пропала в ночь вашего ночного дежурства. Это так? - Знаете, я уже говорил об этом с полицией, и сегодня вы вряд ли услышите от меня что-то новое, - оценив, что инспектор основательно подготовился к этой встрече, дельно несколько устало и вяло отреагировал на эти слова Вудз. - Пропажу Марты Симпсон заметили не сразу. Она не являлась на работу и не отвечала на звонки и визиты своих близких несколько суток, прежде чем было заведено уголовное дело. Поэтому трудно сказать, исчезла ли она в ночь моей смены, или днём позже. - Ну, судя по тому, что последний раз она была отмеченна на работе в ночь с 13-ого на 14-ое января 2008-ого года, то велик процент того, что скорее всего она исчезла именно во время вашей ночной смены. В протоколе было указано, что вы большую часть времени тогда провели у себя в кабинете. Это так? - Да, мне было не хорошо. Поэтому я переложил свои основные обязанности на доктора Франкенштейна, который на то время ещё был практикантном. - Хм, ну тогда зачем вы остались в больнице, а не пошли домой? - Как и большинство врачей, включая того же доктора Франкенштейна, я не покидаю рабочьего поста до тех пор, пока состояние моего здоровья не становится почти критическим, считая, что пока способен держать в руках скальпель и в глазах не двоится, то надо спасать жизни. - Чтож, похвальный рабочий дух, доктор Вудз. Значит, можно сказать, вы остались на случай экстренной важности, передав доктору Франкенштейну лишь часть своих полномочий? - Да, именно так. - Но в протоколе записано, что когда около двух часов ночи в больницу поступил 14-летняя Корделия Картвирдж, будучи при смерти от попытки суицида, которой требовалась немедленная медицинская помощь, и этот случай вполне можно было бы счесть за экстренно важный, вы так и не вышли из кабинета, из-за чего тогда ещё практикующему доктору Франкенштейну и здесь пришлось справляться со всем в одиночку, что не компетентно с вашей стороны, если вы, по вашим же словам, были тогда способны провести операцию самостоятельно. - Боюсь, что к тому времени, как в больницу на машине скорой помощи была привезена самоубийца, моё состояние ухудшилось уже настолько, что я был не в состоянии провести эту операцию. - У вас была температура? - Простите? - Я спросил - у вас была температура? Не смотря на ваше скверное состояние в ночь пропажи Марты Симпсон, на следующий день вы всё же явились на работу. Значит, это был не грипп и не простуда, иначе вы бы остались дома. Так что за недуг заставил вас тогда всю ночь просидеть у себя в кабинете? - Повышенное давление. - В 30 лет? - Могу я всё же узнать, какое отношение пропажа одной из моих мед-сестёр, причём 6-летней давности, имеет отношение к убийству в доме Кэрроллов и цели вашего визита в госпиталь св. Михаила? - устав от сыпящехся подобно конфети из допытливого инспектора один за другим вопросов с подвохами, решил прекратить это доктор Вудз. - Извините, но это стандартная для моей профессии процедура - узнать всю подноготную каждого из возможных свидетелей и подозреваемых в данном деле. - Разве? - настала очередь Энтони задавать вопросы. - В таком случае, если даже предположить, что я могу числиться среди подозреваемых, то почему вы не предоставите мне официальный ордер для задержания и не проведёте в следственный изолятор для допроса по букве закона? Прошу прощения, инспектор Ласк, но я не намерен тратить время, отвечая на ваши беспардонные вопросы касательно моего прошлого, если вы не имеете на то официального разрешения. Мне, знаете ли, работать надо. Так у вас всё? - Вудз не мог ответить себе на вопрос, чем ему удалось заслужить внимание этого человека ровно, как и сам детектив; должно быть, то было природное предчувствие, сродни хвалённой женской интуиции, но Джоржду определённо что-то было не понраву в этом скользком типе, успевшего за каких-то пять минут сменить образ лицемерного гостеприимца на добропорядочного гражданина, послушно отвечающего на все вопросы полиции, хоть те были и впрямь не по делу, а с него перелезть на неприветливого и даже несколько угрумого работника мед-службы, постарев лет на десять в один миг в глазах Ласка. - Да, это всё. Не вижу смысла вас больше задерживать. Ещё раз извиняюсь за предоставленные неудобства. - Ничего. Это ваша работа. - Да, именно. И поэтому надо проверить все, хоть маловероятные варианты. Когда доктор и инспектор вышли из кабинета и каждый из них, распрощавшись, направились своими путями, у обоих в голове вихрился рой мыслей и идей в связи с этой встречей. Энтони никак не давал покоя тот факт, что Ласку почему-то понадобилось покапаться в его прошлом, причём именно в том временном отрезке, когда пропала Марта Симпсон. Даже обвинение в профессиональной халатности, привёдшее его в конечном этоге хоть и не надолго в психологический анонимный кружок, не так сильно интересовало его, как произошедшее с медсестрой, что ни коим образом нельзя было связать с самим Вудзом. Да, он был в госпитале в ночь её предположительной пропажи, и что? Если уж так смотреть, то с ней могло что-то случиться по дороге домой из больницы. Не нравилось ему всё это, определённо не нравилось. Следовало бы убить эту допытливую ищейку, да как-то странно будет, если он помрёт сразу после их разговора. Надо подождать. Хотя бы месяц. А там уже потом видно будет. И где, блядь, Виктор? Он на работе уже несколько суток не появлялся. Надо послать этому раздолбаю смс, а то вдруг как к нему домой наведаются, а он там над очередным трупом колдует?.. Джоржда Ласка же в то время помимо неприятных ощущений, связанных с доктором Вудзом, не оставляло в покое дело Кровавой Мэри. Просто, сдавалось ему, убийство в доме Кэрролов как-то связанно с убийством в доме Лидделов. Конечно, это была неофициальная информация, и в газетных новостях ни о чём таком не говорилось. Однако Льюис Кэрролл и Алиса Лидделл ведь не были незнакомцами. Будучи ещё маленькой девочкой, Алиса послужила музой для написания математиком его известных на весь свет детских сказок. Конечно, с тех пор, как она позврослела, они не были уже так близки, однако что-то подсказывало детективу, что в убийствах этих двух людей есть некая закономерность, хоть сами способы, как те были убиты, совсем не похожи друг друга - в случае с Лидделл даже отпечаток не нашлось. То есть, если говорить напрямую, существовала какая-то вероятность, что помимо Джека Потрошителя и Кровавой Мэри в Лондоне объявился новый психопат-убийца. И всё же лично инспектор Ласк не был в этом очень уж уверен. Первое убийство Кровавой Мэри значительно отличалось от двух последующих, словно она к нему и не готовилась. Зато вот в доме Кэрроллов она действовала уже более основательно, у неё имелся план. Её целью был Льюис, поэтому его жене не досталось больше страданий, чем полагалось, - она словно просто вынесла её за пределы шахматной доски, как мешающеюся пешку. Одно известно точно - мучениям подверлась лишь основная мишень. И, если брать в расчёт, что её первая жертва, Брайн Эймоус, был убит обычным канцелярским ножом для резки бумаги, то не факт, что всех последующих жертв Кровавая Мэри должна будет убивать при помощи хирургических инструментов. Особенно, с учётом того, что в прессу каким-то образом просочилась информация насчёт скальпеля с диамантовой заточкой, желание повторяться у неё наверняка отпадёт. У неё... Почему, говоря о новом серийном убийце, Джоржд постоянно думает о нём в женском роде? Из-за идиотской клички, данной ему всё той же прессой? Из-за совпадения ДНК и отпечатков с покойной Клавдией Брондзбер? Но ведь девчонка мертва. Мертва, как диско. Имеется заключение судмедэкспертов о времени, месте и причине смерти, фотография трупа, подтверждение из крематория, слова родной матери, урна на кладбище. Разве всего этого недостаточно, чтобы исключить мысль о том, что Клавдия каким-то образом осталась жива и, получив медицинское образование, сейчас сходит с ума, убивая кого ни попадя. Разве могла она восстать из мёртвых? Что за бред, в конце концов? Хотя, с другой стороны, что тогда с ДНК и отпечатками, перепроверенными специально несколько раз? Экспертиза ведь не лжёт. И на свете нет двух людей с абсолютно одинаковыми отпечатками. ДНК ещё может совпасть у близнецов, но отпечатки? Определённо, это дело ещё более сложное и запутанное, чем дело Потрошителя. И всё же, почему именно "она"? После убийства Алисы Лидделл как-то не верится, что девушка может до такого додуматься. Ведь это элементарно не женственно. Не женственно и грязно. И откуда у неё были познания об орудиях убийства? Сколько лично Ласк знал женщин, увлекающихся строительством, или хотя бы разбирающихся в строй-материалах? Ладно, предположим, как использовать гвозди и молоток знают все, ибо это дело не хитрое. Предположим, что затащив Алису в подвал и обнаружив там набор строй-материалов, поскольку её муж увлекался строительством, убийца подумал, а почему бы ему как-то не разнообразить своё занятие? Но, если это девушка, как, чёрт возьми, ей в голову пришла мысль использовать технический фен и автоген? Откуда ей вообще было знать, как их использовать? Откуда ей было знать о правилах безопастности при использовании этих орудий? Да и, опять-таки, это попусту грязное занятие. При убийстве Брайна Эймоуса тоже особой осторожности не наблюдалось, но ножом кому-то горло перезать - одно дело, а при помощи технического фена с нагретым до 500 градусов воздухом кому-то конечности "подсушивать" (вернее, плавить) - совсем другое. Ладно, ещё газовый резак, но это... Думай, думай, Джоржд. Должно быть что-то, что прольёт хоть лучик света на это тёмное дело. Начни с Эймоуса. Он был убит сразу после выпусконого. Выпускной. Может, именно там он попался на глаза своему будущему убийце? В интимной обстановке полумрака клуба длинное, покрытое нескончаемым колличеством блёсток платье женщины, подпевающей джаз-банде на невысокой сцене в дальнем углу помещения, подчёркивающее бледность её кожи, казалось, исполняло роль диско-шара, распространяя на ближайшие от неё несколько столиков волны "солнечных зайчиков". Энтони Вудз, поглощённый музыкой и ловящий эти отблески, бегающие по поверхности стола, неморгающий взглядом наблюдал за невысоким запотевшим стаканом перед ним, на донышке которого в едва заметном всплеске алкоголя таяли кусочки льда. Доктор ощущал себя самым преглупым образом, сидящим в ожидании фактически предавшего его и без того ограниченное доверие человека, назначившего ему встречу в этом клубе и самому же на неё опаздывающему уже на дцадцать с лишним минут. Однако, как бы ему не хотелось отрицать этого, но Энтони всё ещё находился в джаз-клубе в ожидании Виктора не по доброте душевной и безмерной терпеливости, а в первую очередь из-за своих собственных интересов. Конечно, при любом другом раскладе он наверняка уже ушёл бы, если бы вообще согласился явиться на эту встречу, но буквально несколько часов назад у него на то появился весьма крепкий и уважительный повод по имени Джоржд Ласк. Виктор опаздал на полчаса. Прийдя в клуб и найдя взглядом среди незнакомых ему людей старого друга, он быстрым шагом подошёл к столику, за которым сидел Вудз и, сев рядом с ним, не извинившись за опаздание и даже не поздоровавшись, без спроса схватил выпивку того и, осушив стакан в один глоток, поморщившись от этого из-за непривычки, жестом подозвал официантку и указал ей на стакан, чтобы она повторила заказ. Для Энтони такое поведение Франкенштейна было в новинку и он, не скрывая своего удивления, уставился на доктора, хаотично гадая, что могло вывести этого человека, представляющегося для него громадным куском ледяной глыбы, из себя. - Надеюсь, это не связано с инспектором Ласком? - осторожно, словно не совсем был уверен в том, стоило ли ему задавать этот вопрос, опасаясь получить на него положительный ответ, спросил Вудз. В потерянном взгляде бегающих по помещению, как у буйнопомешенного, глазах Франкенштейна проскользнуло призрачное озеро разума, после чего он обнадёжил друга коротким "нет" и тут же принялся за новую порцию алкоголя, принесённую расторопной официанткой. Только осушив второй стакан он вроде бы слегка успокоился и перестал походить на невротика. Ему вернулась его отгороженность и величественное спокойствие с толикой снобизма. - Ты хоть получил мою смс? - продолжил говорить Энтони. - Да, - опять такой же короткий ответ, пока не пропадёт горечь изо рта. - Он объявился спустя несколько часов после того, как я её получил. Но тебе не стоит об этом беспокоиться. Я был готов к его визиту. - В смысле, ты был готов? - Я же был в курсе того, что для убийства Льюиса Мэри у меня мой набор рабочьих инструментов "одолжила", знал, что туда входит, поэтому быстро понял, к чему это может привести. - Хорошо. В таком случае, от чего же ты меня об этом не предупредил? - Поначалу ты со мной не хотел разговаривать, а потом у меня другие дела появились. Не волнуйся, я уже вернул казённое имущество на место. - Да уж. Главное - вовремя, а то из-за визита этого упыря сегодня как-раз пересчёт хирургических инструментов провели, - без особой радости "похвалил" коллегу доктор Вудз, после чего, ещё раз обратив внимание на Франкенштейна, спросил, - Да что с тобой такое? Ты себя в зеркало-то видел? На параноика похож. Из-за этого на работе не появляешься? - Слушай, Эн, ты.., - Виктор помедлил, неуверенный в том, стоит ли задавать ему этот вопрос и не посчитают ли его после этого конченным идиотом и кретином, но в конечном итоге, полагаясь на историю его с Вудзом дружбы, в течении которой ни один из них не проявлял непонимание в сторону другого, решился и договорил, - Ты веришь в призраков? Энтони внимательно посмотрел на друга, нахмурив лоб, гадая, шутит ли он или нет, готовый в любой момент безчувственно и наигранно посмеяться над неудачным приколом, но выражение лица Франкенштейна оставалось абсолютно серьёзным, без намёка на развод. Тогда Вудз передёрнул бровями в стиле "м-да" и отведя на какое-то время взгляд от Виктора, когда тот уже решил про себя, как прозвучит его ответ, неожиданно выдал: - Я не уверен. Не уверен, что я верю во что-то, или же нет. До встречи с тобой я был реалистом, отрицал существование какого-либо вида загробной жизни и высших сил, невидимых для человеческих глаз и непонятных для нашего ограниченного сознания, считая, что религия - это, по сути, мрачная повесть о человеческой надежде на спасение от самих себя. Однако, познакомившись с тобой и узнав о твоём тайном хобби, увидев плоды твоих трудов, я теперь ни в чём не могу быть абсолютно уверен. Думаю, это и понятно, почему, - усмехнулся Вудз на последнем предложении, припомнив рыжеволосого "франкенштейновского монстра", как он сам окликал Мэри. - За 27 лет жизни я никогда так явственно не ощущал, что постепенно схожу с ума, не ощущал присутствие безумия в своей повседневной жизни, - тихо, едва слышно в звуках джаза и женском соло проговорил Виктор, уставившись куда-то невидимым взглядом. - Ты что, видишь мертвецов? - Энтони хотел, чтобы его вопрос звучал, как можно спокойнее и серьёзнее, но на самом деле не смог сдержаться от ноток весёлости в голосе, когда спрашивал Франкенштейна об