Объект номер 4

[Мы дожили только до третьего дня семидневного запоя, А я уже вижу, как твоё имя рассыпается на моих губах. Я не могу решить, ты изнуряешь меня или я дополняю тебя. Я просто ощущаю, что приговорен нести муки кого-то другого на плечах.] © Marilyn Manson - Third Day of a Seven-Day Binge ______________________________

2002 год, декабрь Тощие деревья, безлистные сучья которых были подобны обглоданным костям, точно армия вражеского войска плотным, неприступным строем стояли перед слабеющим закатным солнцем, не пропуская и самый крохотный из его редеющих лучей на территорию тьмы, скрывающуюся за их иссохшими стволами. Крик ворон, лай собак и хруст тонких веточек под ботинками полицейских с несущественным перевесом наполняли это мрачное место жизнью. Болезненный, искусственный, белый свет от фар машин и фонариков в руках представителей правоохранительных органов были единственном источником освещения места преступления, огорожденного от взглядов десятков зевак, прыгающих через головы друг друга, чтобы хоть одним глазком рассмотреть измазанное землёй и кровью тело девочки, которое только-что вытащили из выкапанной ямы и уложили на клеёнчитую подстилку. Копать промёрзлую землю пришлось долго, и те, кому досталась эта нелёгкая роль, теперь устало сидели в авто с открытыми дверцами, утирая застывающий на лбу липкий пот. Лицо девочки, когда один из судмедэкспертов, одев перчатки, окуратно убрал с него заплетшиеся грязные пряди волос, казалось абсолютно безмятежным и как будто бы спящим, создающим впечатление, что ребёнок умер во сне, без мучений и страха. Но кроваво-коричневое от почвы пятно, расползшееся почти по всей передней стороне её платья, говорило об обратном. Кое-кто из полицейских, имеющие собственных детей, не в состоянии смотреть на эту картину, старались стоять спиной к трупу, или не обращать на него внимания, с особым усердием и рвением рассматривая найденные при теле улики и советуясь друг с другом. Люди же, собравшиеся у перегородки в виде протянутой между деревьев ленты, запрещающей им вход на место преступления, подобно сусликам, с бесконечным интересом к чужой смерти, ни в коем случае не стыдясь своего любопытства, старались рассмотреть и запомнить, как можно больше, немного щурясь от бьющего в глаза яркого света фар. - Нет! Нет! Нет! - усиливающийся крик по ту сторону перегородки привлёк внимание всех полицейских, когда какой-то молоденький парнишка, срываясь на вопль, с ошалевшим взглядом остекляневших глаз, рассталкивая гражданских и копов, которые следили за движением толпы, прорвался за границу и подбежал к девочке. По пути его кто-то ещё раз попытался остановить, но оказавшийся на редкость лихим молодой человек, увернувшись от чужих рук, подлетел к трупу и, упав рядом с ним на колени, приподняв тело и осторожно взяв маленькую головку в свои руки, зарыдал в голос, расспугивая свои рёвом срывающихся с верхних веток деревьев ворон. На фоне зазубренных линий леса и гнетущей, пугающей атмосферы этого места он выглядел, как очень талантливый актёр, разковыривающий старые раны перед прожекторами и камерами режисёра. Даже люди за перегородкой, завидив эту картину, которую им доселе приходилось видеть только на экранах телевизора во время показа детективного сериала, или триллера, впервые почувствовали смущение, через силу отводя глаза в сторону и прикрывая рот ладонью. Но весь ужас был в том, что его поведение и всё здесь происходящееся вовсе не являлось ни актёрской игрой, ни кино-площадкой, а потому эмоции у всех от увиденного были куда сильнее и неизгладимее, из-за чего подолгу смотреть куда-то в сторону никто из зевак не мог, волей-неволей вновь приковываясь взглядом к сцене чужого непомерного горя. Когда же парень немного успокоился и перестал сопротивляться полицейским, поднявшим его на ноги и отведшим в машину, внезапно словно обессилев и превративись в тряпичную куклу в их руках, кто-то из копов дал ему напится из принесённого собой термоса с горячим чаем и, подождав немного, принялись его расспрашивать. Молодой человек отвечал тихим, вялым голосом, но предельно ясно и чётко, больше не срываясь на рыдания и почти никак не реагируя на окружающую обстановку, уставившись взглядом куда-то в одну точку под своими ногами и не отводя от неё глаз. В душе его был холод, преследуемой тенью потерянной надежды. Как чуть позже выяснилось, надеждой на то, что объявленная несколько месяцев назад в розыск его младшая сестра будет найденна целой и невредимой. Закончив свой расспрос, полицейские показали парню найденные вместе с девочкой вещи, спросив, знает ли он какие-то из них. То был рюкзак с учебниками и тетрадками, плюшевый мишка и несколько заколочек и резиной, с которыми она тогда пропала сразу после окончания учебного дня. Среди всего этого барахла парень лишь указал пальцем на найденные в кармане платья сестры конфеты и сказал, что их у неё быть не могло, поскольку родители строго-настрого запрещали ей сладкое в связи с сахарным диабетом. Переглянувшись между собой, полицейские несговариваясь решили, что именно благодаря этим ирискам с шоколадом девочка и была обязанна своей пропажи. Наши дни Ранние сливово-сизые сумерки разделили небо пополам - на ночь и утро, на потонувшее во мраке вчера и на приближающееся, сияющее, как нимб серафима, сегодня. Детектив Мартин Пейн вдохнул полной грудью будоражущей утренней прохлады и отметил про себя, что день обещает быть ясным. Он достал из кармана брюк ириски Мэллер и, закинув одну в рот, по привычке протянул угощение тому, кто ближе всех к нему находился, а именно своему коллеги Ласку, который, брезгливо взглянув на конфеты, сказал: - Как ты можешь целый день уплетать эту дрянь? Странно, что у тебя ещё не появились проблемы с пищеварением, или с зубами. Ничего не ответив на его слова, Мартин лишь засунул упаковку конфеток обратно в карман и, всё ещё не отводя взгляда от рацветающего неба, переключился на другую тему: - Я завтра пораньше отчаливаю. Обещал одну девочку в ресторан сводить. - О, как! - с несвойственной ему весёлостью отреагировал Джоржд, подмигнув Пейну, - Экий ты шустрый. Только-только на новое место жительство перебрался и уже успел подружкой обзавестись. Симпатичная хоть? - Нормальная, - со скучающим видом медленно жуя ириску, отозвался Мартин. - Красится только, как шлюха, - в добавление к своим словам опустил он взгляд на переулок, с весомостью взглянув на лежащий в метре от него изуродованный труп проститутки. При этом детективу показалось, что какой-то невидимый, привязанный к его ноге якорь затащил его на самое дно болота, настолько явной было различие между прекрасным небом над его головой и той грязной, унылой обстановкой одного из запущенных кварталов Лондона, где продажная любовь стоила необычайно дёшево и продавалась, как правило, в комплекте с сифилисом. Одного взгляда на убитую хватило для того, чтобы определить подчерк Потрошителя. Во-первых, ровный, очень глубокий порез на горле. При подобном ранении, кровь из шеи жертвы должна была ударить, как из фонтана, обрызгав при этом самого убийцу, но поскольку при перерезании глотки он всегда наклонял голову женщины вправо, подобая опасность успешно обходила его стороной. Во-вторых, он снова взял с собой сувенир - нижняя часть брюшной полости была вскрыта, и из раны на асфальт вываливались склизкие, жирные кишки, похожие на кольчатых червей. Что конкретно унёс с собой Джек станет ясно только после осмотра тела патологоанатомом, но Мартин с Джорждом уже сделали ставки, что, по мнению Пейна, это матка, а по мнению Ласка, почки. Напрягало только присутствие второй жертвы, не как не подходящей под общей концепт, а именно труп сутенёра, который по всей видимости оказался просто не в то время, не в том месте. Судмедэксперта, работающего над мужчиной, в какой-то момент замутило от запаха сырого мяса, и тот отбежал на минутку за угол дома, откуда стали доноситься недвусмысленные гортанные звуки. Ласк на поведение того только презренно сплюнул, пробормотав себе под нос, что вечно ему в команду достаются новички с хиленькими желудками, а когда тот вернулся, требовательно спросил его, что тому удалось выяснить. Судя по словам судмедэксперта, убийц было двое. Восстанавливая картину по нанесённым ранениям и брызгам крови, тот заявил, что один из убийц запрыгнул сутенёру сзади на спину и таким образом истыкал ему ножом левый бок и сделал несколько дырок в шее, в то время, как второй убийца бил мужчину ножом спереди, успев нанести ему в общей сложности 15 ножевых ранений, пять из которых предназначалось грудной клетке и десять всей брюшной полости. Дослушав отчёт и дав судмедэксперту вольную, Джоржд закурил сигарету, а Мартин закинул в рот очередную конфетку и с сожалением протянул: - Да уж. Похоже, моя теория с причастностью Виктора Франкенштейна к этому делу пролетает. - Почему это? - поморщившись от ударившего в глаза сигаретного дыма, спросил Джоржд. - Потому что наша Мэри - девчонка, - равнодушно ответил Пейн. - В сутенёре должно быть не больше 70 киллограм, уж больно он щупленький, да и ростом не велик. Определённо, свой авторитет он заслужил не физическими данными. И представь, что бы стало, если бы ему на спину запрыгнул наш вполне себе атлетичный доктор Франкенштейн. Нет, чтобы выстоять на ногах, когда тебя к тому же упарывают с нескольких сторон, - усмехнулся Мартин над самим собой за двусмысленно подобранный для обозначения поножовщины глагол, - "Груз на спине", если так можно сказать, должен быть не большой. Весовая категория второго убийцы не больше 50-55 киллограмм. Мэри - это она, - заключил Пейн. Ласк, наконец, отвёл свой взгляд от напарника, но промолчал на его умозаключения, не став, как у них уже повелось, лишний раз его о чём-то переспрашивать, выпытывая детали. К тому же, он ведь и сам давненько приметил за собой привычку думать об этом серийном убийце в женском роде. Поначалу он решил, что в том виновата сама кличка, данная ей прессой, позже на протяжении какого-то времени неустанно ассоциировал её с Клавдией Брондзбер, о связи с которой говорили совпадения по ДНК и отпечаткам, но даже когда наиболее логичную идею о том, кто бы мог скрываться под маской Кровавой Мэри, отвергли, как его сотрудники по работе, так и народ, высмеяв за это Ласка, привычка говорить о маньяке, как о ней, не ушла. И вот, впервые за такой длинный временной отрезок, интуиция инспектора нашла себе фактическое подтверждение. Хоть один из кусочков головоломки встал на своё место, и Джоржд был нескончаемо рад этому открытию, не смотря на то, что целостная картина оставалась для него до сих пор в потёмках. К тому же, учитывая тот факт, что Мартин намеренно не отводил пока своих подозрений от доктора Вудза, которого продолжал примирять на роль Потрошителя, а реально возможный кандидат на роль Мэри из его окружения в конечном итоге был отвергнут, оставалось лишь догадываться, о какой-такой женщине могла идти речь. Не о его жене ведь! Кэтрин Вудз, когда Джоржд лично наведался к хирургу домой, не вызывала у него никаких противоречивых эмоций и недоверия, к тому же она не обладала медицинским образованием, на какое указывал проведённый Мэри "мастер-класс" на Льюисом Кэрроллом. Можно было, конечно, прикинуть, что за 10 лет брака Энтони мог как-то проштудировать супругу по основам своей профессии, но эта теория даже самому Ласку казалась притянутой за уши. А, если второй убийца не Кэтрин, то встаёт вполне закономерный вопрос, который инспектор тут же решил озвучить напарнику. - Слушай, Мартин, а вот если ты говоришь, что Мэри - девушка, и они убивают в паре, разве она ему не..? - Любовница? - закончил за Джоржда детектив Пейн. - Да, я тоже об этом подумал. Не стану, конечно, утверждать, но это вполне резонно. Невозможно участвовать в чём-то столь интимном, как совместное убийство, не проникнувшись друг к другу хотя бы симпатией, если не весьма ощутимым сексуальным влечением. Особенно, если брать во внимание, что Джек от убийств получает конкретное садистическое наслаждение, которое, как все мы знаем, затрагивает так же и эротическое удовольствие от причинения кому-то боли, то если под его рукой окажется девчонка с теми же рефлексами, что и у него, я удивлюсь, если он её не трахнет. И знаешь, о чём нам это говорит? - О чём же? - Мэри, вероятно, работает в той же самой больнице, что и Джек. Для начала я бы предложил проверить всех сотрудниц госпиталя св. Михаила. - Я вот только одного не понимаю, Мартин. Если ты настолько уверен в том, что доктор Вудз и есть наш Потрошитель, почему мы его до сих пор не взяли? - А на каком основании? Он чист, как слеза младенца. Ты хочешь, чтобы тебя пресса окончательно тухлыми помидорами закидала, если хоть где-то просочится информация о том, что ты заковал в наручники одного из ведущих хирургов Лондона, примерного семьянина, отца и супруга, который активно принимает участие в благотворительных работах и фондах на помощь нуждающимся и улучшения экологии окружающей среди. Ему только нимба вокруг головы не хватает, а ты его "брать" собираешься. - Но это ведь лучше, чем позволить ему убивать и дальше. Да, поначалу нас не поймут. Но потом... - А что потом, Джоржд? Думаешь, что после того, как ты засадишь его за решётку, убийства закончатся? Напомнить тебе, сколько длился его последний перерыв, не считая убийства того старика в мотеле? К тому же, если его закрыть, то так мы точно потеряем единственную ниточку, ведущую к Мэри, которая, между прочем, имея возможность наблюдать за ним прямо в момент убийств и участвуя в этом, достаточно хорошо изучила его "подчерк", чтобы потом убивать в том же духе. И хрен ты докажешь, что это подражатель. А вот тухлые помидоры уже в то время будут в полёте... - И что же? У тебя есть какой-то другой план? - Да, план есть, - обернулся Мартин в сторону подъезжающей к переулку, разумеется, отгороженному от остальной части улицы лентой, такси. - А вот и он. - Кто? - Джоржд непонятливо и настороженно посмотрел туда же, куда и Пейн, и глаза инспектора медленно поползли на лоб, когда он увидел, как из такси выходит никто иной, как доктор Энтони Вудз. - Другой план, - ответил напарнику детектив, и направился в сторону хирурга. - Доброе утро. Спасибо, что приняли наше предложение. Извиняюсь за поведение моего напарника, - взглянул Мартин на Джоржда с таким безнадёжным отчанием, словно тот был либо конченный дебил, либо парализованный калека, после чего махнул рукой и продолжил, - Неудобно как-то получилось. Сам ведь к вам домой заходил с просьбой, чтобы вы стали нашим гражданским консультатом, а потом сам и забыл об этом. - Ничего, - Энтони одарил детектива слепящей своим блеском голивудской улыбкой и протянул тому в знак приветствия руку. - Работа у вас такая. Когда приходится столько информации анализировать... - Очень рад, что вы понимаете, - навесив на себя ответную дружелюбную улыбку, пожал Мартин руку главному подозреваемому по делу Потрошителя, после чего резко обратился к Ласку, выкрикнув, - Джоржд! Ты что, заснул там? Где твои манеры? Инспектор, который только что оправился от потрясения, тут же покраснел, как будто минуту назад из бани вышел, того и гляди инфаркт случится. Но на самом деле, Ласк был, конечно же, в ярости. Почему этот молокосос не посветил его в курс дела, что собирается позволить предположительному Джеку-Потрошителю самому же расследовать свои убийства?! Нет, он как бы понимал мышление Мартина. Да оно и не мудрено было и называлось "держи друзей близко, а врагов ещё ближе". И, по всей видимости, раз Пейну так и не удалось добиться официального разрешения на слежку за подозреваемым, он решил посмотреть на него в близи, как тот станет себя вести, составляя рапорт о своих же собственных преступлениях. Умно, Джоржд признавал это. Ведь с профессионализмом Энтони стоит ему только скрыть малейшую деталь, которую до него уже заметил судмедэксперт, чтобы затормозить или же запутать следствие, его тут же выведут на чистую воду. Так и наоборот: если он опять-таки проявит редчайшую осведомлённость, наблюдательность и проницательность, заметив те вещи, которые до него не смог открыть никто другой, это тоже будет подозрительно. И всё-таки, прежде чем идти на такой шаг, Мартин должен был бы с ним посоветоваться! Да и вообще, как он смел принижать его перед кем бы то ни было?! Манеры его где, понимаешь ли! - Насчёт "доброго" утра не соглашусь, однако, здравствуйте, - не подойдя и не подав доктору руки, постарался ответить Ласк в своём репертуаре, чтобы не подать виду, что появление Энтони на месте преступления в качестве гражданского консультанта как-то его удивило. Мэри проснулась посреди кровати от ощущения пустоты, скопившейся на левой от неё стороне постели, где её рука пыталась нащупать тело спящего Виктора, но вместо этого наткнулась лишь на медленно тлеющее и исчезающее тепло, плескавшееся на постельном белье. За то время, что девушка жила с "Прометейем", как его часто в шутку называл Энтони, под одной крышей, она привыкла к тому, что Франкенштейн всегда просыпался раньше неё и, всякий раз поднимаясь, выходя из своей комнаты сонной и не до конца осознавшей наступление нового дня, она натыкалась на него уже собранного и полностью отрезвлённого от сна, будто он успел вылакать бедон кофе. Но уснув впервые в одной постели с доктором и проснувшись от того, что его не было наместе посреди ночи, Кэрролл испытала совсем иные эмоции, нежели обычно. Сползя на ноги и, порыскав некоторое время в темноте в поисках чего-нибудь, что можно было бы накинуть на себя, девушка остановила свой выбор на рубашке Виктора, скомканно валявшейся где-то на полу, почему-то впервые при этом ощутив, что она кому-то принадлежит, словно надетый на ней предмет гардероба мужчины, с котором она вроде как состояла в отношениях, был подобен флагу победителя на завоёванной крепости. Однако же поспешно отогнав это пугающее своей романтичностью и отдающееся теплом в груди ощущение, она сказала себе, что в доме прохладно и она не может разгуливать голой, убедив себя в том, что облачиться в одежду, пусть даже не ей принадлежащую, всего-лишь необходимость, и отправилась на поиски доктора. Виктора она нашла на кухне. Франкенштейн одиноко сидел за столом и курил, устремив взгляд куда-то в пустоту, словно бы был под воздействием лунатизма. Это было что-то новенькое, поскольку хоть он всегда и просыпался раньше Мэри, но вот о поддверженности своего покровителя бессонице девушка узнала только теперь. "Наверное, это всё псилоцибин," - решила для себя Кэрролл, так как это единственное, что по её мнению могло оправдать факт того, что её совершенно не впечатлительный и далеко не меланхоличный "создатель" не мог уснуть. Он всегда возвращался на пару часов домой в коротких перерывах между сменами прямо в хирургической униформе, перемазанной в крови и, скидывая по пути шапочку и медицинские перчатки, которые так же забыл снять после операции, бросался на кровать, как будто то был спасательный шлюз и, казалось бы, засыпал ещё в воздухе перед тем, как приземлиться на постель. Даже после того утра, когда он обнаружил её, сидящую в "плену" у Джека на своей кухне и после довольно нервного разбора полётов, склоняясь к тому, что тот в любой момент может вернуться и прирезать их обоих, завидив, что