этом. - Я знаю, как это звучит... - Нет, не знаешь, - уже откровенно со смехом заявил Вудз. - Я, конечно, сказал, что ни в чём не уверен, но поскольку сам никогда не видел никаких призраков, мне это всё кажется шизофреническим бредом. - Ничего, я в принципе этой реакции и ждал, - с безчувственной усмешкой сказал Виктор, заказав у официантки ещё стаканчик бурбона. - Ладно, предположим, что ты не тронулся умом, и что ты действительно видишь этих самих призраков. Что они от тебя хотят? В смысле, они говорят с тобой, или как-либо отравляют тебе жизнь? Что? - Они же нематериальные. Что они могут мне сделать? - задал ему встречный вопрос Франкенштейн. - Нет, они никак мне не мешают, хоть мне, честно говоря, очень неприятно наталкиваться посреди ночи на неподвижно стоящего перед моей кроватью человека с разворочёнными челюстьми и свисающим из глазницы глазом. Я думаю, это как-то связано с моими научными эксперементами. Я даже пытался найти ответы на это в интернете, а ты знаешь, как я ему "доверяю". Хотя, с другой стороны, это не так дико выглядит, как если бы я пришёл в какую-нибудь публичную библиотеку и попросил бы энциклопедию о нечести и потустороннем мире. В общем, в результате этого поиска, я пришёл к выводу, что благодаря моим попытками воскресить мёртвых каким-то образом для меня истощилась или начала "разъедаться" грань между реальным и потусторонним миром. - О, знаешь что, идти в отель The Langham и закажи там себе номер 333, чтобы проверить, действительно ли там обитает призрак джентельмена в костюме, или же местная администрация пытается таким образом привлечь к себе внимание тупых туристов, - не выдержав, отвесил всё же шутку доктор Вудз. - Короче, если ты всё-таки дашь мне договорить, я думаю, что они хотят вернуться к жизни, поэтому и ходят за мной, - закончил Виктор. - Хорошо, допустим, что так, - глубоко кивнул Вудз. - Важно одно: твои новые "друзья" никак не пытаются испоганить тебе жизнь. Поэтому лучше поговорим о тех, кто вполне может это сделать. Об инспекторе Ласке, к примеру. Надо как-то эту проблему решать. - И что же ты предлагаешь? - Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы предугадать, что я собираюсь идти ва-банк. То есть, нет человека - нет проблемы. Однако уже сам факт того, что я решил с тобой проконсультироваться по этому поводу говорит о том, что я готов рассмотреть альтернативный вариант. Тем более, что в поиске окольных путёй мне с тобой уж точно не соревноваться, мистер Сама Осторожность. Это ведь ты разработал для меня некогда стратегию, как лучше утолять свою жажду насилия, которая мне прослужила весьма долгую и верную службу. Поэтому я буду банален и вновь положусь на твоё чутьё, - заключил Потрошитель, выудив из кармана пачку сигарет и протянув Франкенштейну. - Нет, спасибо, у меня есть, - ответил ему на это Виктор и достал свою; доктор уже давненько принаровился зарание заказывать себе блоки сигарет через интернет-магазин, чтобы лишний раз потом не бегать за ними на улицу, тем более, что та марка, к которой он привык, редко где продавалась. - Так вот, пока лучше к нему не суйся. Даже если он что-то под нас капает, необходимо дать ему время на упиение энтузиазом к работе, может даже на выявление пары-других новых фактов, в общем, оттянуть момент нашей последней встречи как можно дальше, прежде чем к чему-либо приступить. - Я тоже об этом подумал, - выслушав Франкенштейна, сказал Вудз, после чего неожиданно сменил тему. - Как там Мэри? Уже обустроилась в Праге? - С чего это вдруг она начала тебя интересовать? Ещё не так давно ты хотел, чтобы я её убил. - Это верно. Но потом я решил, что она довольно забавная. Во всяком случае, с ней не так скучно, как с тобой. - И к этому выводу ты пришёл, как я подозреваю, пока вы весело, а главное, дружно проводили время в доме Лидделл, - пуская в воздух мерцающий, наркотический туман дорогого пахучьего табака, с толикой сарказма подытожил Виктор. - Что за ребячество, Эн? У тебя что, кризис среднего возраста раньше времени начался? - Вовсе нет. Наоборот, у меня складывается впечатление, что я помолодел лет на десять, - с улыбкой вспоминал Джек о приятно проведённом вечере. Конечно, он был вовсе не таким рассудительным и сдержанным, каким представлялся окружающим, и первое впечатление Мэри о нём ещё тогда во время посещения её классом по хирургии госпиталя св. Михаила в качестве экскурсии, оказалось как нельзя определяющим: вся эта собранность и спокойствие были подобно толстому слою пудры, за которым скрывался персонаж не менее озорной, эксцентричный и порывистый, чем кролик в весеннюю пору. Именно поэтому Вудзу был необходим в его ближайшем окружении человек вроде Виктора, который тормозил бы его эмоциональные всплески и образумевал бы от глупых, опасных идей, указывая правильное направление. Казалось бы, Энтони уже давно вышел из того возраста, когда мы неосознанно, не до конца обдумывая свои решения и последствия, к которым они могут привести, совершаем ужасные поступки и, по идеи, совершая их, он должен был бы делать это с полным осмыслением и удовольствием, но нет. Не смотря на возраст, в Вудзе продолжал жить маленький шаловливый мальчонка, которого он не мог убить в себе, как бы не пытался, время от времени принуждающий его действовать интуитивно и молниеносно ради собственного удовлетворения. Но в Викторе не было этой безумной тяги к приключениям и образ его мышления полностью соответствовал его возрасту, в чём-то будучи даже ещё более зрелым. Если Франкенштейн и допускал в чём-то огрехи, ведя себя черезчур доверчиво или наивно, в этом в первую очередь сказывалась его отгороженность от мира и людей в целом, из-за чего ему нехватало опыта в отношении некоторых аспектов регулярной жизни в социуме. Бесконечное одиночество простилалось перед ним выжженым пустырём, из-за чего если на этой пустыши и удавалось взростать ростку в виде появления в его жизни некого нового персонажа, доктор не сразу мог обнаружить, что растение, за которым от тут же принимался всячески ухаживать, на самом деле ядовито. Именно это наибольшим образом отличало его от Энтони, которого сблизило с Мэри банальное отсутствие каких-либо принципов и не более того, превратив для него Кэрролл в один небольшой ходячий парк атракционов. - Да, только ты, наверное, забыл, что ей, ведя себя безрассудно, не о чем беспокоиться, в то время как ты, будучи человеком "с прицепом", не можешь себе позволить действовать опрометчиво, - напомнил Виктор простую истину увлёкшемуся другу. - Сказал человек, вернувший к жизни одну из моих жертв, - усмехнулся Вудз, выкладывая на стол деньги. - Думаю, нам больше не о чем говорить. - Так мы всё ещё в ссоре? - уточнил Франкенштейн у поднимающегося из-за стола Энтони. - Хах, а ты думал, мы тут посидим, выпьем, послушаем джаз и забудем о твоём предательстве? Виктор, если я и решил, что смерть Мэри мне не к чему, это не говорит о том, что я благодарю тебя за твою находчивость в отношении возвращения её к жизни. Это только мой способ вынести из твоего предательства личную выгоду, причём сразу две: теперь мне есть, с кем развлечься, а ты, насколько стало так же известно, - тварь, - с улыбкой проговорил доктор Вудз и на этой дружеской ноте оставил Франкенштейна одного, попутно набирая смс: "Зачёт за удачную идею. Он уже видит глюки." После чумазого и жирного старика Лондона, Прага, прозванная кем-то "матерью городов" (вероятно, по той причине, что являлась одним из самых старых, сохранившихся городов Европы) показалась Мэри настоящей Дюймовочкой. Маленький и хрупким стеклянным снежным шариком, которые обычно десятками сбагривают сентиментальным туристам, не в состоянии вызвать никаких других чувств, помимо простодушного восхищения. Умиления её будто бы кукольными, особенно в освещении фонарей и ламп по ночам, невысокими в большинстве своём домиками, узенькими уличками с абсолютно немысленным старым ландшафтом из нешироких камней, и особой, готической атмосферой, царящей повсюду. Но всё это было только поначалу, пока Мэри ещё осваивалась с новым местом жительства. После чего прошли первые несколько месяцев её проживания в Праге, и она поняла, что не всё так просто и очевидно, каким могло ей показаться на первый взгляд. Этот город... Кэрролл не знала, почему, но он напомнил ей первый круг ада, пристанище тех, кто прожил свою жизнь в смятении и тоске, в одиночестве и опустошённости, и он стал их наказанием, изо дня в день заставляя их переживать абсолютную покинутость и заброшенность всем миром и всеми людьми, в нём живущими. Приезжим это было не знакомо по той простой причине, что их пребывание в Праге было скоротечно и посвещенно целиком и полностью основам туризма, не преполагающего собой ничего другого, кроме как рассматривание города с точки зрения исторического интереса. Но у тех, кто здесь жил на протяжении какого-то времени, Мэри всё чаще замечала тот пустующий и одичавший взгляд, с каким теперь ходила и она сама. Всё это место было одним большим фарсом, заманивающим к себе своей необыденной красотой и изяществом, а когда вы оказываетесь внутри, защёлкивающим за вами дверь тюремной камеры. Мэри ходила по городу, и люди, которые неспешно продвигались по тем же уличкам и площадям, что и она, превращались в летающие туда-сюда размывчатые и призрачные тени. С точки зрения криминала Чехия была почти безопасна, здешняя общественность и припомнить не могла тех ужасов, которые с особым постоянством случались в том же самом Лондоне. Была лишь высокая зависимость от метамфитамина, раздобыть наркотики было проще простого, продажная любовь раценивалась очень дёшево и доступно, а инцест являлся чем-то обыденным, ровно как и прочее ненормальное сексуальное поведение, вроде варианта поделить свою супругу в постели с лучшим другом. Почти у всех чехов, с кем удалось познакомиться Мэри, имелось второе "я", о котором они открыто заявляли, ровно, как и о посещающих их галлюцинациях, даже если эти люди не принимали ничего запрещённого. Просто кто-то видел, как у него в квартире появился мужчина в костюме 20-ых годов, снял перед ним шапку, поклонился и прошёл сквозь стену. Иной мог поклясться, что прогуливаясь ночью по парку, слышал за спиной рык, а, обернувшись на него, натыкался на рычащего пса, который, обходя человека стороной, постепенно таял в воздухе. У кого-то в ванной пробежала чёрная кошка, а кто-то не мог нормально сидеть вечером за компьютером, чувствуя, как кто-то смотрит на него из-за спины. Что-то не так было с этим городом, словно его воздух был чем-то отравлен. Было ли это связано с тем, что в средневековье здесь активно практиковалась алхимия и чёрная магия, или это было просто особенностью этого места, - никто не знал. Мэри, никогда прежде не знавшую депрессии, что-то постоянно угнетало, высасывало из неё всю энергию, и от одиночества ей хотелось выйти в центр Вацлавской площади и заорать во всю глотку, кричать, пока не сорвёт голос. Хотелось куда-то бежать, от чего-то укрыться... По статистике, 70% здешнего общества являлись атеистами, а те остальные, что гордо звали себя католиками, упорно продолжали прикалываться по демонам, гранича с сатанистами. То там, то тут объявлялись статуи бесов, алхимические и окультные притоны, слишком уж богатые и роскошные кладбища, зачастую стоящие прямо напротив жилых домов, церковь из костей с ангелочками поверх человеческих черепов, замки с богатой историей кровопролитных убийств, музей орудий пыток... Казалось, всё, что случилось здесь в течении столетий и что положено было считать историей, никуда не ушло, а напротив осталось и питалось душами и чувствами ныне живущих, проникая в психосферу каждого отдельного человека. Все эти старинные улицы превращаются в сдвигающиеся стены, делающий и без того маленькую Прагу тесной, как могила, из которой нет никакой надежды вырваться и убежать. Как никогда сильно желание кого-то полюбить, с кем-то разделить своё одиночество, но ничего не получается. Каждый человек в отдельности, живущий здесь, чувствует себя так, словно он один в этом проклятом городе. Июль и август прошли, как на ускоренной перемотке видео-касеты, и, так же, как и она, ушли в лету. Пришло время учебной поры, отдающейся во рту привкусом сигарет, словно самим материлизованным образом сосредоточенности. Кэрролл поступила без проблем, сразу на 6 курс, как и обещал Виктор. Правда, как оказалось, обучение на иностранном языке, не смотря на то, что ты являешься его носителем и, мало того, знаешь учебный материал наперёд, было платным, причём в два раза дороже, чем на чешском. Мэри же, которую не избаловала полугодовая жизнь под опекой Виктора, берущего все финансовые вопросы, будучи всё так же экономной постаралась выбрать жилплощадь поскромнее, остановив в конечном итоге свой выбор на самой обычной норе в многоэтажке с настолько тонкими стенами, что в ней было слышно не то, чем занимаются твои соседи сверху, снизу и на этаже, но и помимо этого все звуки с улицы были настолько чёткими, будто Кэрролл жила не на 9-ом этаже, а на 1-ом. В общем, выбрала она типичный суетливый улий и, по большому счёту, старалась жить так, как жила раньшем до того, как её разобрали на органы, отрешившись от всего, кроме учёбы. Но только в этот раз подобное существование оказалось намного сложнее по ряду причин: во-первых, Мэри вызубрила весь учебный материал за 6 курс медицинского факультета ещё в то время, когда жила с Виктором, а потому засыпать с учебниками в обнимку, да и вообще их открывать надобность отпала, поскольку она всё знала наперёд, и, во вторых, не было нужды задрачиваться мыслью о том, где достать денег на проживание. Так что даже с учётом того, что в течении всего учебного года пары у неё начинались неизменно в 9 утра, а заканчивались в 6 вечера (это при том, что никто не учился по субботам), у неё появилась куча свободного времени. Девушка же, не смотря на полгода фактического ничегониделания, от которого чуть на стенки не лезла, с давних пор, как и Виктор, сидела на игле под названием "вечная занятость". И, потеряв необходимость зубрить до скрежета в зубах и работать до физического изнеможения, она поймала себя на мысли, что от безделья начинает постепенно сходить с ума. Учить чешский она не собиралась. Всё-равно, как знала Мэри, пребывание в этой стране не должно было для неё затянуться дольше, чем на год, в университете она училась на родном языке, да и в обыденной жизни вполне могла себе позволить ограничиваться английским, благо на этом языке говорит половина планеты. А ничего другого, кроме литературы, её никогда особо не привлекало. Именно поэтому пребывая первое время в доселе незнакомой ей противной тоске, усугубляемой ещё некой необъяснимой потаённой и тёмной атмосферичностью города, в котором она жила, Мэри начала всё чаще ударяться в ностальгию. Причём, по сути, вспоминать ей было нечего, нечего из того, что могло бы вызвать в ней лёгкий привкус пережитой радости и счастья былых дней, поскольку как уж Кэрролл не старалась, именно таких дней она припомнить не могла. Всё её счастливые воспоминания обрывались где-то в возрасте 10 лет, когда её мать ушла из дому, оставив её наедине с человеком, у