у него всё ещё остаётся полтора часа на подрыхнуть, помахал ей рукой и пошёл спать. Порой у девушки складывалось впечатление, что даже если по телевизору объявят о приближающейся к Земле комете, чьё столкновение с планетой станет для всех её жителей концом света, то Виктор всё-равно утром отправится на работу, ответственно исполнит все свои обязанности, прийдёт домой и ляжет спать, не упустив ни минуты заслуженного отдыха. Он оборвёт все телефонные провода, выключит мобильник, чтобы его не доставали друзья и близкие своими прощальным звонками, не посетит церки, не совершит то, что ему всегда хотелось и чего он не решался сделать, а просто пойдёт баиньки, так как Апокалипсис - не достаточно веская причина, чтобы отказать себе в возможности выспаться после трудного рабочьего дня. Не сказав ни слова, Мэри подошла к нему и, взяв один из стульев, стоящих за столом, поставила его впритык на манер паровозика за стулом Виктора, села на него и обвила доктора ногами туловища, приобняв его сзади. Кожа его почему-то оказалась холодной, как лёд, из-за чего девушка покрылась мурашками. - Хорошо вчера с Энтони провела время? Судя по тому, как всполошилась полиция после грандиозного возвращения Джека-Потрошителя с его коронным номером - убийством проститутки, оно того стоило, - будничным тоном произнёс Виктор, равнодушно стряхнув пепел с сигареты, словно просто вышел на перекур во время обеденного перерыва. - Ревнуешь? - уже ухватившая фишку франкенштейновского поведения и понявшая, что он не под каким видом не проявит своих истинных эмоций в связи почти с любой ситуацией, не очень поверила его безразличному тону Мэри. - Для того, чтобы ревновать, нужно официальные основания. А, поскольку, судя по твоим словам, пока нас с тобой кроме секса ничего не связывает, то и ревновать не к чему, - всё тем же сосредоточённо серьёзным и в то же время бесстрастным голосом объяснил ей свою "политику" хирург, будто общался с подчинённым на работе. - Не говори, как циник. Ты не такой, - перешедшая в стадию "шушпанчика", как можно ласковее заговорила с ним Кэрролл. - Да, я бесконечно романтичная натура, , - с мрачной усмешкой на губах вдавил Виктор всё ещё дымящуюся сигарету в пепельницу. - Настолько, что даже сам создал себе подружку. - О чём это ты? - осеклась девушка. - Сам не знаю.., - взяв в ладонь лежащую на столе зажигалку, стал поигрывать с ней Франкенштейн, крутя её в руках и время от времени зажигая, смотря на вырывающийся из неё светло-оранжевый огонёк. - Наверное, мне просто было одиноко. Не знаю, что ещё объясняет ту нескончаемую толерантность, которую я проявляю ко всей херне, которую ты творишь. Я ведь не такой социопат, каким могу кому-то казаться. Просто, у меня не получается так хорошо скрывать свою одичалость, как у того же самого Вудза... Порой я даже завидовал ему, когда бывал у него дома... Завидовал, видя, с какой неподкупной любовью смотрела на него Кэт и с каким искренним обожанием жались к нему его ребятишки. - Так почему же ты не завёл семью? - Проще сказать, чем сделать. Я пытался. Несколько раз. Но поймал себя на том, что дабы действительно понравится женщине, внушить ей, что на меня можно положиться, приходится врать. Это я тоже видел в доме у Энтони. Все его отношения в семье построенны на лжи. Ему этого достаточно. Но я не буду чувствовать себя удовлетворённым, если меня будут любить за то, кем я не являюсь. Кэт не знает, за кем она замужем. Питер и Кэйси не знают, кто их отец. Покажи Энтони им своё настоящее лицо, они тут же откажуться от него и от всей бесконечной любви, которая их соединяет. Поэтому у меня никогда не получалось создать с кем-то прочные, серьёзные отношения. Не потому, что я не особо чувствителен, хоть это и играет свою роль, а в первую очередь по той причине, что не мог ни с кем до конца быть самим собой. Меня обвиняли в чудовищной хладнокровности, говорили, что мне не хватает человечности. Не скажу, что это была такая уж неправда. По сути, я уже давно женат. На медицине. А с теми женщинами, с которыми мне доводилось встречаться, вёл себя так, словно они были любовницы, с которыми я изменяю жене. Я никогда не отдавал предпочтения им, только работе. Я был весьма галантен, подарки, цветы, все дела. Но, похоже, им просто хотелось внимания и чего-то больше, чем быстрые, страстные, но не изобилирующие чувственностью встречи раз в неделю. Поэтому я решил бросить попытки найти кого-то похожего на меня и создать такое же холодное, ущербное существо, как и я сам. Подумал, что уж если тварь, "выведенная из пробирки" меня не полюбит, то никто тогда не сможет. Хм... Извини... Про "тварь" - это я образно. - Виктор... На какое-то время Кэрролл захотелось отмотать время вспять, когда она только проснулась в пустующей постели, и не вставать с неё до самого утра, лишь бы избежать этого разговора. Мэри всегда нравилась недосказанность в их с Виктором отношениях и в его чувствах к ней, она ценила в нём его истинно английскую сдержанность и в то же время опасалась того, что когда-нибудь всё то, о чём он умолчаливал, может внезапно обрушиться на неё, и ей прийдётся как-то на это отреагировать, что-то ответить. Что после таких откровений, разговора "по-душам" уже не получится строить из себя ничего не пониманиющую дурочку, как прежде, делая вид, что она не понимает, в чём вообще дело. И вот, этот страх исполнился. Что-то повлияло на Франкенштейна, дав ему разряд для того, чтобы попробовать поговорить с ней начистую, без утаек и недомолвок. И что же ей теперь сказать? Мэри и до того, как с ней случилось то, что потом ещё долгого перетирали все лондонские СМИ, была человеком эмоционально зажатым. То есть, она как бы не стеснялась интимных отношений с незнакомым мужчином, была в сексуальном плане всегда совершенно раскрепощённой, но если кто-либо в любой, самой произвольной форме, проявлял к ней тёплые чувства, она тут же заползала не то, чтобы в панцирь, в колокол! Конечно, она была не одинокой в этом. Мир настолько сгнил, что даже влюбиться в кого-то - это самый большой риск, который мы можем себе позволить. Нас сжимает изнутри от вероятности, что это окажется не взаимно, агрессивно воспринято или закончится печально. Люди разучились любить, миром правят потребительские отношения. Хотя... Может, для поддержания легенды ей и стоит притвориться той, какой он её хочет видеть. Чтобы игра продолжалась. "Мэри, как-то ты начинаешь всё усложнять," - говорила сама себе Кэрролл. - "В твои планы не входило заводить всё настолько далеко." - Я сейчас прийду, - Кэрролл быстро слезла со стула и поспешным шагом покинула кухню, а вернулась минут через пять, что-то неся в руке. - Повернись в мою сторону. Виктор, который давно уже расправился с первой сигаретой, хотел вроде как подпалить другую, но увидев, что Мэри села перед ним на колени, заинтригованный этой сценой, отложил ту обратно в коробку. - У тебя бока ледяные, а ты босиком по полу ходишь, - заговорила девушка, взяв в руки левую стопу Франкенштейна и принявшись натягивать на неё носок, - Почки ещё застудишь, а мне тебя потом лечить прийдётся, время своё тратить... Виктор ничего не ответил на её слова, ничего не сказал о её действиях, не напомнил о прерванном разговоре. Как и в тот единственный раз, когда он прошлой весной заболел гриппом, и Мэри на несколько дней превратилась в его личную сиделку, поскольку сам себя врачевать он оказался не в состоянии, её второй с того времени акт заботы о себе он принял с тем же выражением лица, как должное, словно бы это входило в её прямые обязанности и не заслуживало ни благодарности, ни удивления. И лишь краем глаза, на мнгновение подняв свой взгляд, Кэрролл заметила, что когда он всё же обратно взял в руки сигарету, те тряслись мелкой дрожью... На работе был аншлаг. Как полноправный работник госпиталя св. Михаила, девушка не могла не отметить про себя нарастающее напряжение между двумя ведущими хирургами больницы, которые едва могли находится в обществе друг друга, особенно когда между ними вставал новоиспечённый практикант по имени Мэри-Джейн Мэнсон. Если Кэрролл доводилось наблюдать за краткими, вынужденными разговорами Виктора и Энтони со стороны, то те старались вести себя так, словно их знакомство ограничивается только стенами учреждения, где им приходится работать. Однако, стоило ей только подключится к их диллегации, поскольку ей, как подопечной доктора Франкенштейна, почти всегда приходилось таскаться за ним хвостом, между теми как будто вспыхивали искры - настолько сгущалась и наэлектризовывалась атмосфера воздуха, когда все трое оказывались вместе. Казалось, ещё немного, и начнётся потасовка. При этом ни Виктор, ни Энтони не затрагивали свои личные отношения с Мэри, делая вид, что их персональные привязанности остаются так же где-то за пределами больницы. Франкенштейн так ни разу и не намекнул на столь ясный для Вудза факт того, что его практикант переодически ночует у него далеко не по рабочим делам, а Вудз тем временем ни разу не блестнул остроумной высказкой по поводу того, что этот же самый практикант время от времени ходит с ним "на охоту" по известным своей криминальностью некоторым улицам Лондона. Между тем, оба мужчин были уверены в том, что если их общая знакома сегодня находится не в компании одного, так определённо в компании другого. О том, что Кэрролл так же иногда проводит время и с детективом полиции, пытающимся их обоих вывести на чистую воду, никто из них не догадывался. Для Мэри творящееся теперь в её обыденной, будничной жизни было так же смехотворно и забавно, как дешёвая комичная мелодрамма. Вот и на следующий день после их ночного с Виктором разговора, когда Кэрролл сказала, что этим вечером она не сможет быть с ним, Франкенштейн, только лишь пожав плечами, пометил для себя галочкой, что скорее всего на следующее утро к нему в руки попадёт газета об очередной резне в каком-нибудь "шлюшенском" районе, учеднённой его лучшим другом и "тварью из пробирки". То, как спокойно он реагировал на известие о том, что у неё "другие планы", подразумевающее ночное якшение с Энтони, было для Мэри выше её понимания с учётом последнего их разговора. Он вроде как и питал к ней определённого рода чувства, но при этом вёл себя так, словно их отношения и впрямь ограничиваются только сексом, а потому ему всё-равно, есть ли у неё кто-то ещё кроме него. Или же Виктор был настолько уверен в том, что её с Энтони гулянки всегда несут в себе один только кровопролитный смысл? Да вряд ли. Франкенштейн, конечно, каким его продолжала до сих пор считать Кэрролл, неимоверно наивен для своих лет и своего характера, но не настолько же. Да и на страдальца, который весь измотал себя паранойей по поводу того, что его женщина не бывает ночами дома, но упорно не желающий отпускать эту шалаву от себя, он тоже не был похож. Может, в том была виновата его социопатическая натура? Или же он решил проверить, как она поведёт себя дальше, чтобы разом не обрубать все нити? Мэри не знала, как точно можно охарактеризовать это поведение. Пока она была способна понять только Вудза. Тот был человеком женатым и явно не собирался свой давно устоявшийся образ жизни менять только из-за какой-то сучки подзаборной, но порезвиться с ней мог себе позволить. Но вот Виктор... - Хм, не думала, что ты всё-таки сдержишь своё слово, - сидя в интимном обстановке полумрака ресторана, освещаемого расставленными по столу свечами и приглушённым светом ламп, радостно произнесла Мэри, когда официант наполнил её фужер красным вином. - Почему же? - Мартин немного откинулся на стул, чтобы не мешать кельнеру обслуживать его. - А разве у нас не было договора ограничить наши встречи определёнными рамками? - одарив детектива соблазнительной улыбкой, напомнила ему Мэри. - Да, ты права, - с нелепой усмешкой, с которой люди признают свои лёгкие промахи, согласился с ней Пейн. - Наверное, я старомоден. Для меня необходимо иногда выводить девушку в свет, даже если она не особого требовательна и ни на что не расчитывает. - Как продвигается твоё расследование? - спросила Кэрролл, когда принявший заказ официант услужливо поклонился и тихонько ретировался во мрак помещения. - О работе хочешь поговорить? - всё с тем выражением лица задал ей встречный вопрос Мартин. - Ну, с чего же надо всё-таки начать. А я и не помню, когда в последний раз ходила с кем-то на настоящее свидание. - Вообще-то, я действительно хотел с тобой поговорить работе. Но не о моей, - неожиданно заявил детектив. - Вот как! Чтож, интересное начало, я вся во внимании, - с тем же беспечным весельем отреагировала Кэрролл, которую от его слов всю внутри передёрнуло, из-за чего ей едва удалось заставить себя сдержаться от гримасы, наровящей исказить её миленькое личико в звериный оскал. - Ты ведь устроилась стажироваться в госпиталь св. Михаила? - Верно. Но откуда такие сведения? Ты что, следишь за мной? - Нет, конечно. Это по работе. Пришлось проверить ваш персонал, я бы сказал, "на вшивость". Не мог не заметить, что ты числишься среди работников этого госпиталя. Правда, как мне так же довелось узнать, ты пока работаешь в качестве практиканта под надзором доктора Франкенштейна? - Да, как полагается. Необходимо два года практики прежде чем я смогу действовать "на своё усмотрение". И по окончании практики я должна буду получить рекомендации от главврача. А почему тебя это интересует? И на каком основании полиция устроила проверку персонала в моей больнице? - Вообще-то это секретная информация, о которой никуда не сообщалось. Всё дело обставили тихо, без суеты и ненужных свидетелей, решили наедине с главврачом. Я тебе, конечно, не должен об этом говорить. Но мне пригодился бы у вас в больнице свой человек. Я могу тебе доверять? - Ты же коп, - с усмешкой напомнила ему Мэри. - Ах да, точно, чуть не забыл, - театрально ударил себя по лбу ладонью детектив Пейн. - По правилам жанра, я сама подозрительность и недоверчивость. Мать родную в обезьянник определить могу, - а когда девушка посмеялась над его каламбуром, продолжил, - Нет, Эм-Джей, я серьёзно. Мне нужна твоя помощь. Нужно, чтобы ты кое за кем последила у себя в госпитале. - И за кем же? - За доктором Вудзом. - Ты ведь не скажешь мне причину? - Нет. Изивини, но это не в моей компетентности. Я не имею праву расскрывать тайну следствия. Так что, если ты всё же согласишься, имя - это единственная информация, которую я могу тебе дать. Ну и, разумеется, с меня причитается, если у тебя там когда-нибудь настанут проблемы с полицией. - Хорошо, допустим, что я согласна. Что мне надо делать? - Просто невзначай подсматривать за его работой. С кем он общается, если удасться подслушать - о чём, и в подобном роде. Но никакой самовольности. Старайся не быть слишком навязчивой. Это не совсем безопасное задание. - И ты готов подвергнуть меня опастности! - нарочито возмутилась девушка, после чего махнула рукой. - Ай, да ладно. Помогу, чем смогу. Можешь мне ничего не говорить. Я и так не глупа, чтобы догадаться, что дело касается Джека-Потрошителя и Кровавой Мэри. Как думаешь, скоро вы их поймаете? - Можешь не сомневаться, - тоном, будто сообщает ей всем известную истину, ответил детектив Пейн. - Справедливость всегда торжествует. - Ты так в этом уверен? - пронзительно всмотревшись ему в глаза, спросила девушка. - Ничего такого, просто ты ведь уже не первый год работаешь в отделе убийств, наверняка, ты был свидетелем многих несправедливостей, и до сих пор так отчаянно и искренее веришь в правосудие? Со всеми подкупными полицейскими и продажными судьями, с ушленькими адвокатами, которые защищают не тех, кто невиновен, а тех, кто хорошо заплатит, с богачами, которые всегда выходят сухими из воды, откупившись за те ужасы, которые сотворили, и даже если садятся в тюрьму, то живут в ней припеваюче и по блату? Есть тысячи примеров несправедливости против нескольких жалких сотен, а то и десятков правосудия. И ты всё ещё веришь в то, что делаешь? - Я тебе так скажу, Эм-Джей. Борьба между этими двумя понятиями длиться уже долгие годы не только в области юриспруденции, но так же и в области медицины, где подкупных врачей ничуть не меньше, чем подкупных полицейских. Наилучшую медицинскую заботу получают те, кто лучше платит. А за деньги можно у доктора кучу интересных справок получить и не менее интересных препаратов. Но что конкретно я думаю о справедливости, тебе интересно? Я думаю, что справедливость существует. Может, она не так идеальна, как мы её себе представляем, но она существует. Это как закон о сохранении энергии: если где-то прибыло, то где-то обязательно убудет. Всем всегда приходится платить по-счетам. И если не ты сам это делаешь, то это делают за тебя твои близкие, - с этими словами он закинул в рот одну ирисовую конфетку. Мэри только нахмурила брови. Не то, чтобы ей очень хотелось спорить с детективом на столь вечные философические вопросы, как что такое справедливость и существует ли она вообще, просто было в его словах что-то такое, в том, как он и каким голосом их подал... Что-то личное. Будто Мартин, как никто другой знал, о чём говорит. Кэрролл не понимала, что натолкнуло её на эту мысль. Задумчивость ли, с которой он произносил эти слова, или показавшееся ей на мнгновение, промелькнувшее в тоне его голоса сожаление, а может печаль?.. В любом случае, вволю поразмыслить над этим ей не удалось, так как её отвлёкло пиликанье мобильного телефона из сумочки, оповещающее о пришедшем смс-сообщении. Извинившись перед своим спутником и узрев с его стороны короткую, дружелюбную улыбку, она достала телефон и прочитала пришедшее ей от Вудза письмо: "Жутко скучно. Приезжай, не то я кого-то зарежу." Поставленный в конце предложения смайлик явно был не в тему. Такую выходку в исполнении Джека Мэри никак не ожидала. По крайней мере, до сих пор между ней и Энтони было действительно что-то вроде неписанного и необговоренного договора - если она сама не предлагала ему встретиться после работы, то это значило только одно - что после смены она будет с Виктором. Вообще-то самого Франкенштейна никто из этих двоих и третьим числом никогда не задевал в своих разговорах, но факт того, что если Кэрролл сама не позвонит, или не напишет Энтони в течении вечера, подразумевающий, что она находится в обществе другого мужчины, был так же очевиден, как дважды два - четыре. "А ты провокатор, Джек," - подумалось Мэри, для которой с недавних пор не поучаствовать в очередной кровопролитной шалости с участием Потрошителя было так же обидно и недопустимо, как кому-то не быть приглашённым на день рождения лучшего друга или подруги. - Вот досада, - издала Мэри такой вздох, как грустная, скулящая шавка на пороге хозяина, которую не впускали в дом за какую-то провинность. - Что такое? - проявил участие Пейн. - Мне надо в больницу. У меня сегодня должна была быть ночная смена, но я попросила заменить меня кем-то на одну ночь по уважительной причине. Однако человек, должный принять мой "пост", неожиданно заболел. В общем, ситуация складывается не в мою сторону. Ты прости. - Ничего. Перенесём на следующий раз, - непринуждённо отреагировал Пейн, проглотив вопрос, кто именно решил известить её о необходимости принять пост в десять часов вечера. "Чёртовы правила жанра," - усмехнулся детектив над собственным недоверием. - "Успокойся, Мартин. Не