которого отцовских чувств было ещё меньше, чем у морской черепахи, равнодушно выкидывающей свой детишок на каком-нибудь побережье, чтобы они дальше уже вертелись в этой жизни, как могли. Но то было так давно, что память начисто отказывала девушке воспроизводить мнгновения её счастливого детства, о котором с годами она помнила всё меньше и меньше. Она просто знала, что тогда ей было хорошо, и на этом ностальгия заканчивалась, поскольку припомнить, почему именно ей было хорошо, она никак не могла, поскольку даже детство у неё ассоциировалось с упадком духа и негативными эмоциями, всё время приводящими её к первой встречи с Льюисом Кэрроллом, от которой внутри начала кипеть неконтролируемая злоба, хоть её дядюшка и сполна поплотился за то, что он с ней сделал. Но, как бы то ни было противоестественно и непонятно для самой Мэри, она всё время вспоминала лишь последние полгода её жизни, полные уныния, насилия и ярости ко всему живому, вспоминала Виктора и Энтони. Порой Кэрролл было даже жаль, что она не узнала Франкенштейна как следует в той, другой жизни, когда не имела понятия о подлинной сущности его существа. Она почему-то явственно ощущала, что потеряла едиснтвенного друга ещё перед тем, как успела бы его завести. Теперь же это было невозможно, поскольку нельзя дружить с человеком, которого собираешься свести в могилу. Но Энтони она определённо не хотела бы узнать раньше того времени, когда ей было положенно с ним встретиться. Это знакомство не привело бы ни к чему, либо же опять привело бы к её смерти. Так что узнавать доктора Вудза она начала как нельзя во время. Потому что именно в этой жизни, данной ей Виктором, где он, сколько бы добра он не пытался для неё сделать, то всё-равно останется её врагом за то, что вернул её обратно в мир, по которому она точно не стала бы скучать, Энтони как раз смог бы стать ей другом, дружбой с которым не помешал бы и тот факт, что его она, так же, как и Франкенштейна, собирается свести в могилу. Просто с такими личностями, как Потрошитель, иначе не возможно дружить, поэтому важно убить этого "друга" перед тем, как ты ему насточертеешь и он решит вспороть тебе брюхо. Всё взаимопонимание и лёгкое подобие "дружбы" с этим персонажем имело определённые грани, за которые ни Мэри, ни сам Энтони, конечно же, никогда не перейдут, и эти грани заканчиваются там, где заканчивается возможность обоих просто весело, грубо и отвязно проводить друг с другом время. Это дружба ради одной игры, которая нравится им обоим, ради игры людскими жизнями. Мэри довольно часто вспоминала ту предпоследнюю ночь перед отъездом в Прагу, проведённую ею в доме Лидделов с человеком, отобравшим у неё всё. - Да брось, тебе же самому этого хочется, - с издевательской усмешкой неверующего Фамы пыталась разобраться Кэрролл в протянутой ей Вудзом болгарке, пока состояние миссис Лиддел немного прийдёт в норму (каждый раз перед использованием очередного строительного предмета, когда та падала в обморок от невыносимых страданий, эта парочка благородно разрешала ей около часа пребывать в бессознательном, безболезнном состоянии, прежде чем разбудить её благодаря очередной дозы адреналина в сердце через укол). - Отомстить ему. Это ведь даже его не убьёт, просто слегка морально поколечит и, что вполне возможно, по истечению определённого срока, когда галлюцинации станут неотъемлимой частью его жизни, подправит ему мозги и опустит его до нашего с тобой уровня. Тебе просто достаточно перехватывать раз в несколько месяц посылку с сигаретами, которые он закупает оптом, подсыпывать ему в табак немного этого порошка, и всё. Остальное идёт само собой: он пребывает в крайне взвинченном состоянии, из-за чего курит всё больше, и не успевает пройти действие от первого приёма наркотика, как он тут же добавляет себе ещё, из-за чего тот орудует в его организме уже нон-стопом. - Не скажу, что мысль как-то подпорить Виктору жизнь после того, как он полгода скрывал от меня твоё существование, а позже отказался понести за это ответственность, не приходила мне в голову, но уже само принятие идеи, как именно это сделать, от живой причины нашей ссоры выглядит даже для меня как-то странно, - признался доктор Вудз, наполняя шприц адреналиналом и пуская в воздух тончающую гибкую струйку препарата. - Дело ведь не во мне, так? Иначе тебя бы здесь не было, либо же ты попытался бы меня убить уже во второй раз, - тем временем рассуждала Мэри. - Дело в Викторе, в том, что он предал твоё доверие. Причина не так уж важна, важен сам факт предательства. - А какой тебе с этого толк? Ты настолько ненавидишь его? - зачесал одной рукой слегка растрепавшиеся волосы Энтони, которых при том, чем он сейчас занимался, не мог удержать в причёске ни один гель, пусть даже сильной фиксации. - Джек, давай честно, - повернувшись в сторону доктора, взглянула ему в лицо Кэрролл, хоть в полумраке подвала всё-равно не могла даже разобрать выражения на нём. - Не зови меня так. - Просто это имя тебе подходит в отличие от "Энтони". Не бойся, на людях я тебя бы никогда так не назвала. Здесь никто и подслушивать не станет. Эта, - обратила она мимолётный взгляд в сторону Алисы, - Полюбому скоро откинется, а больше свидетелей нет, - и тут же продолжила, не услышав возражений со стороны Вудза, - Так вот. Да, я его ненавижу. К моему собственному удивлению, ненавижу даже больше, чем тебя, ведь ты псих чистой воды, хоть и отдаёшь себе отчёт о том, что ненормальный. Но Виктор. Меня бесит уже хотя бы то, что он считает себя спасителем моей никчёмной жизни. На самом деле само возвращение меня к жизни было нужно ему, а не мне. Он завёл себе говорящее домашнее животное, которое никогда его не покинет, ибо знает, что кроме Виктора у него никогда и никого ближе уже не будет. Он не волнуется о том, что я, переехав в Прагу, прямо в аэропорту возьму билет на ближайший рейс до любого другого города Европы и улечу в неизвестном направлении, потому как точно знает, что я не уеду. Мне просто некуда уехать. Куда бы я не поехала и кого бы теперь не встретила, разбавить моё одиночество не сможет никто, кроме него. А это очень страшно - бессмертная жизнь, полная одиночества. Я ненавижу его всей душой, но не могу его оставить. - И ты так свободно мне об этом рассказываешь? Не думаешь ли ты, что я ему растреплю об этом разговоре? - мягко улыбнулся доктор Вудз. - Нет, - пожала плечами Кэрролл. - В конце концов, как ты сам мне недавно сказал, это начинает тебя забавлять, а ты не будешь рушить спектакль тем, что внезапно расскажешь всем его концовку. - И что же ожидает меня в этом спектакле? - Скажем так, это - трагедия, поэтому и роли у всех актёров будут соответственные. - Хаха, как же всё-таки с тобой весело. Ты, этот разговор и сам тот факт, что мы сейчас убиваем кого-то вместе, всё это похоже на театр абсурда, но всё это кажется таким гармоничным. - Прямо как в чёртовой "Алисе в стране чудес". Но я не главная её героиня, я не тешу себя мыслью о собственной индивидуальности, а являюсь лишь одной из нескольких миллиардов муравьишек с поразительным даром саморазрушения, который свойственный всем. Даже этой долбанной планете. А теперь давай разбудим эту суку, - обернувшись в сторону Лидделл, включила Мэри угловую шлифовальную машину. От безпросветной топи тоски и ничегонеделания, засасывающей её подобно вязкому нефтяному болоту, Мэри спасло то, что она, посчитав свою полную финансовую обеспеченность недостаточным поводом для того, чтобы раз и навсегда забыть о подработке, решила найти себе какой-нибудь необременительный источник заработка, на который ей не приходилось бы тратить по 8 часов в день и без строго рабочьего графика. Решение пришло к ней интуитивно во время посещения одной выставки чешского фотографа, работающего в стиле "act". По сути, то было довольно простое мероприятие на границе откровенной эротики и высокого искусства, заключающее в том, что модель фотографировалась полу- или полностью обнажённой. Такие фотографии не несли никакого порнографического предпосыла, поскольку их целью являлось в первую очередь показать красоту естества и ассоциации фотографа с линиями женской фигуры, из-за чего на отдельных вывешенных картинах присутствовали в основном отдельные части тела на исключительно чёрно-белом фоне, и со стороны те же изгибы спины, груди и ягодиц выглядили, как холмы и неровные дороги, на которых обычно, для усиления эффекта, присутствовали спец-эфекты вроде проезжающих поездов, растущих деревьев и прочьего. И Мэри, не будучи никогда особо стыдливой и скованной девушкой, решила ради интереса и из-за банальной скуки попробовать себя в этом искусстве. Быстро найдя человека, который был заинтересован в её персоне, она уже спустя месяц после посещения той выставки активно стала фотографироваться обнажённой. Выбрать именно это подразделение фотомоделинга ей ещё помог факт того, что результаты таких фотосессий, известное дело, не использовались в рекламе, а исключительно для арт-выставок и изредко для плакатов и календарей, что исключало возможность того, что она станет известна широкой общественности, ограничивая её популярность лишь в узком круге специалистов этой конкретной области. То там, то тут на выставках начали объявляться картины с её участием: где-то она стояла спиной к зрителю с собранными в пучок волосами и завязаными на манер спирали руками верёвкой, где-то лежала полубоком, и на чёрной фотографии контрастов её фигуры на бедре лежало выделенное ярко-красным цветом спелое яблоко, где-то она стояла в профиль и стыдливо прикрывала руками грудь, а где-то полубоком с поднятыми вверх руками, чтобы наоборот было проще рассмотреть её женское тело, где-то лежала, выгнувшись, спиной на стуле, а где-то опиралась рукой о бревно, откинувшись на него всем телом, и съёмка была сделанна в лесу. В любом случае, какими бы не были фотографии, лицо её было почти всегда полностью, либо частично скрыто, из-за чего не было понятно, что за женщина изображена на картине. Анонимность была стопроцентной, и это ценилось Кэрролл в первую очередь, даже перед неплохим заработком, который позволял ей вполне достойно жить и без финансовой поддержки Франкенштейна. Но Виктору она, тем не менее, о своей подработке не сообщала, не зная, как тот на это отреагирует. Не то, чтобы она опасалась осуждения, или проявления какого-либо рода собственничества, просто пребывала в полнейшей необоснованной уверенности того, что ей стоит припредержать некоторые сведения о своей личной жизни при себе. Энтони Вудз всегда занимался любовью со своей женой, словно та была для него Евой - единственной женщиной на планете, томных прикосновений которой, её жаркого тела, тяжёлых глубоких вздохов и горящей, как солнце, испепеляющей в ничто сознание, страсти он всегда послушно и смиренно ждал, терзаясь муками сладострастия ровно столько, сколько было необходимо его королеве, пока она влаственно и великодушно не решит их удовлетворить. Но на самом деле распределение ролей в этой бесхитростной любовной игре было отнюдь не таким, каким доктор преподносил её, ибо именно он всегда считал для себя первопоставленной, основной целью удовлетворить желания супруги. Наверное, это было даже странным, что находясь в такой непоследственной близости от Энтони, как никогда явственно ощущая каждую реакцию его тела собственной кожей и чувствуя, насколько он поглощён моментом, Кэтрин никогда не замечала, что уже как несколько лет её с мужем занятие сексом происходило исключительно ради неё, где сам Вудз лишь старался доставить ей, как можно больше удовольствия, вовсе не беспокоясь о своих личных нуждах, будто ответственный работник на фабрике. Может, экстаз настолько поглощал её сознание, что прочие раздражающие своей хладной фригидной реальностью мелочи элементарно ускользали от её внимания, а, может, она наоборот давно заметила более, чем поверхностное и незаинтересованное поведение супруга в постели, примирилась с ним, и решила, что раз уж ему всё-равно, когда он её трахает, то пусть хотя бы она сама получит от этого хоть какое-то удовольствие. И всё же, то, как Энтони вёл себя во время занятий сексом с Кэт, лишний раз говорило о его крайней собранности и способности себя контролировать, иначе при такой действительно низкой планке возбуждения, которую он получал при виде её обнажённого женского великолепия, желающего принять его в своих плотских дреблях любви, ему попусту не удалось бы трахать её так долго, пока она сама его не остановит под предпологом абсолютной физической удовлетворённости и усталости. И тогда, "Адам", чувствуя свой долг выполненным, спокойно оставлял обычно тут же засыпающую жену на постели, заботливо прикрывая её всё ещё горящее от его прикосновений тело лёгким одеялом, целовал в лобик и уходил из спальни, бесшумно прикрывая за собой дверь. После проделанной работы он, как правило, испытывал непреодолимое желание покурить, либо же просто посидеть на диване, чувствуя себя варёной картошкой, и какое-то время без особого интереса тупо пялиться в экран телевизора, наблюдая за тем, как стая мужиков в футболе гоняет мяч по полю, либо же смотря совершенно бездарную постановку какого-нибудь фильма. В любом случае, главное для него было на какое-то время уйти подальше от женщины, которой он успел перенасытиться не только за прошедшую ночь, но и, в целом, за последние десять лет их отношений. Эта ночь от прочих ей подобных не отличалась и, убедившись, что Кэтрин тут же погрузилась в сладкий сон без сноведений, накинув на себя халат, доктор Вудз ушёл в гостинную и включил телевизор, смотря фактически немое кино, поскольку звук был поставлен на минимум из-за спящих жены и детей. Для того, чтобы покурить, ему, по настоянию Кэт, пришлось бы идти на балкон и морозить себе задницу, что, не смотря на не такую уж и низкую, вполне обыденную для октября месяца, температуру для Англии, он, будучи в плане чувствительности к холоду всегда той ещё неженкой в отличие от того же совершенно невосприимчивого, словно он всю жизнь прожил где-то в Сибире, Виктора, не собирался. После его последней встречи с Франкнештейном вне рабочее время прошло несколько месяцев, и более-менее сносное лондонское лето, сделанное его обитателям словно в подарок за переживаемый ими последние несколько лет страхом перед разгуливающем на свободе серийным убийцей нетипично тёплым и солнечным, перешло в совершенно характерную для этого города слякотную и до дрожи омерзительно противную осень. Из-за нехватки общения с казалось бы единственным другом (хотя, были ли у него вообще другие варианты?) и из-за отъезда Мэри, Энтони на собственной шкуре ощутил все прелести сезонной депрессии, наставшей, правда, ещё в последних числах августа. И впрямь, такой ли многообразной и насыщенной была жизнь доктора, чтобы он мог довольствоваться ещё хоть чем-то помимо общества человека, злость к которому из-за его недомолвок всё ещё бурлила в нём, как будто о вынужденном умолчании Виктора о его последнем научном проекте Вудз узнал только сутки назад, и разговоров с, собственно, причиной их ссоры, спасшейся буквально за несколько месяцев от холода и неприветливости английской осени, укатившей