может же весь мир быть лживым." Выйдя из такси следом за Энтони, Мэри удивлённо и в то же время разочарованно вздёрнула брови и оглянулась по сторонам. Район, как район. Глянцевый, людный, живой. Ничего похожего на то, что она себе воображала, когда Вудз пригласил её погулять, а на вопрос "куда мы едим?", заданный уже в машине, когда она по его же просьбе подобрала его неподалёку от больницы св. Михаила, лишь плутовато улыбнулся и интригующе ответил "секрет". Ни тебе заброшенных кварталов, ни непристойных кабаков, ни пустующих заводов. Нет, Кэрролл как бы понимала, что ехать куда-то, где собираешься кого-то убить, на такси, которое контролирует все свои вызовы и передвижения в течении суток, глупо, но она так же отдавала себе отчёт в том, что это проблему можно легко решить при помощи самого неприметного складного ножика. И тут вдруг перед ней образовались каменные джунгли и мигающий особо пёстрой вывеской клуб под названием "Рок-кафе", возле которого и остановилась машина, а вышедший первым из неё Энтони сразу же направился ко входу в заведение. До сих пор Мэри не замечала за своим неординарным знакомым слабости к "ночной жизни", как это принято называть шляние по клубам, барам и дискотекатем. Тот единственный раз, когда она ещё в своей прошлой жизни обнаружила его в пабе, как Кэрролл решила позже, был обоснован поиском подходящей жертвы. - Ты что там застряла? - обернувшись и с усмешкой взглянув на неподвижную девушку, отошедший от неё уже на пару метров Энтони жестом подозвал её к себе. - Я, наверное, не говорила о том, что не особо жалую современную музыку, - не скрывая недовольства в своём голосе, всё же подошла к нему рассматривающая по пути вывески о намечающихся концертах, будто никогда прежде не была в музыкальном клубе, девушка. - По-моему, дело не только в этом. Ты в принципе не умеешь цивильно развлекаться. Я это уже давно понял. Франкенштейновская порода, - с фырканьем заключил доктор, пройдя вовнутрь клуба. При упоминании Виктора Мэри ощутила какое-то непривычное, неприятное чувство. Они же вроде никогда раньше не затрагивали его, оставляя сам факт существования Франкенштейна где-то далеко-далеко, когда им доводилось бывать вместе. Словно бы то был некий Волен Де Морт, о которым не говорят. И тут Энтони сам же нарушил собственное правило "не упоминать о Викторе". Тем не менее, быстро отдёрнув себя от этого неприятного ощущения, девушка пошла следом за Вудзом. Как ни странно, но в заведении с таким названием, было довольно-таки тихо, в воздухе не несло ни алкоголем, ни табаком, и люди не визжали, стоя на столиках и исполняя головой танец безумной мельницы, а спокойно сидели на мягких диванчиках, попивая коктейли и мирно общаясь друг с другом. Но по мере того, как Мэри с Энтони уходили вглубь клуба, минуя вызвавшее у девушки недопонимание кафе, оборудованное ближе к входу, обстановка стала меняться. Вторым по счёту залом этажом ниже перед входом в который понадобилось заплатить определённую сумму уже оказалось что-то более-менее похожее на паб, правда без барной стойки, но зато с большим плазменным экраном на всю стену в конце помещения, на которым без звука транслировался какой-то рок-концерт. Как чуть позже оказалось, концерт этот проходил как раз в третьем зале, отгороженным от первых двух звукоизолирующими стенами, из-за чего в заведении и было так тихо. И как только кто-то выходил из третьего помещения, открывая железную дверь, в зал врывался такой шум и гам, что не ожидающая такого подвоха в первый раз Мэри чуть не подпрыгнула от внезапности. Сразу стало понятно, почему во втором помещении нет бара - это просто чил-аут, где можно передохнуть, если у тебя уши заложило, или перепонки вот-вот наровят лопнуть. И, разумеется, к великому недовольству девушки, пункт назначения их с Энтони прогулки пролегал как-раз в ту грохочую коробку за звукоизолирующими стенами. Только войдя в помещение, отведённое под концертный зал, Кэрролл тут же почувствовала, что в её левом ухе что-то резко и болезненно стрельнуло, после чего оно стало в половину менее чувствительным к звукам, как будто просто не до конца оглохло. Шум был невыносимый. Колонки надрывались так, что пол под ногами вибрировал, а непривыкшему к такой громкости человеку поначалу только один гул и был слышан вместо музыки. Людей было непротолкнуться, и от их скопления в сумме с работающими на электричестве приборами теплота воздуха была по меньшей мере градусов на 5 выше, чем в остальных залах, не говоря уже о духоте, благодаря которой девушка почувствовала, как пряди волос прилипают ко взмокшим вискам, а между грудям становится мокро уже спустя несколько минут. Ну и, конечно, никто не был одет так элегантно и утончённо, как она, совершенно не вписываясь в собравшийся здесь контенгент своим кружевным красным платьем с широкой юбкой-солнцем и бархатными чёрными туфлями на высоком каблуке. Энтони она, разумеется, потеряла же сразу, а звать его по имени оказалось бесполезно после первой же попытки, когда Кэрролл не услышала даже свой собственный голос в этом шуме. Будучи впервые на подобном мероприятии, она не то, чтобы чувствовала себя неуютно, а банально боялась бушующей вокруг неё толпы, размахивающей высокими стаканами с пивом, расплескивая тем самым половину содержимого на рядом стоящего человека и держа над головой дымящиеся сигареты, чтобы никто случайно о них не обжёгся. Где-то попахивало травой. Стараясь передвигаться, как можно ближе к стене, чтобы её ничем не облили, не подожгли и не ударили во время маханием головой, руками и прыганьем к потолку, Мэри упорно продвигалась по направлению к сцене, надеясь там найти потерявшегося Джека. Группа, выступавшая на подмостках, вызывала двойственное ощущение смехотворности и опасности. Все, как один, в татуировках и каком-то непонятном хардкорном гримме херачили музыку на барабанах и гитарах так, словно то ли пытались довести музыкальные инструменты до того, что те станут разжегать искры, и сжечь весь зал вместе со своими фанатами, то ли старались таким образом вызвать Дьявола. Солиста было легко узнать - самый крупный, белобрысый в отличие от остальных музыкантов, с линзами бешенных, серых, волчьих глаз; он метался по сцене туда-сюда, как загнанный в клетку зверь, попеременно выкрикивая что-то не особо разборчивое в микрофон, либо же направляя его на публику в ожиданнии цитировании строчки из песни, словно сам забыл слова. При этом вся банда жёстко бухала: "главарь" глотал пиво из бутылки и стаканов после каждого выкрикнутого предложения, время от времени выплёскивая бухло на тех, кто стоял к нему ближе всех, будто репитировал роль для сиквела фильма "Воды слонам!", и заодно подпаивал остальных членов группы, руки которых были заняты музыкальными инструментами. Короче говоря, очень заботливый был парень. После то ли третьей, то ли четвёртой песни, в течении которых Мэри, найдя себе укромное местечно где-то в самом дальнем уголку сцены, подальше от основной толпы, решила не двигаться, просто переждав это бешенство, творящееся как на сцене, так и в помещении, вся группа, потонув в очередной раз в кроваво-красном освещении в конце композиции, ретировалась вроде как в гриммёрную. Поняв, что те решили устроить перемену для того, чтобы то ли снюхать хвост, то ли бахнуться по венам, и скакать потом дальше с новыми силами, Кэрролл, подметив, что народ немного успокоился и разошёлся на время антракта, бросив свои попытки найти Вудза, просто направилась в чил-аут зал. Более прохладный и менее прокуренный воздух на какое-то мнгновение после "музыкальной коробки" дал ей почувствовать себя на вершине Эвереста, от чего голова закружилась и, плюхнувшись на ближайший диванчик, Мэри устало подумала, что у неё всё пересохло во рту. Тут же будто по мановени волшебной палочки, успела она только подумать о жажде, перед её лицом образовался услужливо протянутая ей бутылка с колой. - Где ты был? - приняв напиток и сделав пару глотков, спросила Мэри появившегося из неоткуда Вудза, который, рассмеявшись, присел рядом с ней. - Ну, сначала я пошёл к бару. Он находится на другой стороне концертного зала. Думал, ты пойдёшь за мной, а тебя, оказывается, толпа сожрала. Вот и решил подождать антракта, пока ты не выйдешь в чил-аут. Не ошибся ведь. - А почему ты привёл меня именно сюда? - держа в себе этот вопрос с тех пор, как она вышла из такси, наконец, озвучила его Кэрролл. - Музыку послушать что-ли? - Не нравится? - задал ей встречный вопрос Энтони. - Не привычно как-то, - немного обдумав свои следующие слова, смягчила формулировку ответа Кэрролл. - И почему именно эта группа? Они вообще поют о чём-нибудь ещё, кроме боли, сексе и убийствах? - Хм, по-моему, нет. - Прелесть... - А что ещё людям надо? Разве это не универсальные темы для творчества, каким оно ни было? Боль - это мерило человеческого самосознания. Боль лежит в основе, как понятия любви, так и понятия ненависти, оно является незаменимым составным, как смерти, так и жизни. Теперь о сексе и убийствах. Это двое самых древних развлечений человечества, если ты взглянишь как-то на учебники по истории со всеми её битвами за власть и интригами. Я бы даже сказал, это два наших основных смысла жизни: продолжать род и бороться за место под солнцем. Ведь, не смотря на эволюцию, на наш интелект и изобретённую нами этику, в глубине души мы продолжаем оставаться теми же зверями, какими когда-то были. Наши высокодуховные идеалы постоянно перевешивает блядская натура, разрушение нам милее созидания, а насилие и секс не идут ни в какое сравнение с теми второсортными развлечениями, что мы себе придумали. - Ммм, - пару