по настоянию всё того же Виктора в другую страну для получения официального диплома об окончании медицинского факультета. Кэтрин, как Энтони всё время пытался показать ей, пока её трахал, вовсе не была для него Евой, зато вот эти двое человек вполне могли считаться для него единственными личностями на всём белом свете, с которыми ему хотя бы можно было поговорить без утайки и по-душам. Но помимо желания Вудза разнообразить серые дни своего мещанского существования яркими красками общения с лучшим другом, который, благодаря ему же уже как несколько месяцев видел галлюцинации, сидя, сам того не зная, на псилоцибине, сделавшего из него закоренелого нарика, велико было так же чувство его личного достоинства и гордыни, мешающих ему исполнить это самое желание. Не желая признаваться в этом самому себе, Энтони всё же поймал себя на мысли, что ему начинает даже не хватать той забавной, по его мнению, девчушки, которую он некогда самолично раскромсал на потроха и хотел сделал это вновь. Во всяком случае, вспоминая их последнюю встречу, переросшую в обоюдное удовлетворение садистических потребностей каждого, которая по мере того, как отдалялась всё дальше в прошлое, начинала казаться всё более ярким и незабываемым событием его жизни, он невольно начинал по ней скучать. Не как по человеку, или, тем более, по женщине, а просто как по способу развлечения, которое нельзя было вот так просто воспроизвести, поскольку основной элемент развлекухи сейчас находился за тридевять земель от него, получая медицинское образование. Вудз был пойман в ловушку собственных пристрастий, поскольку сам он не мог открыться первому встречному и рассказать ему всё то, что приходило ему на ум. Да даже если бы он решился, это было бы возможно только в том случае, если бы он после своей исповеди убил бы этого человека. А так... Можно было конечно пойти и зарезать какую-нибудь шлюху. По крайней мере, с тех пор, как он проделал это с Мэри, местные проститутки стали чувствовать себя более уверенно, ибо вот уже более, чем полгода им никто матки не вырезал ради потехи. Но вместе с сезонной депрессией на Вудза навалилась необычайная лень, от которой было даже лень избавляться. Тем более, что в отличие от большинства серийных убийц, которым, по мере их практики, для удовлетворения их потребностей требовалось всё больше крови и им всё чаще хотелось убивать, Энтони в этом плане был более сдержанным, не смотря на то, что иногда и у него дело доходило до банальной внутренней истерики, если он какое-то время не восполнял свою жажду насилия. Он был кем-то вроде пассивного курильщика: нет, нет, да закурит. Но прелесть убийств для Вудза была в том, что он не превращал их в пошлость и не удешевлял их значение в своей жизни постоянностью их совершения. Иными словами, он мог не убивать месяц, мог не убивать два месяца, мог не убивать полгода и больше, после чего совершив несколько особо жестоких убийств буквально один за другим, даже не пытаясь растягивать удовольствие от этого процесса, и опять уйти в тень на год-полтора. Так было с тех пор, как он убил Марту Симпсон. К примеру, после того, как он зарезал медсестру, никакой активной деятельности и дальше в подобном плане Вудз не проявлял около двух лет, то есть на момент совершения следующего убийства ему уже стукнуло 32 года. Поскольку насыщенности и удовлетворения от его первого опыта ему хватило на весьма продолжительный срок, к моменту вновь внезапно посетившей его нужды убить кого-то ещё ему едва удалось вспомнить наставления Виктора по поводу того, что не стоит резать законопослушных граждан Лондона и перейти на всякий сброд. Однако, всё же припомнив этот разговор и прислушавшись к совету Франкенштейна, он зарезал уличную проститутку, уже основательно подготовившись и спланировав все свои действия, из-за чего ему удалось обойтись без лишней шумихи. Чувствуя себя ещё не совсем уверенно на момент совершения преступления, шлюху он не сразу зарезал, как планировал и, перед тем, как перерезать ей глотку, задушил её, опасаясь того, что она всё же успеет закричать, чем привлечёт к себе ненужное внимание. После этого он не убивал никого уже только год. Поскольку интервалы между убийствами первое время делались нарочно длинными, полиция не подозревала о его существовании ещё ближайшие три года, вплоть до его 36-летия. Уличные проституки то и дело погибали от рук своих сутенёров, по сравнению с деяниями которых то, что делал с ними Потрошитель, могло показаться даже в каком-то смысле гуманным. Так что на тот момент, когда было официально заведенно уголовное дело на него, ставшего к тому времени уже совершенно уверенным в своих силах и отточив своё "ремесло", если это можно было так назвать, настолько, насколько это вообще было возможно, на совести Энтони Вудза было уже 7 жертв. Однако в периоде с лета до середины зимы 2014 года ему будто сорвало крышу: 5 женщин в течении полугода. Его убийства стали более зрелыми, уверенными и разнообразными. Энтони начал брать с собой сувениры, которые позже стали входить в меню его праздничных вечеров, когда он мог побаловать себя в отсутствие жены и детей кусочком свежего человеческого мяса. Конечно, не все из них были съедобны и что-то он просто выкидывал, а что-то вырезал просто так, давая волю эмоциям. Первый раз, конечно, было труднее всего. Вырезая матку у Энни Чэпмен, более известную в своём кругу, как Тёмная Энни, благодаря природному эбеновому цвету необычайно здоровых и богато выглядищих волос, чем она и понравилась своему будующему убийце, Джек заметно нервничал, что его могут застать за проделыванием "ювелирной" работы, хоть это никак не отразилось на профессиональности исполнимой операции, давшей тогда правоохранительным органам первое предположение насчёт того, что убийца - не просто какой-то там взбесившийся мясник, а человек образованный, по всем признакам имеющий медицинское образование. Ещё бы! Ведь вырезал орган у своей жертвы Энтони почти в кромешной тьме, поскольку нарочно оттащил Энни подальше от дороги и света фонарей в пустующий тёмный переулок между жилыми домами, и операцию ему пришлось приводить фактически в слепую, ориентируюсь лишь на собственные анатомические познания и умение чётко и быстро орудовать хирургическими инструментами. К тому же, как потом обнаружилось после того, как труп женщины был найден, имелся какой-никакой свидетель, который якобы видел проституку в обществе высокого тёмноволосого мужчины незадолго до установленного времени её смерти. Однако, на счастье Вудза, никаких других особых примет свидетель за ним не заметил. С Кэтрин Эддоус он управился уже быстрее и без лишней импульсивности, унеся с собой, как и планировал, левую почку и матку. Но никто не удосужился (и слава Богу, как потом говорили в унисон все газеты) такого внимания Потрошителя, какое досталось Мэри Кэлли. Эта девушка стала для него своеобразной седьмой симфонией. Образ Мэри из её прошлой жизни уже почти стёрся из воспоминаний Энтони, но, насколько он помнил, она была несравненно привлекательней всех тех проституток, которых ему доводилось убивать до неё. Несомненно, не убей он её тогда и продолжи она этим заниматься, то получала бы куда большие диведенты, чем её "товарищи" по профессии. Но первый и единственный выход Кэлли "на панель" закончился для неё весьма печально. В любом случае, Мэри была последней представительницей древнейшей профессии, погибшей от рук Потрошителя. Алису Лидделл Энтони за свою жертву не считал. Вернее, уместнее будет сказать, что она являлась всего наполовину его жертвой, поскольку в убиении этой женщины ему активно помогала сама Мэри, и в конечном итоге Лидделл скончалась от остановки сердца после шестичасовых бесчеловечных пыток, когда её организм уже не мог и дальше бороться за жизнь. Вудз посадил её на самый обычный деревянный стул, какие обычно ставят летом на веранде дома, с предварительно вырезанными в подлокотниках дырками, после чего воткнул ей пару рыбатских крюков побольше размером в руки, и ещё пару продел через щиколотки. Между самими крюками, как полагается, находилась туго натянутая прочная нить, из-за чего само пробуждение для Лидделл, когда та только открыла глаза и почувствувала ужасную боль в конечностях, но пока не могла понять, чем она была вызвана, уже было красочным, поскольку, даже не понимая, что происходит, она тут же резко попыталась встать. Для этого случая Энтони так же засунул ей тряпку в рот и завязал за затылком, поскольку ни он, ни Мэри не были уверенны, если крики любовницы Льюиса не достигнут улиц и не разбудят и в прямом и в переносном смысле спящий район. Первой раунд с Лидделл Вудз, как истинный джентельмен, предоставил Кэрролл, и та, вооружившись парочкой столярных инструментов, отказавшись лишь от банальных по её мнению гвоздей и молотка, приступила к делу. Поначалу всё обошлось без слов и объяснений, и не успела Алиса оправиться от первой порции боли в связи с неудачной попыткой встать с крюками в ногах и руках, тут же разразилась новым приглушённым криком, когда Мэри решила раздробить ей сустав левого колена при помощи кувалды. На долго её, однако, не хватило, и весьма вскоре отложив слишком тяжёлый для её субтильного телосложения инструмент, второе колено своей жертвы Кэрролл уже просверлила при помощи дрели. Использование болтореза так же продолжалось весьма недолго, и, раскромсав Лидделл губы в нескольких местах, Мэри принялась отрезать ей пальцы на руках кабелерезом, после чего кусачками с особой любовью прошлась по всему телу Алисы, предварительно разорвав на ней одежду, клещами вырвав ей соски, а пасатижами - зубы. Когда дело дошло до коловорота, вставленного женщине в плечо, который сломал ей колючицу, постепенно по накрутке входя всё глубже в плоть, та решилась сознания как раз тогда, когда слегка вспотевшая и уставшая от проделанной работы Мэри объявила перекур. После того, как жертва была разбуждена спустя какое-то время при помощи укола с адреналином, ей уже объяснили, по какому принципу она отбиралась для сегодняшней ночи, но не дав ничего сказать в своё оправдание, тут же заставили её обо всём забыть при помощи технического фена, которым на этот раз встретил её уже сам Энтони. После того, как нижняя часть ног миссис Лидделл вплоть до колен превратилась в кровавое месиво, постепенно расстаяв до самой кости, и подвал наполнился удушливым запахом горелого мяса и крови, последовал перекур номер два, в течении которого проветривалось помещение и велись светские диалоги за чашечкой Эрал Грея, за которым Мэри услужливо поднялась наверх на кухню, соорудив к нему так же несколько недурных сэндвичей. Перед этим, правда, пришлось сменить перчатки, чтобы не запачкать там ничего. К следующему пробуждению Алисы ей уже развязали рот и дали возможность выговориться, но к тому времени она уже начала постепенно отходить, и сознание её было затуманенно настолько, что слов не последовало. Поэтому рот завязали обратно, а Мэри включила болгарку и отпилила ей то, что осталось от ног. Последнее, до чего дожила Лидделл прежде, чем умереть, был автоген, расхреначивший ко всем чертям стул, избавивший её постепенно по 5 сантиметров от верхних конечностей и слегка задевший бок, из которого тут же полилась обширными потоками кровь и куда был наложен жгут (как оказалось позднее, напрасно, поскольку для следующей пытки жертва уже не проснулась). На том, чтобы использовать как можно больше разнокалиберных инструментов, настояла Кэрролл, хотя, как по мнению Энтони, можно было ограничиться и парочкой, если использовать их с большей виртуозностью. "Что нового в жизни франкенштейновского монстра?" - в конечном итоге, просидев у телевизора около двадцати минут, совершенно не обращая внимания на то, что показывали по каналам, а плавая где-то на задворках разума в воспоминаниях о той ночи, написал он Кэрролл. "Да вот, решила поспать." - пришёл ответ с закидоном на тончайший английский юмор. "А серьёзно?" "Решила попробовать себя в модельном бизнессе." "И как успехи?" "Твоя жена разве не проверяет историю твоих звонков и переписки?" "Как успехи, Мэри?" "Говорят, у меня хороший профиль нагишом." "Пришлёшь пару фотографий?" "У тебя же есть супруга." "И почти 10 лет брака." "Когда годовщина?" "В ноябре." "Хорошо. Пришлю в качестве подарка." Виктор Франкенштейн проснулся в страшном похмелье. Только открыв болящие и наверняка налившиеся кровью, словно от долгого сидения за компьютером или плаванья в бассейне, глаза, почувствовав, как от сухости во рту язык прилепает к нёбу, а в голове, подобно колоколу, раздаётся любой звук, исходящий из-за открытых окон на улицу, он испытал такое отвращение к миру и самому себе, что на какой-то момент доктору захотелось, чтобы на него просто обвалился потолок. Не менее приятным было обнаружить по обе стороны от себя двух голых, обдолбанных проституок, спящих полулёжа на его груди, обвивая его руками и ногами так, словно он попал в яму с пауками. Ещё не так давно он, полный жажды, с упоением пил их увядающую красоту и молодость, а похоть скреблась у его ног, поощряя вожделение, а теперь его охватывало такое противное чувство, словно он в порыве страсти убил обеих, и проснулся, окружённый приторно-сладким, дурманящим голову запахом гниения и могильным холодом остывших тел. Но нет, ему просто было тошно от того, до чего он скатился, лишь бы хоть на несколько часов избавиться от привратившихся в навождение отвратительных, кошмарных видений, отключиться от реальности, забыться в алкоголическом запое, трахая очередную низкосортную девку, после которой стоит про всякий случай обратоть член хлоргексидином. Виктор никогда не питал слабости к случайному сексу, уже от одного слова "случайный" он начинал брезгать, считая это ниже своего достоинства, ни тем более к напиткам "под градусом", испытывая не намного меньше презрения к алкоголикам и наркоманам, считая, что и те, и другие могут сделать миру огромное одолжение, если дружно возмутся за руки и парами направятся прямиком в печи крематориев, обеспечивающих энергоснабжением жилые дома, вроде того, что построили швецары в Хельсингборге. И вот же он: лежащий в компании двух невесть каких шлюх, в пропавшем алкоголем и сексом скомканном постельном белье, перед котором стоит стол с полупустыми бутылками и с размазанными дорогами кокаина и пороха из пуль, и по какой-то непонятной причине присыпанный этой адской смесью его револьвер. Да, что не говори, а 90-ые всегда будут в моде. Кое-как выкарабкавшись из объятий девиц таким образом, что ему посчастливилось не разбудить ни одну из них, Виктор, хватаясь за раскалывающуся голову и жмуря во тьме горящие глаза, словно ему кто-то брызнул в них аэрозолем с перцем, он по стеночке добрался до дверного проёма и, выбравшись из спальни, прикрыл за собой дверь, после чего, убедив себя в том, что это необходимо и ему прийдётся потерпеть, включил свет в коридоре. Освещенние на какой-то момент ослепило его, а глаза стали жжечь ещё сильнее, но когда окружающий мир начал принимать чёткие очертания, доктор продолжил идти, направившись прямиком в ванную. Овальное зеркало над раковиной отразило мужчину с помятым