раз понятливо кивнув, Кэрролл как бы между прочьим сказала, - Теперь я знаю, почему ты кажешься намного моложе, чем есть на самом деле. У тебя мышление 13-летнего подростка. - Какая ты милота, - оценил доктор Вудз. - Ну, извини. Я не могу говорить лживые комплименты. Поэтому говорю искренние гадости. - Хорошо. Тогда поведай мне свою теорию. Почему, как думаешь, люди такие жестокие? - Просто так. - Почему мы не в состоянии отказаться от самых приземлённых радостей жизни? - Просто так. - Почему нам нравится быть такими? - Просто так. - Просто так? Гениально. Более развёрнутого и проницательного ответа я в жизни не слышал. - Ну, а чего ты от меня ждал? Эссе, или психологическую статью? - сделав очередной глоток колы и откинувшись поудобнее на спинку дивана, всё так же устало спросила у него Кэрролл. - Какое мне к чёрту дело до смысла жизни и причин своих и чужих поступков? Что изменится от того, если я найду ответы на те вопросы, которые неустанно мучают весь род людской? Стану ли я от этого лучше, улучшу ли собственную жизнь? Вот уж врядли. Так зачем вообще задумываться над сутью, если правда всегда относительна и в большинстве случаев мы даже сами не можем как-то аналитически объяснить свои чувства и поступки? Зачем искать истину? Чтобы узнать её и продолжить делать, как нравится, по-старинке? Мне плевать. Всем плевать. Вот и весь смысл. - Какая ты тоскливая. Странно, что стены не покрылись плесенью во время твоего монолога. Обычно ты намного забавнее. - Ты мне такой вечер обломал из-за дурацкого похода в клуб... Будешь тут весёлой. - Ммм, да что ты? Неужели я тебя прямо из-под него вытащил? Тебя нетрахали, бедняжка? - О, а ты чего это вдруг таким пошлым стал? - оживилась Кэрролл. - Жена не даёт что ли? - Ты это, полегче. Не переходи на личности, - определённо не смог оценить шутку Вудз, никогда не пребывающий в восторге от того, если кто-то по любой причине начинал затрагивать его семью и, тем более, шутить над нею. - Значит, тебе можно меня поддевать, как шлюху конченную какую-то, а мне над тобой шутить нельзя? - внимательно взглянула на опонента Кэрролл. - А ты и есть шлюха, - махнул в её сторону рукой Джек, за что тут же получил не особо болезненный, но ощутимый удар по руке. - Ну что ты обижаешься? Правда ведь это. Просто ты почему-то передумала деньги за это брать. Жаль. Такой бы бизнесс вышел. - Верю, верю. Судя потому, что ты даже как-то раз наведался в тот номер, где меня убил... Кстати, так зачем ты туда всё-таки вернулся? Энтони как-то лукавато улыбнулся, едва скривив уголки губ, но вместо того, чтобы что-то ответить, обратил внимание на широкий телеэкран в конце помещения и, заметив, что группа возвращается на сцену, мягко, но уверенно взял девушку за руку и поднялся, заставив её последовать его примеру. Мэри оставила бутылку с недопитой колой на столе и, вся напрягшись в ожидании того, как шум из грохочущего каменного брюха земли по ту стену в очередной раз изнасилует ей уши, направилась следом за Вудзом, который лёгкой, пружинистой походкой, осторожно касаясь плеч и спин окруживших их в концертной зале людей, продвигался ближе к сцене, проводя её следом за собой. Казалось бы, уже прилично подвыпившая и находящаяся в ажиотаже от предстоящей встряски публика должна была бы просто не заметить его и либо просто отдавить ноги, либо встать неприступной стеной перед ним, но при этом на самом деле все послушно расступались перед Джеком, словно бы в каждое своё лёгкое прикосновение он вносил какой-то эмоциональный посыл, заставляющий остальных откликаться на него и повиноваться. И вот, остановившись перед самой сценой в крайнем её углу, где не так давно стояла сама Мэри, подпирая спиной стену и будто пытаясь пройти сквозь неё в чил-аут, Энтони, наконец, обернулся в её сторону и, заметив её слегка нервозный, бегающий взгляд, сказал: - Расслабься. Это же просто музыка. Она не кусается. - Я бы чувствовала себя куда лучше, если бы все из здесь присутствующих, кроме самой группы, неожиданно согнулись бы в коленях с гриммасами на лицах, хватаясь за грудь, и враз умерли бы от коллективного и оперативного сердечного приступа. Не люблю живых... - Хах, тогда почему ты решила стать хирургом? - рассмеявшись над её словами, спросил доктор Вудз. - Да просто так. Всегда хотела резать людей, и чтобы мне ещё за это платили. Но киллером стать так и не получилось. Так что, один к одному, - в тон первой своей реплики продолжила Кэрролл, чем в очередной раз насмешила своего спутника. Конечно, она не стала заводить с ним долгую и нудную тему по поводу того, что когда с самого детства сталкиваешься с нуждой и осознаёшь, что никто так не поможет тебе встать на ноги, как упорная учёба и хлебная профессия, выбираешь не то, что лежит ближе к сердцу, а то, за что дают больше денег. Хотя и в самой её "шутке" была тоже доля правды, ведь если так посмотреть, то из великого множества медицинских ответвлений она ещё перед самим поступлением в университет твёрдоголово и упрямо решила стать хирургом, имея об этой профессии лишь теорические представления, и ничего более. И с тех пор, с того времени, как она приняла это решение, её ни разу не одолели сомнения. А оказавшись впервые на практике, когда она самостоятельно попробовала наложить шов из чёрных, тугих ниток на разорванную и кровоточащую человеческую плоть, единственное, что Кэрролл испытала помимо адреналина, так это захватывающее дыхание воодушевление. В тот день она поняла, что не может дождаться, когда же ей всё-таки удасться взять в руки скальпель и принять участие в своей первой операции... Солист прокричал какое-то предисловие для своей следующей песни, и весь зал вновь взорвался от обрушившейся всем на голову грохочащей музыки. Мэри тяжело вздохнула и прислонилась спине, как раз туда, где ждала антракта или же хотя бы конца света некоторое время назад. Она знала, что говорить теперь не имеет смысла, так как её всё равно не услышат, и решила молча всё это переждать. Энтони, смотрящий какое-то время на сцену, вдруг резко обернулся к ней, словно вспомнив о её существовании и, подойдя почти вплотную, вытащил на свет маленький пакетик с белым порошком, помахав им перед глазами Кэрролл, чтобы она обратила на него внимание. Та что-то сказала, но, разумеется, не услышавший ни звука доктор Вудз лишь открыл пакетик и, облизнув указательный палец правой руки, обмокнул его в порошке, после чего медленно прошёлся им под губами, окончательно прижался всем телом к Кэрролл, приобняв её вокруг талии и придвинув её немного к себе, опираясь ей о копчик. Поцелуй, последующий за этим, оказался неожиданно томным и долгим, заставляющий своей настойчивостью теплеть кожу и изнывать низ живота от желания, с энтузиазмом откликивающегося на прикосновение его жарких губ и горячего языка. - Сейчас полегчает, - его голос еле дошёл со её сознания сквозь разрывающую ушные перепонки музыку. - Can't stay awake, - разразился ором в микрофон солист, согнувшись пополам, на чей крик тут же бурным визгом отозвалась публика, - Burning alive. I cannot breathe this poison air filled with lies. I cannot see what's gone to me. Live in fear the sun is falling from the sky. Can't stay awake. Спустя некоторое время Мэри поймала себя на мысли, что режущий слух шум, царящий в помещении, перестал так уж сильно её напрягать. Её сознание будто бы открылось для новых ощущений, вестибулярный аппарат стал немного подводить, зато слух, наконец, нащупал в громыхающем гуле отзвуки мелодии, и тело девушки без разрешения её хозяйки само поплыло навстречу этим ритмам. Вскоре Кэрролл ощутила себя танцующей в глубине толпы, став воспринимать её не как скопление людей, а как какую-то целостную массу, двигающуюся в одном темпе, к которому она так же присоединилась. Все сожаления по поводу не сложившегося вечера куда-то ушли, пропало смущение, скованность и страх перед толчеей, оставив реальными только этот момент, эту песню и эти движения. В очередной раз потеряв Энтони в толпе незнакомцев, Мэри даже не придала этому значения, как будто и вовсе пришла сюда одна. Поэтому её так потрясло, когда кто-то требовательно схватил её за руку и потянул к выходу. Оказавшись во втором зале, когда железная дверь захлопнулась следом за ней, и непривыкшие к относительной тишине уши заполнил один равномерный шелест, как у неработающего радиоприёмника, она уже собиралась как следует вдарить по этому нахалу, как тут же оказалась обездвиженна очередным, не менее приятным, чем первый, поцелуем. Когда же Вудз выпустил её из своего "плена" и наровне рядом с ней прислонился к стене, то он, явно повеселевший, набросил ей на плечо руку, как у старых, закадычных друзей-собутыльников и, окинув изучающим взглядом присутствующий в помещении контенгент, спросил достаточно тихо, чтобы его вопрос услышала только Кэрролл: - Ну? И чей богатый внутренний мир ты хочешь увидеть сегодня выпотрошенным? - Мы же ищем людей определённого типажа, - заговорщицки улыбнувшись Джеку, напомнила ему Мэри. - Только вот я не уверена, что такие тут есть... - Найдём, - глубоко кивнув, фамильярно произнёс Энтони и, отпустив девушку, пошёл на разведку. Старающаяся же контролировать свои движения и стойкость Мэри гораздо медленнее поплелась следом за доктором. Тот зашёл в первый зал и остановился рядом с входом во второй. Взгляд его неотрывно буравил спину одной симпатичной девушки лет двадцати, одиноко сидящей за барной стойкой, потягивающей мартини и время от времени кидающей зазывающие и допытливые взгляды в разные стороны. - Она? Ты уверен? - обратив внимание на девицу, спросила у Вудза Кэрролл. - Скажи, а у тебя есть нереализованные