лицом, красными, как у ангорского кролика, прищуренными глазами, трёхдневной щетиной, следами кокаина под носом и топырящимися в разные стороны волосами. Сделав большое усилие над собой, чтобы его от лицезрения самого себя не стошнило прямо в раковину, Виктор открыл холодную воду и несколько раз плеснул на себя водой, после чего и вовсе подставил голову под тугую ледяную струю и простоял в таком положении, пока волосы полностью не намокнут. Показалось, что вроде стало чуть получше и, подняв лицо со всё ещё закрытыми глазами, он машинально потянул руку к висящему рядом на крючке полотенцу, промокнул лицо и только потом вновь взглянул в зеркало. Он в упор взглянул на человека, стоящего за его спиной. Вернее, как человека. Это был самый настоящий ходящий труп, которого, казалось, кто-то просто успел вытащить из огромной мясорубки до тех пор, пока его окончательно не перемололо в фарш. Половина головы вплоть до выпученного абсолютно красного глаза (второй выпал из глазницы и висел на нерве где-то на уровне колючицы) была начисто раздроблена и раскрывалась, как бутон цветов, давая возможность рассмотреть своё содержимое из красно-жёлтого месива разорванных головных капиляров и размятого в пюре головного мозга. Нос был вдоблен во внутрь, а нижняя развороченная челюсть висела на клочьях рваной кожи щёк; выпавший язык при этом болтался в свободном полёте. Его исхудавшее и иссохшее тело, облачённое в лохмотья, было растерзанно глубокими порезами до кости то ли от чьих-то когтей, то ли от перочинного ножа и покрыто вздувшимися, а местами уже лопнувшими, истекающими гноем и кровью язвами словно от бубонной чумы. У правого плеча был явно вывих, а сама рука постепенно переходила в обглоданную, обломанную кость со свисающими кусками кожи и мяса. Человек ничего не делал, не шевелился и не говорил, он просто молча и в упор смотрел на Виктора одним глазом через зеркальное отражение. Вообще-то Франкенштейн всякий раз натыкался на новых жмуриков, но этот был из круга его немногочисленных постояльцев, поселившийся почему-то именно в ванной комнате доктора аккурат между стиральной машинкой и унитазом, поскольку ни в каких других комнатах дома, ни вне его, доктор на него не натыкался. Собственно, именно из-за него Виктор перестал использовать эту ванную комнату, благо их в его особняке имелось несколько, но на сей раз забрёл сюда по пьяне, не в состоянии пока ещё окончательно собрать рамму и прийти в себя. Конечно, у Франкенштейна имелась патолоанатомическая практика, а по профессии он был хирургом, из-за чего всячих извращений над человеческим телом он уже прилично насмотрелся на работе и вроде как к ним привык, но одно дело - видеть вот таких людей почивших с миром и спокойно лежащих на железном столике и ждущего вскрытия, и совсем другое - смотреть на них, стоящих перед тобой, ловящих твой взгляд ответным сосредоточенным взором и дышащих через разорванную грудину с торчащими через кожу обломками ребёр. Первое время это чуть ли не доводило его до совершенно неадекватного состояния, однако со временем Виктор стал постепенно привыкать к тем из них, что были его постоянными гостями. Даже начал давать им имена. И всё же, в эту ванную он не ходил, банально не в состоянии использовать её по назначению под пристольный взор мертвеца. - Как жизнь, Джонни? - всё ещё стоя спиной к трупу, держа в руках полотенец, осведомился Виктор, после чего принялся вести воображаемый диалог с молчаливым жмуриком. - Да сам вижу, что не сахар. У меня? У меня всё нормально. Просто охуенно. Лучше и быть не может. Не хочешь выйти отсюда, в конце концов? У меня в спальне две горячие девочки. Я думаю, если им доплатить, то они смогут свыкнуться с твоей компанией. Не хочешь? Ну и пёс с тобой, тогда, - повесил он полотенец обратно на крючок, после чего собрался уходить, как повернулся со словами, - Чуть не забыл, - обернулся к "Джонни", быстро к нему подошёл и, внимательно осмотрев лицо мертвеца в поиске более-менее "живого" места, натянул палец и щёлкнув того между глаз, захихикав, когда тот покачнулся, ушёл из ванной, потушив за собой свет и оставив "Джона" одного в темноте. Освещая по дороге все коридоры и комнаты дома, Виктор, замечая новых и новых своих постояльцев, здоровался с ними по пути на кухню: - Питер. Как нога? Бил. Ты мой топор случано не видел? Нэнси, Лизи. Как оно, девочки? Добравшись таким образом до холодильника, он открыл банку пива и осушил её в несколько глотков. Головная боль начала постепенно отступать. Услышав трель мобильного телефона, оставленного на кухонной тумбочке, Виктор нехотя подобрал его и увидел, что ему пришло несколько пропущенных звонков сообщений от Вудза. "Эй, ты где? У нас ночная смена, забыл?" "Чёрт, Виктор, ты где? Хочешь с работы вылететь?" "Да где тебя носит, блять?" В последнем смс было написано "Возьми трубку, придурок." Закурив сигарету, он всё же набрал номер телефона хирурга. - Надо же, а я думал, что ты уже сдох, - вместо приветствия послышалось из мобильника сквозь какой-то шум. - Езжай в госпиталь. - Прямо сейчас? - Да, прямо сейчас. У нас ЧП. Автокастрофа на третьем авеню. Там что-то взорвалось. Поступила куча людей с колотыми и рваными ранами. Персонала не хватает. - Хорошо, скоро буду. Не смотря на то, что со встречи с Энтони в джаз-баре внерабочее общение Виктора со старым другом сократилось на нет, тот продолжал считать своей обязанностью всякий раз ругать Франкенштейна за его опоздания, или когда он вовсе, не предупредив, не являлся на рабочее место, словно оно ему больше всех надо было. Последнее, с учётом нового стиля жизни доктора, в последнее время случалось всё чаще, но, как не было странно даже для самого Виктора, возможность потерять работу, которая на протяжении долгих лет являлась для него превыше всего, совсем перестала его волновать. Если уж на то пошло, то создавалось ощущение, что Виктор решительно на всё забил. Его характер и принципы, все важные для него в жизни вещи, кординально изменились и потеряли ценность за последние несколько месяцев. Причём и сам Франкенштейн понимал, что при желании он мог бы вполне обойтись без всех тех излишеств, к которым теперь постоянно прибегал, и вернуть всё на круги своя, но не принимал никаких попыток, чтобы как-то исправить ухудшающуюся день ото дня ситуацию. Не смотря на то, что внешне он вроде как начал примиряться со своими видениями, и те перестали его беспокоить, как было поначалу, для Виктора так же ясен был факт того, что всё его юморное отношение к той хренотени, которая с ним ежедневно происходила, граничит с истерикой и конкретным сдвигом по фазе, от чего, казалось бы, единственное, что спасало его, была выпивка, наркотики и женщины. Всегда такой собранный, адекватный и непоколебимый, он, можно сказать, опустился ниже плинтуса и старался не думать о том, как выглядит для других людей, если ему даже от самого себя уже было настолько тошно, что хотелось срезать собственное лицо и стать безликим никем, забиться в угол и сдохнуть там. Все его мысли расползались в разные стороны, как тараканы от Рейда. Он всё меньше общался с братьями, совсем перестал контактировать с Мэри, удивлялся, получая смс от Вудза, время от времени по нескольку минут вспоминая, кто это такой. Что уж говорить про его научные эксперементы, некогда играющее для него первородную роль. Это была топь. Чёртова трясина, в которую он погружался всё глубже, заледенев в холоде уныния и равнодушия ко всему. Собравшись по быстрому, всё ещё не будучи уверенным в том, стоит ли ему садиться за руль, и оставив в доме двух спящих проституток, совершенно не волнуясь о том, что его могут попусту обокрасть, он направился в госпиталь св. Михаила. Кое-как припоркававшись и задев чью-то машину, которую стала невыносимо громко гудеть, Виктор приложился лбом к рулю, стараясь глубже дышать и таким образом избавиться от головокружения и тошноты, провёл в таком положении несколько минут, после чего вышел из автомобиля и корявой, нетвёрдой походкой направился в госпиталь, навесив на лицо солнцезащитные очки. Только войдя в парадный вздох, Франкенштейн оказался в вихре суеты, царящей в госпитале. То там, тот тут на носилках объявлялись стонущие и перепачканные в крови люди, от одного к другому из которых бегали расторопные мед- сёстры и братья. Больница была переполненна, и во всеобщем хаусе диковатый на вид мужчина, замеревший у дверей, был не сразу примечен, а у самого Франкенштейна, всё ещё не отошедшего от похмелья, от всего этого голова шла кругом, и он никак не мог сдвинуться с места. - Доктор Франкенштейн, - наконец, обратив внимание на Виктора, быстрым шагом почти подбежала к нему одна из мед-сестёр, - Наконец-то, вы пришли. Доктор Вудз с докторами Грин и Вильсон сейчас во второй операционной. Я доложу ему о вашем приходе. - Да, я только зайду в кабинет, возьму халат, - стараясь говорить трезво и связанно, хоть язык его так и наровил предательски заплестись, он, насколько мог, уверенной и твёрдой походкой, прорисовав для себя воображаемую полоску на полу, по которой ему стоило идти, чтобы не заносило в сторону, пошёл к себе. Закрыв за собой дверь в своём кабинете, он тут же плюхнулся на стул за рабочьим столом и, отложив очки, достал из кармана пакетик с белой мукой, из которого старательно высыпал небольшую горку на стол и принялся делать "хвост". В общем, выражение лица Вудза, когда он обнаружил своего напарника, снюхивающего дорогу кокаина, было красноречевие любых слов. - Ты что, вконец ебанулся, блять?! - выдал Энтони, закрыв дверь на замок. - Даже не заперся. Кретин! А если кто другой вошёл бы? - Да не гунди ты, - откинув голову на спинку стула и ещё несколько раз громко втянув воздух носом, ответил ему Виктор. - Башка раскалывается. - Какого хрена ты вообще попёрся в больницу в таком состоянии? - не унимался Вудз. - Эй, сам меня позвал, - вставая со стула, припомнил ему Виктор. - Да, ну ты вполне мог ответить что-то вроде "я обдолбался, так что давай там как-то без меня"! - Ладно, разговоры разговорами, а надо к делу приступать. Кого там я резать должен? - Зашивать, - всё ещё пялясь на Виктора, словно то был террорист с гранатой, поправил его Вудз. - Резать, или зашивать, - коротко кивнул Франкенштейн, стараясь устоять на ногах и оглядываясь по сторонам, - Где мои инструменты? - Да ты совсем чокнулся, что ли? Кого ты в таком состоянии лечить собрался то? - Эй, я в порядке. Показывай, - кое-как собрав наконец-то мысли в кучку, серьёзно взглянул на напарника Виктор. - Без меня вы, олухи, всё-равно тут будете три дня копаться, пока большинство из пациентов не окочутися, так и не дождавшись своей очереди. - Ну смотри, блять. Проколишься - не только одного себя подставишь, - полагаясь на былые заслуги Франкенштейна, всё же, перешагнув через здравый разум, согласился уже порядком и сам взвинченный Вудз. - Тогда подгони мне пару перчаток. На обычном линейном листке на рабочьем столе инспектора Ласка была написана куча различных имён, разбросанных невпопад по всем строчкам, которых, по большому счёту, объединяло только одно - все те люди, которым принадлежали эти имена, были мертвы. Единственные же два прозвища двух живых были написаны прямо посреди листка - Кровавая Мэри и Джек Потрошитель, обведённые несколько раз по одному и тому же контору ручки в знак бесконечности, сплетающих их в две крайности единого целого. Главный инспектор полицейского участка, в котором работал Джоржд, решивший попрощаться с подчинённым перед Рождеством, Марк Эбигнейл, войдя в кабинет Ласка и заметив, как тот слушает музыку в наушниках напротив открытого окна, за которым кружится вихрь из снежинок и выпускает на улицу табачный дым, подошёл к его заваленному до отвала рабочьему столу и обратил внимание на бросающийся в глаза одиноко лежащий прямо посредине стола листок бумаги с написанными в нём именами. - И тебе тоже счастливого Рождества, Марк, - приглушив сигарету до фильтра, не особо напрягаясь, просто выкинул окурок на улицу Джоржд, закрывая окно и вытаскивая наушники из ушей, который, казалось бы, даже не заметил, как старший по званию вошёл в его кабинет. - Судя по бардаку на твоём рабочьем месте, ты не собираешься его справлять, - заключил Эбигнейл. - А как же твоя дочка? Я думал, ты собираешься поехать в Америку, чтобы справить праздник в кругу семьи. - Я там буду лишний, - подойдя к столу и сев за него, без особой охоты пояснил Марк. - У бывшей теперь новый муж, поэтому я там буду не кстати. Не то, чтобы меня особо волновало, как Эвелин отнесётся к моему внезапному приезду в Сочельник, но не хочу нагнетать обстоновку из-за дочери. Так что я, наверное, лучше встречу Рождество в компании архивных бумаг... - Знаешь, а ведь многие тебя недолюбливают, Джоржд. Считают, что ты утратил свою былую хватку, скис. Но, как по мне, обладай все представители правохранительных органов такой тягой к справедливости, как ты, уровень криминальности в нашей стране значительно снизился бы. - Не могу никак понять, что объединяет этих двоих, - склонившись над листком бумаги, в который раз принялся рассуждать Ласк. - Да, смотрю, ты всё так же не можешь выкинуть из головы Потрошителя, - с доброй улыбкой константировал факт главный инспектор Эбигнейл. - Но почему ты так уверен в том, что его и нового серийного убийцу должно что-то объединять? - Не знаю. Назови это, как хочешь. Хоть интуицией. Конечно, это не самое лучшее оправдание для копа, чья профессия основана на фактах и вещественных доказательствах, но я чувствую, что всё это не зря. И убийство в доме Лидделов - вовсе не дело рук нового убийцы-психопата, а кого-то из этой сладкой парочки. Может, даже обоих. И вот ещё - я недавно был в гостях у миссис Брондзбер, матери покойной Клавдии, которую подозревают в том, что она Кровавая Мэри. Знаю, что тебе будет не по нраву это, но я сумел уговорить её дать мне разрешение на открытие урны, в которой находится прах её дочери. - Конечно я этого не одобряю, - тут же сердито и возмущённо подтвердил Марк, считающий себя праведным католиком. - Это же богохульство! - Вот поэтому именно я и решил поговорить с миссис Брондзбер об этом. Другие копы, знаю, тоже об этом подумывали, но не могли пойти на такой шаг по религиозным, или же этическим соображением. А мне повезло, что я атеист, свято верующий лишь в одну библию - свод прав и свобод человека. Меня больше тронуло то, что миссис Брондзбер так легко разрешила мне фактически вскрыть могилу её дочери. Какая-то странная женщина, и взгляд у неё был фанатичный... Нелегко же девчонке при жизни, наверное, пришлось. - Ладно, делай, как знаешь. Тем более, если получил официальное разрешение от матери. На тебе грех будет, - махнул рукой Эбигнейл. - Я не всезнающий, Марк, - ответил уходящему начальнику Ласк. - Я не имею прямых доказательств существования Бога, либо же отсутствие такого. Никто не имеет. Возможно, это и к лучшему. Так люди хоть во что-то верят, потому как вера в людей кажется ещё более абсурдной, чем существование Бога в этом мире. Я же обычный коп. Я сужу лишь по тому, что видел воочию, и, поскольку мне ежедневно приходится сталкиваться со всей низменностью и малодушностью человеческого существа, то с годами у меня сложилось такое впечатление, что если над нами и существует некая высшая сила, существует Бог, то человека он создал определённо в последний день творения, когда уже притомился маленько и решил побыстрее закончить работу, ограничившись в конечном итоге "тяп-ляп, и готово". Марк же, выслушив слова своего работника и оставив их без комментария, просто хлопнул за собой дверью. Спорить с такими людьми, как Джоржд, по мнению Эбигнейла, бесполезно. У Ласка были все причины судить так, как он судит. А переубедить его в чём-то было возможно ещё тогда, когда у него только начало складываться впечатление о мире, но чем никто из окружающих его тогда людей не решил себя обязать. Ласк был волком-одиночкой, и лишь это играло роль в его одержимости работой. У него банально больше ничего другого не было, чтобы хоть как-то заполнить то время от начала нового дня до его окончания, когда инспектор, уставший морально и физически, шёл на боковую. Да это и не стоит регулярных наблюдений за его обыденной жизнью. Об одиночестве человека легко судить, зная, что ему даже не с кем справить не то, что Рождество, а собственный день рождения, о котором может никто и не вспомнить. Джоржд и сам время от времени забывал о нём, и напоминалку ему обычно подсовывала его дочь - единственная, кто звонила этому человеку не только в дни праздников, чтобы поздравить его с ними, а просто без причины, чтобы услышать его голос и спросить у отца такой простой вопрос "как дела?", который, наверное, может оценить лишь человек, что получает его не чаще, чем раз в месяц. Рождество не имело для Ласка никакой моральной ценности, он даже не мог оценить его волшебную, вселяющую тепло холодными зимними днями, атмосферу. А, меняя старый календарь на новый, он не испытывал никакой новогодней истомы, а лишь опускал в могилу очередной истёкший год. Инспектор судил о времени не по прошедшим часам, дням и годам, а по расскрытым преступлениям. И этот год так и не сможет для него закончиться, пока он собственноручно не поймает Джека-Потрошителя за шкирку, как бы долго не продолжалось это следствие. Это единственное, что имеет значение. Рождество? К чёрту его. И новый год к чёрту. И его квартиру, в которой уже как несколько дней ждёт инспектора Ласка бессонная, нетронутая постель, белеющая сейчас в ночи своим девственным бельём, туда же. Смысл в неё возвращаться? Его там никто не ждёт. А поспать Джоржд всегда сможет на кипе документов о нераскрытых делах, являющихся для него единственной мотивацией просыпаться и начинать что-то делать. Ведь они единственные, что ждут его пробуждения. Ждут, что он внесёт свет истины в их тёмные дребли. Раскрытия этих преступлений ждут люди: те, чьи имена навсегда остануться в их строках в списке жертв и те, что остались от них в этом мире, ждущие правосудия. "Как Виктор? Что-то его давно слышно не было. Если бы он не переставал ежемесячно посылать мне деньги на проживание, я бы уже подумала, что он решил вычеркнуть меня из своей жизни." "Он под влиянием псилоцибина. Плюс, как я недавно узнал, он начал усугублять его действие алкоголем и другими наркотиками. Я как-то раз застал его, снюхавшего прямо передо мной дорожку кокаина перед тем, как отправился в операционную." "И как он справился?" "Как всегда, его работа была безукоризненна. Даже находясь в таком состоянии, он всё ещё остаётся лучшим из тех, с кем мне когда-либо доводилось работать." "Кто бы сомневался..." "Это всё, что тебя интересует?" "Ну, как я поняла, людей он убивать ещё не начал. Иначе ты бы мне об этом уже сообщил." "Я уже не общаюсь с ним так близко, как прежде. Так что мне это неизвестно." "Он никого не убивает." "С чего такая уверенность?" "Сам подумай. Давай серьёзно. Виктор - гений. Мы и в подмётки не годимся ему по уровню интелекта. Так что если бы его пробило и он захотел бы причинять людям боль, то наши выходки по сравнению с его стали бы казаться просто детскими шалостями. Виктор, конечно, наивен, как дитя, но его разум - это дар, неважно божий, или дьявольский. Всё зависит от того, для чего он его использует. И, будь уверен, реши он убивать людей, то Лондон опустеет в ближайшие несколько месяцев." "Никак не пойму. Ты ненавидишь его, или же восхищаешься им?" "И то, и другое." "Ну, могу только сказать, что твоё присмыкание перед его великим разумом напрасно. Виктор никогда не додумался бы до того, чтобы попусту крошить людишек. Тут ты не берёшь в расчёт его моральные принципы." "Моральные принципы я как раз беру в расчёт. Но сам факт того, что он уже присел на наркотики и алкоголь, недвусмысленно говорит о том, насколько легко их разрушить. Между гением и безумцем не так уж много различий, и в основу того и другого входит в первую очередь нестаднартное мышление. Многих гениев, о которых теперь мы учим ещё в школе, при жизни считали по меньшей мере не совсем адекватными людьми. И это нормальное поведение общественности. Ведь гении на то так и зовутся, что совершают резкий скочок в эволюции человека, совершенствуя, или же открывая вещи, до которых подавляющее большинство ещё не додумалась, из-за чего им трудно так вот сразу принять плоды их тяжкого труда." "Думаю, они уже начали догадываться о том, что кто-то совершил этот самый "скочок"." "Ты это к чему?" "К тому, что вот уже несколько недель местная пресса никак не может заткнуться насчёт обнаруженной пустующей урны Клавдии Брондзбер. Девчонку видели мёртвой несколько человек, существуют свидетельства смерти и патолоанатомическое заключение, отчёт из крематория, а вот праха нет. Не знаю, как ты вернёшься обратно в Лондон. Тебя разыскивает полиция." Мэри Кэрролл вчитывалась в последнее смс-сообщение Энтони Вудза и ощущала, как некий электрический заряд, подобно закатному солнцу, пронёсся по её венам, отдаваясь в висках гулом учащённого сердцебиения. - С кем переписываешься? - Мэри обратила внимание на вытянувшуюся, как кошка, тёмноволосую девушку на её постели и откинула мобильник, как ненужную вещь, куда-то на подушку. - Да так. С другом общалась. - Что-то ты это как-то неуверенно сказала, насчёт "друга", - весело промурлыкала та, после чего, сев в постели, поставила ноутбук на колени и победоносно заявила, - Я всё же нашла тот фильм. Вот уже на протяжении нескольких месяцев Мэри Кэрролл общалась с Адилией Силвер - студенткой по обмену из Америки, обучающейся с ней на одном факультете, которую вслух гордо звала "подругой", а про себя думала "мой милый домашний хорёк". Мэри и не подумала бы общаться с этой ничем не примичательной на первой взгляд девушкой, да только вот случай свёл их дважды, и, как оказалось, помимо обучения на медицинском, Адилия так же промышляла в акт-фотомоделинге. Встретились на одной из фотосессий, для которой требовались две девушки (вероятно, фотограф таким образом решил исполнить свою давнюю исконно мужскую мечту - если и не трахнуть, то хотя бы оказаться вблизи двух ласкающихся обнажённых девиц). Слово за слово, и дело пошло. А, поскольку, для такой же замкнутой и не любящей дружные компании Силвер общество Кэрролл в таких колличествах и тесное общение было так же в новинку, и больше ни с кем в университете и за его пределами девушка особо не общалась, то со временем Мэри пришлось пойти компромис и назвать их неприкращающиеся совместные шаловливые выходки и обобщающее времяпровождение за ниченеделаньем "дружбой". Может, так оно и было. Названная некогда "чёрствой" своим же убийцей Мэри наверняка не обнаружила бы своих чувств к человеку из её окружения, даже если бы те имели место быть и несли определённый тон, вроде дружеского, или же любовного. Поэтому она считала друзьями всех: и Адилию, и Энтони, и Виктора. Неважно, что жизнь и дальнейшая судьба Силвер была ей далеко до лампочки, а Вудзу и Франкенштейну она желала вечных мук в самой пучине ада, главное, что какая-то связь у неё с этими людьми всё же была налажена. А на большее Мэри, никогда не будучи особо придирчивой к людям, и не расчитывала. Правда была неприоритетна, чувства были неприоритетны, доверие было неприоритетно. Последнее особенно. Кэрролл всегда считала, что люди не заслуживают доверия уже только потому, что это люди. Ведь ты можешь быть святым, можешь делать человеку добро вновь и вновь, но не факт, что этот человек не решит тебе вонзить нож в спину. В том и заключается вся человеческая сущность - с любым человеком никогда и ни в чём нельзя быть уверенным. Любящий муж может ебать кого-то на стороне, а потом с весёлой горделивостью делиться этим со своими друзьями. Лучшая подруга в порыве зависти способна соблазнить твоего парня. Друзья могут улыбаться тебе в лицо, а за спиной перебирать косточки, выжидая момента, когда можно будет окунуть тебя в грязь лицом и воспарить над тобой. Твоё собственное дитя может желать тебе смерти, а сестра или брат рассказывать всем, какая же ты на самом деле дрянь. И неважно, насколько хорошо ты будешь к кому-то относиться, неважно, на что способен пойти ради любимого человека. Лож - первоначальный грех человечества, ибо на свете не существует ни одного человека, который никогда не лгал. Лгут и предают по-разным причинам: по необходимости, из мести, по инерции, по неосторожности, чтобы что-то приукрасить или скрыть, чтобы казатся интереснее, для собственной выгоды, ради потехи, да просто так, в конце концов. Результат же один - разбитое сердце. И чем плох вариант заранее отгородить себя от боли, постелить себе матрас на случай падения с высоты, куда взлетаешь на крыльях доверия, плавящихся побыстрее и побольнее, чем у Икара. Нет, без сомнения, нельзя мыслить шаблонами и обобщать все индивидумы. Без сомения, где-то там на свете есть человек, никогда никого не придавший, старающийся говорить правду. Но как понять, который он? Ведь самые лучшие и наиболее натуральные, вверительные роли до сих пор продолжают доставаться не актёрам с телеэкранов, а обычным людям, которые вроде бы и всем хороши, да только хрен ты их так просто раскусишь, поняв, сколько на самом деле ножей они уже воткнули тебе в спину, сделав их тебя драного ёжика, хихикая над тем, какая же доверчивая несчастная сука и как легко тебя обвести вокруг пальца. Так в чём же смысл всего этого? Верность может быть только обосторонней, когда верна лишь одна сторона - это уже просто фарс. Поэтому Мэри не испытывала никаких укоров совести по поводу того, что называла друзьями тех людей, которых пыталась свести в могилу. Главное просто не оказаться в ней раньше них. Хотя и на этот случай у Кэрролл имелись свои планы. - Адилия, могу я тебя кое о чём попросить? Американка внимательно посмотрела на "подругу". - Я тут один конверт подготовила, - с этими словами Кэрролл выудила на свет пухлую жёлтую обёртку, в какой обычно что-то отсылают по почте. - Помнишь я тебе говорила о своих друзьях Энтони Вудзе и Викторе Франкенштейне? Можешь, пожалуйста, приберечь эту посылку на тот случай, если кто-то из них с тобой свяжется в ближайшие несколько лет? - Хм, просьба странная, Мэри, заранее тебе говорю. Но хорошо. И что я должна буду сделать, если кто-то из них вдруг решит наладить со мной контакт? - Ничего сложного. Просто отошлёшь это в лондонское бюро расследований. Это очень важно для меня, - передавая посылку в руки Силвер, говорила Мэри. - Я так понимаю, мне лучше не спрашивать, что там? - Да. И лучше не открывать, - со сдержанной улыбкой согласилась Кэрролл. - А теперь включай фильм. Будучи приверженницей клана песемистов, девушка всегда считала, что существуют два варианта выхода из любой ситуации: наихудший и маловерояный. Маловероятным для неё было то, что ей всё-таки удасться одурачить двух ведущих хирургов больницы св. Михаила, а по случаю наихудшего она придумала целый спектакль. Конечно, она, как всегда, не могла быть уверенной в том, что в случае того, если ситуация сложится не в её сторону, и она умрёт до того, как отправит в небытие Энтони и Виктора, посылка достигнет своего адресата, но ни на какие другие гарантии Мэри не могла положиться. Однако она была почти совершенно убеждена в том, что если после её смерти Виктор обнаружит ту записку, которую она собирается оставить у него дома по своему возвращению в Лондон, в которой будет говориться о том, что имеется свидетель всех его и Вудза "злодеяний", которой будет велено раскрыть правду на случай того, если связь между Адилией и Мэри без всяких объяснений оборвётся, то кто-то из них обязательно по какому-то предлогу позовёт её в гости, чтобы от неё избавиться. Силвер же, если она сдержит своё слово и не забудет об уговоренности с Кэрролл, в таком случае отошлёт в бюро расследований бомбу, представляющую их себя письмо своей подруги с таким вот текстом: "Уважаемый мистер или мисс, Перед тем, как вы прочтёте это письмо, настоятельно прошу вас внимательно и вдумчиво прочесть от корочки до корочки приложенную к нему тетрадь. Теперь, как вы её прочитали, вы наверняка пребываете в недоумении. Спешу вас заверить, что всё из описанного в этой тетради чистейшая правда. Это копия, сделанная с оригинала, принадлежащего доктору медицины Виктору Франкенштейну, работающему в лондонском госпитале св. Михаила, буквально за сутки до моего отъезда в Прагу, когда её владелец был на работе и не мог помешать мне совершить задуманное. Теперь вы имеете точное представление, чем вышеуказанный джентельмен занимался по меньшей мере последние 6-8 лет своей жизни. Стоит так же добавить, что этот человек был в близких отношениях с лондонским Джеком-Потрошителем, известным так же, как доктор медицины Энтони Вудз, работающий всё в том же лондонском госпитале св. Михаила, где они и познакомились. Дружба этих двоих мужчин возрасла на трупе Марты Симпсон, мед-сестры, числившейся безвести более 6 лет, будучи первой жертвой Потрошителя, убитой во время его ночной смены, которую он на пару с Виктором расчленил и вывез из больницы, а доктор Франкенштейн позже использовал некоторые из её органов и части её тела в своём первом научном эксперементе. У последнего так же имеется в подвале его дома подпольная лаборотория. Во всяком случае, она была там в последний день моего пребывания в Лондоне перед отъездом в Прагу. Теперь же он наверняка её переместил, либо же вовсе избавился от неё, поскольку ожидал гостей в виде лондонского бюро расследований. Кто же я такая, что мне известна эта информация и каков мой интерес, спросите вы? Извините, что забыла представиться. По газетным новостям я известна, как серийный убийца Кровавая Мэри. Уверяю, это не один из тех случаев, когда вам сознаётся в страшных преступлениях фанатичный и не совсем адекватный гражданин, и я действительно являюсь тем, кем себя заявила. В конверте из-под письма вы, наверняка, нашли фотографию и негативы, дабы заверить вас, что это не фотошоп. На фотографии на фоне вывески фильма "Интерстеллар", мировая премьера которого произошла 5 ноября 2014 года, изображена я в своём новом облике, навечно молодая Клавдия Брондзбер 17 лет, числившаяся мёртвой в результате суицида. И, если вы читаете это письмо, то я уже мертва. Дважды. Поскольку вы прочитали приложенную к письму тетрадь, то теперь вам известно, что тело Клавдии