сексуальные фантазии? - всё ещё не отводя взгляда от прелестницы, задал ей встречный вопрос доктор. - Какого характера? - Насильственного, - приветливо улыбнулся он обратившей на него внимание девушке за барной стойкой, которая с некой тоской и томплением закурила длинную тонкую сигарету, и её фигуру окутало пряное, ароматное облако сизого дыма, создающего какой-то атмосферический спец-эффект. - Вообще-то нет, - пожала плечами Кэрролл. - Как-то никогда не возникало желания поучаствовать в подобной практике. Я за классику. Секс должен приносить удовольствие, а не боль. А у тебя что, есть такие фантазии? - Ну, я же женатый человек. У меня их дохрена, - произнеся последнее слово по слогам, Джек направился в сторону барной стойки, а Мэри же встала на его место, словно принимая пост, и решила понаблюдать за этой картиной со стороны. - Здравствуй, красавица, - сев на стул рядом с девушкой, галантно взял её беленькую ладошку в свою руку и поцеловал её Энтони. - Я Джек. - Анна, - с ответной расположенностью представилась она. - Ты ждёшь кого-то, Анна? - излучаемому очарованию доктора было невозможно сопротивляться, оно как будто гипнотизировало. - Кто знает. Может, я ждала тебя, - заигрывающе произнесла девушка. - Это я и желал услышать, - сверкнул глазами Джек. - Ты не составишь компанию мне и моей подруге? - и он кинул указывающий взгляд в сторону Мэри. - Подруге? - как-то отрешённо переспросила Анна, обратив внимание на Кэрролл, которая не менее приветливо, чем сам Вудз, ей улыбнулась. - Ты знаешь, я не работаю с парами. - Ну, всё бывает в первый раз. Просто скажи, сколько. Для тебя ничего не жалко, - и завидившая, как те двое поднимаются со стульев, Кэрролл нажала кнопку на телефоне и отправила уже готовую и написанную смс с адресом заведения по номеру такси. Это было что-то новенькое. Мэри не знала, что так повлияло на поведение Вудза и было ли всё это хорошенько обдуманно, или же делалось интуитивно, под воздействитем настроения и желания. Но, насколько ей было известно, до сих пор он ни разу не использовал намеченных в жертвы проституток по их первоначальному предназначению. И это ей казалось вполне логичным. Оставленные на теле жертвы ДНК - прямой билет без пересадок в тюрьму. По этой же причине он никогда не ездил на поиски жертвы на такси - лишний свидетель ни к чему. И вот он ни с того, ни с сего совершает два больших прокола, которые при любых других обстоятельствах вряд ли бы себе позволил. Кэрролл не знала, стоит ли намекнуть ему об опасности выбранного им пути. Она всё-таки полагала, что с опытностью Джека тот не станет совершать стоиль скоропостижных и опрометчивых поступков, что он знает, что делает. Поэтому, кое-как себя на этом успокоив, она решила больше не думать об ошибочности происходящего и подключилась к Потрошителю, который на заднем сидении такси уже во всю развлекался с сидящей между ними Анной, целуя её в губы, в лицо, в шею, колючицу и собранные в декольте верхушки грудей, водя руками по всему её телу. Взяв девушку за подбородок и придвинувшись к ней поближе, Кэрролл заставила её прервать очередное лизание с Вудзом и обернуться в другую сторону, чтобы получить свою порцию ласк. Тут стоило бы заметить, что никакого опыта с девушками у Мэри не было, да и она и не была уверена, если ей вообще это интересно и если её это возбуждает, поэтому чем бы Вудз её там на концерте не напичкал, момент был подобран весьма удачно, из-за чего в дальнейшим она уже не задумывалась, хочет ли эту девчонку, а просто действовала. Сидящий за рулём машины мужчина не мог спокойно наблюдать за дорогой, когда сзади него творилось такое, и то и дело с улыбкой поглядывал в зеркало заднего вида, подмигнув Вудзу в стиле "красава!", когда девочки усиленно занялись друг другом, и он мог секунду передохнуть. Тот лишь усмехнулся ему в ответ. Конечно, он всё прекрасно продумал, прежде чем решился как-то разбавить свои обычные утехи новой порцией ощущений. По предпологаемому Энтони плану, тело Анны вообще никогда не найдут. К тому же, он уже успел ещё в клубе дать ей испробовать собственную заготовку из смеси морфина, парочки седативных средств и раздавленных в порошок экстази (которым он отдельно незадолго до этого накачал и Мэри), из-за чего та почти окончательно потеряла связь с реальностью, не понимая, что происходит и бодрствует она, или же спит - рецепторы, отвечающие за восприятие боли были полностью отключенны на какое-то время. Приехали к Анне домой. Адрес она дала Джеку ещё до того, как забылась в наркотическом опьянении, поэтому в любом случае их конечная остановка пролегала через её квартиру. После того, как вся компания оказалась внутри, дверь заперли на ключ и отправились прямиком в спальню. Мэри и Анна сразу забрались на постель и стали стягивать друг с друга одежду, а Энтони положил принесённый с собой рюкзак на ближайший столик и, расскрыв его, чувствуя себя вполне комфортно и по-хозяйски в чужой квартире, стал доставать свои "игрушки". В этот раз он не ограничился обычными хирургическими инструментами, а взял для разнообразия и пару вещичек, применяющиеся в строительном хозяйстве и собственную разработку, представляющую собой видоизменённый предмет женского гардероба, в который он давненько хотел кого-нибудь нарядить. Довольно резво и грубо отдёрнув проститутку от Кэрролл, он уткнул ей под подбородок взятым из рюкзака молотком и заставил поднять взгляд на себя. - Положи ладони на столик и расставь пальцы. Жадно взглянувшая на отнятую у неё девушку, уже совершенно обнажённая и взлохмаченная Мэри встала с постели и направилась к заветному рюкзачку, чтобы найти инструмент и для себя. За её спиной послышались удары молотком и хруст надламывающихся костей пальцев. Однако, крика не было. Накаченная обезбаливающим и наркотиками проститутка только смеялась. То, что с ней сейчас делали, казалось ей забавным. Когда Кэрролл вернулась обратно с одним-единственным скромным скальпелем, все пальцы Анны были окончательно и непоправимо переломанны. Белые косточки прорывали ей кожу в нескольких местах, и оттуда вовсю шла кровь, успевшая оставить на столе уже внушаемую тёмно-бардовую лужу. По щекам проститутку текли слёзы, но на губах застыла какая-то нервная, невменяемая улыбка. Она явно не понимала, почему плачет, ведь ей было так весело. Довольный же проделанной работой Джек сам быстро избавился от одежды и, всё ещё смотря сверху-вниз на ожидающую его следующего приказа девушку, сказал: - У тебя такие красивые, нежные ручки, Анна. Не подрочишь ими мне? И проститука с переломанными, кровоточащими пальцами тут же ринулась исполнять прихоть клиента, который не мог удержаться от смеха над кажущейся ему комичной ситуацией и ещё из-за того, что торчащие обрубки косточек забавно и приятно щекотали и слегка царапали ему член. После чего, вновь отстранённая от него при помощи Мэри, Анна попыталась её поцеловать, но та игриво остановила её, приложив к её губам плоскую сторону скальпеля. - Открой рот и высуни язык, - а как только та повиновалась, перевернула в ладони хирургической инструмент острой стороной и провела кровавую линию сверху-вниз, к кончику языка, увеличивая нажим и постепенно разрезая его на двое, как у змеи. Лишь после того, как маленькая операция была законченна, она позволила ей себя поцеловать, но довольно быстро отстранила её от себя из-за того, что рот начал наполняться чужой тошнотворной и горячей кровью, которую пришлось сплюнуть. Тогда взяв проституку за волосы на затылке, она нагнула её голову ближе к торсу Джека, заставив делать ему кровавый минет разрезанным языком, от которого по её подбородку и шеи к грудям стекали аловатые слюни, а сама поднялась, чтобы его поцеловать. - Мысли читаешь, - немного охрипшим от возбуждения голосом произнёс Потрошитель, прикрыв глаза и слегка откинув голову назад. Предварительные "ласки" длились довольно долго, и посветившие всё своё внимание несчастной девушке, на чьём теле появлялось всё больше и больше увечий, Энтони и Мэри почти не касались один одного, лишь изредка отвлекаясь от Анны, чья печальная участь и неосознанные пока под влиянием наркотического опьянения мучения заводили их куда больше обнажённой кожи и томных прикосновений друг друга. Но всё же спустя какое-то время, по всей видимости, насытившись этой нехитрой игрой, Вудз решил поставить на проститутке жирную точку и достал из рюкзака отдельно завернётый в пакет гвоздь программы - элегантный чёрный корсет викторианского стиля под грудь, оснащённый с внутренней стороны россыпью острых шипов длинной в 4 см. Для того, чтобы одеть его на Анну таким образом, дабы все его шипы вонзились в неё, пришлось сначала розложить корсет на постели и заставить лечь её на него животом, после чего только обвить им её талию и туго зашнуровать сзади. От проникших в живот, бока и спину шипов проститутка, не в состоянии даже свободно вздохнуть в таком одеянии, начала одновременно задыхаться и кровоточить, как будто её заковали в Железную Деву. В этом состоянии её поставили на четвереньки, Мэри легла под неё, чтобы её стало заливать кровью девушки, а Джек, наконец, воспользовался телом Анны в полной мере, принявшись ожесточённо трахать её сзади, пока силы окончательно не покинули её и в какой-то момент она обессиленная и почти обескровленная просто свалилась на мастурбирующую Кэрролл. Она ещё не умерла, но усердными стараниями двух обезумевших садистов была окончательно и бесповоротно выведенна из игры, из-за чего почти гуманным способом для Джека-Потрошителя и Кровавой Мэри оставалась издыхать в бессознательном состоянии, когда те скинули её с кровати на пол, как ненужную, испорченную