Бронздбер, отданное в руки Виктора Франкенштейна патолоанатомом Дэнисом Джонсоном за конкрентую денежную сумму, который некогда прикрыл практикующего ещё тогда патологоанатомию Виктора от полиции, подозревающих молодого доктора в краже органов из городского морга, было использовано при последнем (вернее, я так надеюсь, что при последнем) эксперименте доктора. В тетради так же указаны личности, у которых были позаимствованны остальные внутренние органы. Прошу обратить внимание на имя Мэри Кэрролл. Это и есть я. Вам я известна, как одна из самых жестоко убитых жертв Джека-Потрошителя. Моё существо и мои воспоминания из прошедшей жизни заключались в этом теле в момент моего пробуждения после того, доктор Франкенштейн "одолжил" из морга мой головой мозг, самый важный орган для его эксперементов, и использовал его для дальнейшего возвращения меня к жизни. С тех пор я не старела, мои репродуктивные функции отказали, и я стала наиболее близка к тем существам, что публика благодаря фильмам ужасов называет не иначе, как зомби. Но я не поедала человеческую плоть, я просто убивала. Сначала из мести и отчаяния, а уже позже ради простого удовольствия, так как моя жизнь утратила смысл и я больше не могла ценить жизни других людей. Но, раз уж вы читаете это письмо, то, уверяю вас, этот мир уже избавлен от моего присутствия. И если моя попытка начать новую жизнь не закончилась самоубийством, то меня скорее всего убили. Правда, поскольку я пишу это письмо до своей смерти, то не уверена, кто именно остановил биение моего сердца во второй раз - Энтони Вудз опять повторился, или же это Виктор Франкенштейн набрался смелости совершить то, что было необходимо сделать уже давно. Поэтому я прошу вас в этом разобраться. Если верить религии, то покоя после смерти мне не будет никакого, и я уже горю в аду. Но я привыкла умирать. А вы в состоянии предоставить этот покой хотя бы лондонским гражданам, которые не могут чувствовать себя в безопастности, пока на свободе особо опасный безумный убийца с комплексом Бога. Так что желаю вам удачи в поимке его и Джека Потрошителя, если тот ещё не сдох. Пожелания принимаются? Отправьте, пожалуйста, этих двух джентельменов в Америку и убедитесь в том, что их поджарят на электрическом стуле. Пока лично не станете свидетелем смерти обоих, не обманывайтесь в том, что они не убегут и не продолжат заниматься тем, что получается у них лучше всего, а именно губить жизни. С наилучшими пожеланиями, дважды покойная Мэри Кэлли (Кэрролл)" Лунный свет струился, подобно оттокам реки, падая на величавые надгробья могил и стекая по ним на узкие дорожки между склепами. Свет фонарей за оградой погруженного в ночь небезывестного и одного из самых красивых в своём роде Вышеградского кладбища не проникал вовнутрь, и всё пространство "некрополя" освещалось лишь благодаря "ночному солнцу". Это местечко стало одним из самых излюбленных в целой Праге для Мэри Кэрролл. Лето было далеко не к лицу Праге, поскольку изобилирующий старыми домиками, готическими сооружениями, площадьми и памятниками город смотрелся престранно в лучах яркого солнца, однако в зимнюю пору и позднюю осень "мать городов" становилась как никогда прекрасной, превосходно сочитая опускающийся на неё мрак и холод со своими очаровательными постройками минувших столетий. Поэтому с тех пор, как Чехия вновь начала расцветать во время наступающей весны, частые прогулки Мэри в свободное от учёбы и работы время стали стремительно сокращаться, и выходила погулять Кэрролл исключительно, когда солнце умирало в кровавой бане заката, и над городом начинала господствовать тьма. Вышеградское кладбище же помимо своей эстетической стороны, прильщало её так же отсутствием в нём ночного сторожа, каковой имелся у всех прочьих ей знакомых "некрополей" в этом городе. Дозор в историческом местечке Праги, давненько уже превратившегося из колыбельной для усопших в туристическое достояние, вёлся исключительно при помощи камер, о которых предупреждали за пределами ворот, дабы отбить у не склонной к авантюрам молодёжи забраться туда вечерком и опорочить это святое место. Во всяком случае, за всё то время, что Мэри пролезала сюда в ночной тишине после закрытия кладбища, она и впрямь ни разу не наткнулась ни на одного рискованного мальца. На камеры, кстати, тоже. Нет, может, они и были где-то в отдалённых его уголках рядом у особого дорогих склепов и памятников, но лично Кэрролл на них так и не наткнулась, из-за чего смело продолжала и дальше нарушать закон. Было что-то волшебное в том, когда она, слушая музыку в наушниках и куря одну за другую сигареты из своих нескончаемых запасов, которые теперь могла себе позволить, смотря в иногда звёздное, а иногда и завешанное тучами ночное небо над Прагой. Для неё то было сродни спа-салону, которых она никогда не знала, когда вся психическая система целиком разгрушается, и в голове появляется место для обдумывания будничных проблем, или сюжета из очередного рассказика, которые, поселившись в этом городе, она, будучи под влиянием его атмосферичности, вновь начала кропать. Но на этот раз мысли вновь унесли её в прошлое. Мэри вспомнила, как ей впервые довелось побывать на кладбище, в то время, когда Виктор разрешил ей самовольно выходить на улицу и шататься по Лондону. Не удивительно, что решив навестить место вечного покоя, Кэрролл, имея записи из личного дневника, который вела весьма непродолжительное время после выписки из психиатрической лечебницы, решила сходить туда, где был погребён её погибший в огне родитель. Мэри никогда прежде не была могиле отца. После той трагической случайности, произошедшей в её родном особняке и унёсшей жизнь мистера Кэрролла, его дочь около полугода пробыла в состоянии почти беспросветного коматоза - результата шока, ставшего непосильной ношей для её пока тогда ещё неокрепшей детской психики, оставившей моральную травму на всю её последующую жизнь. Разумеется, что при таких обстоятельствах, она даже не смогла попасть на его похороны, а стоило её ошеломлённому, измученному сознанию, наконец, осознать реальность настоящего, то мысли Мэри и её ощущения от той поры были посвещенны исключительно примирению с новой обстановкой, с людьми, которые ей с тех пор заменяли родителей, и с тем, что та жизнь, которую она знала, исчезла и никогда больше не вернётся. Да и кто бы повёл её на кладбище? Редкие выходы в свет приютских детей, с которыми ей теперь пришлось уживаться вплоть до своего совершеннолетия, всегда несли в себе культурный подтекст, и воспитатели выводили их из стен приюта только группой и с конкретно установленной целью посетить музей/театр/выставку, и т.п. А, поскольку обучение сироток происходило в самом детском доме, других возможностей для них выбраться за пределы этого участка просто не было. Поэтому с уверенностью можно сказать, что шанс навестить могилу отца появился у Мэри не раньше, чем ей стукнуло восемнадцать. Но к тому времени воспоминания о нём поблекли и стали жестокими, а боль от его потери давно прошла. Окончательно хоть какие-то мысли об отце выветрились из головы его дочери уже спустя несколько лет её самостоятельной жизни, а горечь, которую она испытывала по его утрате, с растущей злобой девушки к напрочь испорченному прошлому и бесформенному будущему, в котором ей не на кого будет положится, и никто за неё не постоит, со временем уверенными шагами превращались в ненависть. Мэри, как не старалась, не могла припомнить тех счастливых дней, когда её отец одевался на Рождество Санта-Клаусом и, садя её себе на шею, катал на себе по дому, как принцессу в колеснице, смеясь и строя забавные голоса. Но она отчётливо, как математическую формулу, помнила, как он отверг её тогда, когда она так сильно нуждалась в его крепком мужском плече, в его защите, а он не поверил её словам, да ещё и отвесил унизительную пощёчину за них, за правду. Она винила его за то, что с ней сталось, не меньше, чем самого Льюиса. Как отец мог не замечать, что с ней происходит? Как он мог ей недоверять? Как он мог допустить такое? Как мог быть так холоден и безразличен к родной плоти и крови? Как он, в конце концов, мог допустить, что мать ушла из семьи? Миссис Кэрролл Мэри, кстати, никогда и ни в чём не винила, не чувствовала к ней никаких негативных эмоций в связи с тем, что она её оставила. Может, такое понимание и всепрощение к матери она испытывала по причине того, что та проводила с дочерью больше времени и не ругала за её малые детские шалости и враки. Мистер Кэрролл же враньё дочери воспринимал более критично, хотя она в то время и не вкладывала в свою лож тот смысл, которые придают ему взрослые, и для девочки то было не более, чем игра, которую её отец однако не понимал, полагая, что из маленькой врушки она с возрастом превратится в большую лгунью. Не так уж сильно он и ошибался, кстати говоря, и то, что в детстве доставляло Мэри беспечную, элементарную радость, рассматриваясь, как один из способов повеселиться, как забава, по мере её взросления стало для неё стилем жизни, её стихией. Но мать давала ей ласку, поощряла её и баловала, хоть и иногда становилась предметом её грусти, когда не пониманиющая тогда ещё ничего об отношениях между мужчиной и женщиной девочка видела, как та на самом деле была несчастна. Возможно, окажись Мэри на её месте, окажись она в браке с тем, кто доставлял бы ей одни только разочарования, она поступила бы так же и вцепилась бы изо всех сил в возможность изменить свою жизнь к лучшему. Непонятным для неё было только то, почему мать не забрала её с собой, почему даже не спросила у неё, хочет ли она остаться с отцом, или поехать с ней. Но, в конечном итоге, Мэри решила, что та просто хотела оставить позади всё, что напоминало бы ей о неудачном браке, и попытать счастье во второй раз, начав жизнь с чистого листа. Жестоко, конечно, но Кэрролл убедила себя в том, что выбор матери она понимает и не осуждает её за него. А может, временами думалось девушке, она и не любила её вовсе. И всё же, расспросив как-то Виктора о своих похоронах, она услышала от него, что из достоверных источников ему стало известно, что мать забрала её прах, заливаясь слезами. Разве это не говорило об обратном? Или же Виктор ей наврал? Кто знает, после того ночного разговора на кухне его дома, она поняла, что от этого человека можно ожидать, что угодно. - Не плачь, - свернувшись в клубок, как котёнок, на чьей-то могиле, и прижав колени поближе к груди, обняв их руками и выронив сигарету, приказала она себе, чувствуя, как в носу начает щипать от подходящих слёз. - Оно того не стоит. Виктор и Энтони так же одиноки, как и ты, но они же не показывают своей слабости. Одиноки..? У них хотя бы есть семья. Пусть они и не могут им рассказать всё то, что творится у них на душе, что они делают, но они хотя бы могут к ним подойти и обнять их, почувствовать тепло человека, которому ты не безразличен. А я? Где тот человек, которого я так же могла бы обнять, почувствовать его серцебиение, его любовь? Где он?.. Я могла бы его иметь. Сейчас я уже практиковала бы в какой-нибудь больнице, и, кто знает, может прямо там я нашла бы этого человека. Но кто сможет полюбить меня теперь, кто решиться посветить жизнь тому, что никогда не меняется, что способно стареть лишь внутренне, ломаться и становится всё хуже? Как же я их ненавижу... Всех ненавижу. Самое страшное, по мнению Мэри, в убийстве человека было то, что ты убивал всё то, чем этот человек мог бы стать в дальнейшем, всё то, что он мог бы иметь и познать. Прежде, смотря на счастливых людей на улицах, весело что-то обсуждающих в компании, или на обнимающихся возлюбленных, смотрящихся со стороны так, будто кроме них двоих никого больше не было на этом свете и они обнимали то последнее, дорогое сердцу, что у них осталось, она была лишь молчаливым сторонним наблюдателем, не обращающим на этого никакого внимания, либо же думающим "и у меня так когда-то будет". Но теперь была только зависить к чужому счастью и ненависть, её порождающая. Бывали минуты, часы и дни, когда ей просто с вожделением хотелось забить насмерть всё человечество, которое не нуждается в ней, которое равнодушно к ней. Хотелось привлечь внимание, даже если этим вниманием будет страх и ярость к ней и к её поступкам. Всегда можно остановиться нести боль и разочарование людям. Вудз может остановится, у него всё-равно останется то, что будет иметь смысл и как-то радовать его. Франкенштейн может завязать со своей научной деятельностью и, если и не завести собственную семью, то стать ближе к своим братьям, стать частью их семьи, завязывая прочные узы с их детьми, практикуя на них своих отцовские инстинкты, стать незаменимым дядей Виктором. Но невозможно остановится, когда ты знаешь, что ничего другого у тебя больше нет и не будет. И то единственное, что в состоянии давать тебе стимул в жизни, давать почувствовать саму эту жизнь - это рушить и отнимать жизни окружающих тебя людей. Первое время, когда Мэри только осваивалось со своей участью, и глубина её депрессии и меланхолии была как никогда велика, она частенько думала о том, как убивает себя, избавляя от проклятия праздного существования. Забиралась ванную с ублажающей её тело приятной тёплой водой и думала, как проводит лезвием два чётких вертикальных пореза на обеих руках от запястия до локтя. На какой-то миг она будто бы оказывалась в напрочь багряной, насыщенной до черна жидкости, словно она не просто пролила в воду несколько литров своей крови, а оказалась в ванной, ею наполненной, наполненной кровью самоубийц, которые когда-либо оканчивали свою жизнь при помощи горячей воды и холодного лезвия. Она окуналась в эту отдающую металом и солью порочную жидкость с головой, и находилась без воздуха вплоть до того, пока от нехватки кислорода лёгкие не начинали разрываться от боли. Это было необходимо, чтобы не закричать от нахлынувших тогда на неё эмоций, не разразиться утробным криком человека, заживо разрывемого стаей волков, которые в её случае и были всеми теми эмоциями. И тогда Мэри приходилось переключиться на другую, более реальную, физическую боль, которая не казалась столь жестока, чем та, что ей приходилось испытывать, просто лёжа в ванной и думая о том, сколько на свете уже было вот таких размышлений, приведших к кровопусканию, и сколько ванн можно было бы наполнить кровью тех, кто всё же решился взять в руки лезвие. Даже та, кому принадлежало это тело до неё, пошла на это - на бёдрах и руках тела Клавдии Бронзбер всё ещё можно было разглядеть многочисленные шрамы от порезов. И тогда Мэри приходилось себя убеждать, убеждать своего внутреннего демона, смеющегося над её болью, что жизнь прекрасна и удивительна, и что ему её не сломать. "Не волнуйся, я дам тебе боль, я дам тебе кровь, и её будет больше, чем те жалких 4 литра, что ты хочешь получить от меня." Ярость ко всему живому, которая как всегда наступала у Кэрролл после того, как она на какое-то время забиралась в моральный панцирь, словно её пинали со всех сторон, погружаясь в мелонхолию, постепенно отрезвила её, и так и не выплаканные слёзы иссохли на её ресницах. Разорённые руины души, казалось бы, вновь самостоятельно собирались в целостное сооружение, прочно креплясь кирпичек по кирпичику на вязкой и ещё более прочной, чем цемент, ненависти. Что она вообще тут делает? Бесстрашно лежит на чьей-то могиле посреди окунувшегося в темноту ночи кладбище и при этом считает себя слабовольной и жалкой личностью, которую способно сломать банальное одиночество, смакуя представления о собственной смерти. Бред какой-то. Надо встать. Мэри поднялась с могилы и, включив музыку пожёстче, с ухмылкой последнего цинника закурила новую сигарету. Проблему того, как ей вернутся в Лондон и при том не попасться в лапы полиции она уже решила. Благодаря своей выработанной годами жадности она не тратила и половину из тех денег, что ей посылал Виктор, плюс подрабатывала сама, живя при том по инерции на самые крохи. Остальное всё складывалось и копилось в чемодане, с которым она приехала в Прагу. И за те более полугода, что она уже тут жила, набралась приличная сумма. По расчётам Кэрролл ещё пару месяцев, и до окончания медицинского у него появятся все шансы позволить себе небольшую пластическую операцию, так, по минимуму, чтобы изменить физиологические особенности и слегка подкорректировать черты своего лица. Виктор ей так и не пишет, не звонит, но рано, или поздно, это случится. Он точно знает, когда закончится её обучение и прийдёт время, когда ей надо будет вернуться в Лондон. Точно знает... Хм, а почему бы тогда не сделать ему сюрприз? - Дэнис, - голос Виктора раздался в глухих стенах морга, когда он вошёл в его почему-то не запертую дверь, но не обнаружил Джонсона, который по их уговоренности должен был бы встретить доктора и показать ему недавно поступивших безымянных, либо же никому ненужных покойников. Не так давно Франкенштейн, понимая, что тот образ жизни, который он вёл практически целый год, начинает серьёзно подрывать его здоровье и репутацию, а так же ощущая, как его нереализованный умственный потенциал, привыкший всегда использоваться на пике своих возможностей, начинает отравлять ему разум, доводя до таких мыслей, что самому жутко становится, решил вернуться к своему любимому занятью, а именно создать для, ничего пока не знающей и находящейся в Чехии на обучении, Мэри "братика" или "сестрёнку". Решение это пришло к нему не по причине того, что Виктор посветил своим научным исследованиям почти всю жизнь и сидел без дела вот уже полтора года, с неохотой возвращаясь с работы в пустующий дом, где ему и заняться-то было нечем. Нет, вовсе не поэтому, хоть доктор Франкенштейн, чьё имя в определённых кругах врачей и звучало на манер апостола Михаила, уважалось и было широко известно, не мыслил жизнь без мозговой нагрузки, не умея попусту бестолково проводить время и тем более наслаждаться этим. Все обычные, приметивные развлечения мира сего были ему не интересны. Даже выпивка и продажные девки, к которым он стал прибегать вскорости после отъезда Мэри в Прагу, повторялись в его жизни вновь и вновь по инерции и чтобы он банально мог уснуть при его-то галлюцинациях. Единственное, что всегда умел смаковать и чем умел наслаждаться Виктор - это кропотливая работа, попытки превзойти других и самого себя, догонялки с собственной тенью, с целью стать сегодня ещё более безупречным в своём призвании, чем он был вчера. Если же сама Мэри при своей прошлой жизни пресекала любую возможность провести бесплодный вечер, не видя в этом смысл, то Франкенштейну попусту не было понятно значение слова "развлекаться". И даже посветя его познанию четыре унылых сезона, он так и не понял, в чём же заключается суть этого "веселья". Постоянное умственное напряжение было для него своим родом наркотиком, без которого Виктору, в отличии от кокаина и прочьих, не сиделось на месте и без которого он явственно ощущал себя будто не в своём теле, становясь дёрганным и невнимательным, как будто у него была настоящая ломка. Но нет, отнюдь не это заставило его вернуться к своим прежним делам. В решении приступить к созданию объекта номер 5 сыграла основную причину сама Мэри Кэрролл. Как уже упоминалось, Виктор всё время стремился к самосовершенствованию. Но так же он любил совершенствовать и то, что было в его власти. Поняв же, что выглядящая поначалу для него его собственной седьмой симфонией Кэрролл, вовсе не являлась такой идеальной работой, какой он её себе представлял, Франкенштейн решил оттачивать свои навыки и дальше, убрая недостатки и создая существо ещё более безупречное. Да, он, без сомнения, всегда был идеалистом, что легко и сразу становилось понятно после первого же общения с этим человеком. У него была невыносимая тяга к постоянному созиданию, - полная противоположность его коллеги Энтони Вудза, которому всегда милее было разрушение. Поэтому Виктор решил приступить к разработке нового объекта, в котором главным образом считал нужным улучшить его моральные качества. Конечно, когда он решил вернуть к жизни Мэри Кэрролл, то главной его целью, как и во всех его предыдущих попытках, было сделать её как можно больше похожей на нормального человека. Причём, это не столько касалось её внешности, хотя и в этом аспекте он потрудился на славу, сколько её личностным данным. Представьте же его глубочайшее разочарование, когда он узнал, что она убила нескольких человек, причём одного из них абсолютно необоснованно, а другую непонятно, по какой причине, поскольку ненависть к Льюису и желание ему отомстить он ещё понять мог, считая это вполне естественным для человеческой природы. Нет, Мэри ему вовсе не казалась безумной, иначе он бы убил её ещё тогда, когда узнал, что она натворила. Но был в ней изъян. Непомерная жестокость. Она была опасной для общества. А Виктор надеялся, что к тому времени, как он предоставит человечеству плоды своей работы, то они станут предметом всеобщего восхищения, а не недоверия. Ведь он и сам начал заниматься этим из-за того, что хотел вернуть к жизни своих любимых и полагал, что он не одинок в этом рвении. Но ни один человек не примет обратно существо, пусть и горячо им любимое, если будет не уверен в том, что оно само не решит причинить ему вреда. И именно над этим он собирался работать. Сделать своё детяще более безопасным. Именно для этого он догорился о сегодняшней встречи с Дэнисом, который, как всегда, решил поддержать старого знакомого в его намереньях. Но Джонсона никгде не было. Хотя, если бы патологоанатому пришлось бы по каким-то причинам внезапно уйти из морга, не успев предупредить об этом Франкенштейна, он, разумеется, предварительно бы его запер. Какие-то неприятные сомнения одолевали Виктора, когда он прохаживался по холодному и неприветливому пристанищу усопших в поисках Дэниса. Войдя в очередной отсек морга, Виктор осёкся на месте и замер. Он наконец-таки обнаружил старого знакомого. Но не в самом лучшем состоянии. Раздетый догола Дэнис лежал на хирургическом столе, за которым сам проработал не один год, вскрытый, с распахнутыми от ужаса глазами, устремившими свой навсегда замерешвий взгляд в потолок, с обрубком, который остался от его отрезанного языка, торчащего открытого рта со сведёнными челюстьми, и от его тела на пол, где уже расползлась приличная лужа, всё ещё по капельке стекала кровь. Как было понятно с первого же взгляда, вскрыли его ещё при жизни, а отдельные порезы в некоторых местах на его коже обозначали, что кто бы не был его убийцей, он решил для начала его парализовать. Невдалеке послышался стук каблуков, и немного позже в помещение вошла в перепачканном в крови медицинском халате с растрепавшимся пучком волос, туго собратого резинкой, Мэри. Вернее, как Мэри. То была девушка явно схожая комплектацией тела с той Кэрролл, которую он видел в последний раз, но вот лицо было измененно почти до неузнаваемости. Она свободно прошла мимо Виктора, сняв попутно перчатки и бросив их прямо на пол, после чего тыльной стороной правой ладони протёрла запотевший лоб. - Фух, работёнка не из лёгких, - устало произнесла Кэрролл, забравшись на пустующий по левую сторону от вскрытого Дэниса хирургический стол и, закинув ногу на ногу, наконец, обратила внимание на Франкенштейна. - Верно говорят, что между хирургией и патологоанатомией разница куда меньше, чем между прочими отрослями медицины. Только вот, кажется, я эту разницу сократила до абсолютного минимума. Как считаешь? - Мэри? - решил всё же для начала уточнить её опекун. - Ах, да, забыла тебе об этом сказать, - со смехом обвела она указательным пальцем контуры лица. - Но ты сам виноват. Не звонишь, не пишешь. Благо мне самой удалось узнать о продвижении полиции по моему делу и что они примут меня с распростёртыми объятьями, стоит мне только объявится в одном из лондонских аэропортов. Пришлось импровизировать. Не волнуйся, деньги я не крала. Так просто - копила, копила, вот и поднакопила на нехитрую пластическую операцию. - Ты хоть понимаешь, что натворила? - всё ещё не отводя взгляд от вскрытого патологоанатома, спросил у неё Виктор. - Ой, прошу тебя, ради всего святого, - усмехнулась та в ответ, достав из кармана запачканного кровью халата пачку сигарет и по-хозяйски с высоко поднятой головой закурила одну из них. - Если бы я не понимала, то просто истыкала бы его ножом. Разве не это ли отличает убийство в раже от хладнокровного убийства? Я не понимала, что делала, когда порезала в клочья глотку Брайну Эймоусу. С моим дядюшкой так же, как с Алисой Лидделл и с этой тушей я действовала уже более уверенно. Нельзя вскрыть живого человека, не понимая, что делаешь. - Тогда зачем ты это сделала? - взгляд Виктора впервые устремился прямиком на Кэрролл. - Помимо прочьего, что он был подонком, поскольку хороший человек не станет продавать органы умерших психу, который проводит над ними варварские эксперементы, достойные врачей нацистической Германии, за которых поручался сам гер Гитлер, - пожала она плечами, - Я просто не хотела позволить ему помочь тебе мне изменить. - Изменить? - Ну, а как это по-твоему ещё называется? Даже когда я была маленькой девочкой и жила в доме своих родителей, меня никогда не одолевало желание заиметь сестрёнку, или братика. Я любила, чтобы вся родительская ласка и их внимание были целиком и полностью посвещенны мне. Мне нравилось быть единственным ребёнком в семье. А ты походу решил себе наделать детей на стороне. Так не пойдёт, Виктор. Ты мой, и только мой. Поэтому, выражаясь метафорически, а провела этой шлюшке, - кинула она короткий взгляд на Дэниса, - Аборт. Ммм, кстати, сигаретку будешь? - Но как ты узнала, что я собираюсь сделать? - Виктор, - хитро улыбнулась Кэрролл, сбросив пепел с сигареты в лужу крови, - Для такого острого ума, какой есть у тебя, ты порой бываешь по-детски наивен. Я заплатила ему немалую сумму из тех денег, что ты дал мне перед моим отездом в Прагу. Чтобы быть в курсе того, если ты решишь тайком от меня обзавестись ублюдком. Надо отдать ему должное. Я думала, он просто возьмёт деньги и надурит меня, но нет. Для такого козла он оказался весьма деловым человеком, что делает ему честь. Хм, - короткий смешок. - Уже вижу эту надпись на надгробном камне - "Самая деловая сволочь, помним, но не скорбим". - Вряд ли теперь его можно будет похоронить. - Ну, на счастье, это один из немногих моргов, при котором сразу же оборудован крематорий. - Я создал монстра, - словно для себя сказал Виктор. - Дошло, наконец, - весело кивнула Мэри. - Странно, что Энтони сделал это открытие год назад, а ты додумался только сейчас. Как будто я с ним полгода под одной крышей прожила, а не с тобой. Виктор подошёл к ней и, отказавшись от протянутой ею сигареты, закурив одну из своих, поймав на себе игривую усмешку девушки, снова, но уже более обыденным и даже каким-то любопытным взглядом, словно рассматривает какую-то картину в галерии, осмотрел Джонсона и спросил: - Одно мне не понятно. Как я понял, ты не хочешь меня не с кем делить. Но почему? Чем я тебе так дорог? - У меня встречный вопрос, Виктор. Откуда тебе было знать, что после моего отъезда, я действительно останусь в Праге и пойду обучаться, как ты мне и велел, а не возьму и просто исчезну. Я ведь могла прилететь туда и прямо там же взять билет куда-нибудь ещё, благо денег у меня для этого хватало. Могла бы просто уйти раз и навсегда из твоей жизни, и вряд ли бы тебе потом удалось бы меня отыскать. Откуда тебе было знать, что я поступлю, как ты хочешь и вернусь к тебе? - Я не знал, - равнодушно передёрнул головой доктор. - Ну, не будь скромнягой, - словно при беседе двух закадычных друзей легонько толкнула его в плечо Мэри, - Ты всё прекрасно знал. Ты не стал бы так рисковать. Ты же несёшь за меня ответственность. Конечно же, так и было. Отправляя Кэрролл в другую страну, Виктор знал, что она обязательно к нему вернётся вне зависимости от того, какое презрение и ненависть она могла к нему испытывать. Хоть Франкенштейн и был хирургом и его знания о человеке, как таковом, были в основе своей физиологическими, он так же весьма похвально разбирался в человеческой психике. При жизни Мэри была законченным волком-одиночкой, она привыкла к одиночеству настолько, будто это было неотъемлимой частью её существования. Но именно это давало ему повод думать о том, что найдя кого-то, кто будет знать её настолько хорошо, как он, кто будет знать её секреты и оберегать её, она настолько к нему привяжется, что уже будет не в состоянии просто так его отпустить. Всё было элементарно просто: ни с кем, кроме него, Мэри не могла быть так откровенна, никто, кроме него, не мог понять, что твориться у неё на душе. И в этом был его козырь и его наказание. Он знал, что до тех пор, пока жив, она никогда его не отпусит. Просто по той причине, что он один может заменить ей всех друзей, которые у неё могли бы быть, всех врагов и семью, которой у неё никогда не будет. Это всё-равно, что воочию увидив и пообщавшись с самим Богом, делать потом вид всю оставшуюся жизнь, что ты в него не веришь, а люди, которые знают в сотни тысяч раз меньше него о мире и о тебе самом, тебе интересны. - И что мы будем делать дальше? - так и не ответив на её вопрос, спросил он. - Будем жить дальше, - пожала та плечами. - Я найду местечко в госпитале, как и планировалось, и все будут счастливы. - У меня есть ещё вариант, - неожиданно лукаво улыбнулся тот и, бросив сигарету на пол, резко схватил со столика рядом скальпель и, опрокинув Мэри на спину с такой силой, что она ударилась головой, оказавшись с боку от неё, приставил остриё к сонной артерии у неё на шее, - Я могу тебя просто убить и сжечь вместе с Дэнисом. - Ты этого не сделаешь, - ровным, хоть и немного дрожащим голосом от внезапного испуга, какого она ещё не чувствовала перед ним, произнесла Кэролл. - Да ну? - расплылся в широкой улыбке Виктор; она и не знала, что он умеет так улыбаться. - Откуда такая уверенность? - У тебя уже были причины это сделать. - Может, их до сих пор было недостаточно, - ухмыльнулся Франкенштейн. - Нет, ты прав. Это не повод, - согласилась она. - Ты не убьёшь меня по той же причине, по которой я не могла не вернуться к тебе. Так-что убери-ка скальпель, - её рука скользнула по твёрдо сжимающей хирургический инструмент ладони Виктора, словно пытаясь его успокоить, - И иди ко мне.