вещь. Обозлённый тем, что проститука "сломалась" до того, как он успел кончить, своё недовольство от неудовлетворённости Вудз решил обрушить на Кэрролл. Но когда он уже было схватился за валяющийся на постели без дела испачканный в крови жертвы скальпель, та сердито взглянула на него и уперлась ему в грудь ногой, твёрдо произнеся: - Не вздумай меня изуродовать. Если я согласилась участвовать в этом, это не значит, что я позволю тебе сделать со мной то же самое, что и с этой шлюхой. Тот усмехнулся, но всё же выполнил её условие и, отшвырнув хирургический инструмент в сторону, схватил её за лодышку и подтянул к себе, после чего перевернул Мэри к себе задом, точно так же, как уже проделал это с валяющейся на грани смерти на полу проституткой и, нашарив рукой вытянутый из своих брюк ремень закрепил его на шее девушки, обмотал несколько раз вокруг своего кулака и таким образом вдавил её лицом в пропахшую кровью постель. Если уж ему не позволенно никого резать, то, решил Джек, можно придумать пытку и похуже, после чего, не обговаривая свои дальнейшие действия с Кэрролл, которая вполне могла и им воспротивиться тоже, вместо ожидаемой ею классики вошёл ей в задний проход. Результат его порадовал - вдавленная лицом в простыню Мэри приглушённо вскрикнула, инстинктивно попытавшись вырваться, и, издавая натужные стенания сквозь сжатые челюсти, начала извиваться всем телом в разные стороны, лишь бы избавиться от тупой, горящей огнём, как от сильного ожёга, боли ниже поясницы. Как и с бисексуальной практикой, опыта в анальном сексе у неё так же не было никакого. Постоянных партнёров, с которыми она решила бы поэкспериментировать в прошлой жизни у Кэрролл не имелось, а со случайными, которых она видела в первый-последний раз ей никогда не хотелось заходить так далеко, не зная, получит ли вообще от этого хоть какое-то удовольствие. И как теперь показало нахальное поведение Джека, который, решив даже не оговаривать с ней то, что собирался сделать, а просто взял всё в свои руки без чьего-либо разрешения, сторонилась Мэри этой части сексуальных отношений не зря. Боль была адская, заставляющая кожу покрываться волнами мурашек и потеть, как при продолжительных и сильных физических нагрузках. Уже по прошествии нескольких минут, когда все её попытки вырваться оказались тщетными, и она просто решила переждать эту пытку, Кэрролл отчётливо начала понимать, что было бы менее болезненно, если бы её просто порезали. Постаравшись же получить от этого хоть какое-то удовольствие и продолжив мастурбировать, Мэри получила конкретный облом - казалось всё её напрягшееся от противоестественных ощущений тело с особым цинизмом послало её к чёрту. Поэтому она просто вцепилась ладонями в простыню, сжимая её изо всей сил, лишь бы отвлечься от противной, неугомонной боли сзади и лёгкого удушия, провоцируемого закреплённым на её шее ремнём, который наровил оставить после себя синяки, перестала ныть и с ненавистью уставилась в одну точку на кровати, делая вид, что ей всё равно. - Расслабься. Себе же больнее делаешь, - раздался сзади насмехающийся голос Джека. Её тело было подобно глубокой могиле, отдающей холодом и презрением, поглощающей все остатки тёплых чувств. Негатив, исходящий от неё, будто повис в воздухе, что однако, не мешало Джеку получать удовольствие в отличие от его партнёрши. И чем больше она сжималась и напрягалась от его движений, тем больше было его удовольствие. В какой-то миг он даже раздобрел и, слегка ослабив ремень на её шее и сбавив темп, попытался её приласкать, но получив мнгновенный шлепок по рукам и яростный взгляд в ответ, наплевал на это и, ожесточившись в два раза сильнее, окончательно перестав себя сдерживать, чем вызвал у неё очередной несдержанный крик, вскоре войдя в неё полностью, до основания, бурно кончил вовнутрь её сопротивляющейся плоти. Как только её высвободили, Кэрролл, которая будто до сих пор притворялась мёртвой, резко встала и, отвесив ухмыляющемуся ей Вудзу увесистую пощёчину с размаху, хромая, почти убежала в ванную, где закрылась изнутри и просидела там последующие два часа, не вылезая из-под душа. Горячая вода, от которой в ванной комнате запотели кафельные стены и зеркало над раковиной, успокоила её трясущиеся от нерв руки и накатывающие гортанные рыдания. Впервые за всё то время, что она находилась в своём новом облике, Мэри опять ощутила то чувство обессиленности и опустошённости, какое перманентно посещало её в студентические годы во время сезонных депрессий. Но, в конечном итоге, "гидро-терапия" оказала на неё положительный эффект и, перейдя от близкого истерики состояния к беспричинному и беспристанному хихиканью, а после него погрузившись в какую-то болезненную апатию, Кэрролл перекрыла воду и мокрая вернулась в спальню. Джек уже был полностью отдетый и с самым обыденном видом, будто он и впрямь находится сейчас у себя дома, в гостинной, смотрел, как было заложенно в его давнейшей привычке, телевизор без звука, наслаждаясь небывалой для него роскошью - куря при этом сигарету в квартире, без надобности выходить на балкон. Анна, так же облачённая, без движения лежала на кровати. Подойдя к проститутке, Кэрролл подставила указательный палец ей под нос и удивилась тому, что ощутила при этом её слабое, тихое дыхание. Девушка всё ещё была жива, хотя при подобной потери крови должна была бы уже давненько отойти на тот свет. - О, а я уж было решил, что ты утопилась, - обратив внимание на Мэри и окинув её обнажённое, блестящее от невысохшей влаги тело беглым взглядом, весело произнёс Вудз. - Что ты собираешься с ней делать? - никак не отреагировав на его подкол, кивнула Кэрролл в сторону проститутки, - Да и вообще, с квартирой. Кровь уже наверняка впиталась в пол, - шаркнула она ногой по покрытию из деревянных досок, передёрнув носом от того, что никак не могла избавиться от запаха нашатыря, который преследовал её с тех пор, как она вышла из ванной. - Одевайся и идём отсюда, - равнодушно кинул ей Джек. - И ты оставишь всё, как есть? - Нет. Я разбрызгал спирт по всей квартире, пока ты ванную принимала. Осталось только бросить спичку на кровать. Типичный несчастный случай - девчонка заснула в постели с сигаретой. Когда приедут пожарные, от неё уже почти ничего не останется. Впрочем, как и от квартиры, - с этими словами он кинул Кэрролл упаковку спичек и направился к входной двери. - Жду тебя на улице. Мэри только усмехнулась. По прошествии некоторого времени она наровне с Джеком уже стояла на противоположной стороне улицы в тенёчке и завороженно смотрела на изрыгающие языки пламени окна квартиры их общей знакомой, когда стёкла на них треснули и огонь прорвался чуть дальше за их пределы. Помимо этой парочки на улице уже собралась приличная толпа, заполнившая собой всю проезжую часть, сквозь которую с криками прорывались пожарные и представители правоохранительных органов. Лицо наблюдающего за этой картиной Потрошителя сияло от радостного и озорного вдохновления. - Ничто так не воодушевляет, как безнаказанное преступление, - сказал он, не отрывая взгляда от красно-оранжевых бликов огня. - Да.., - вяло отозвалась девушка, погружённая в собственные мысли. При лицизрении собственноручно подожжённой квартиры что-то словно щёлкнуло у неё в голове, и сознание её потонуло под захлестнувшей с головой будоражущей ностальгией, заставляющей заходится сердце в бешенном ритме. Она словно отправилась обратно в прошлое, оказавшись перед дверьми в спальню родителей, где спал её отец. Из комнаты исходил жар, как от костра, и блики огня по ту её сторону отражались на начищенном полу перед ногами без малого одиннадцатилетней девочки. Что-то выпало у неё из рук и, взглянув на пол, Мэри обнаружила лежащую на нём зажигалку. Не став поднимать её, девочка в какой-то бесчувственной прострации вошла к себе в спальню, заперла её изнутри, подошла к окну, отодвинула в сторону шторы и раскрыла его настежь. Она не чувствовала ничего: ни страха, который заставил бы её действовать намного быстрее, чтобы как можно скорее оказаться снаружи горящего дома, ни радостного ажиотажа, который бы наоборот оставил её ещё на пару минут около родительской спальни - понаблюдать с одухотворённой улыбкой за тем, как она сгорает, ни беспросветной печали, свалившей бы её прямо там на пол, заставившей бы её свернуться колачиком и задыхаться от разрывающих её изнутри рыданий. После совершённого поджёга не осталось никаких чувств, будто она подожгла из вместе с комнатой, где под снотворным, подсыпанным ему за ужином в бренди, спал её отец. Не было их и тогда, когда она босиком, в одной ночнушке встала на подоконник, который тут же стала заметать снегом поднявшаяся на улице вьюга, ни тогда, когда она обернулась спиной к открытому для полёта пространству и шагнула назад, в поглотившую её черноту и холод ночи. На следующий день малышка Кэрролл уже была в госпитале с травмой головы, но душа её так и осталась там - в морозной темноте. - Ничто так не воодушевляет, как безнаказанное преступление, - повторила Мэри следом за Джеком. - Особенно первое. Через несколько дней Виктор, никого не предупредив, взял на работе отпуск и уехал из страны навестить своих братьев. Во всяком случае, так говорила оставленная им на столе в прихожей у него дома записка, на которую по приходу туда, имея ключ от его особняка, наткнулась Мэри. Поведение Франкенштейна становилось день ото дня всё страннее и загадочнее. Он перестал говорить с Кэрролл на личные темы и даже не сообщил ей о своей поездке. Создавалось впечатление, что он отдалялся от неё в эмоциональном плане не по дням, а по часам. Словно он знал. Знал обо всём, и при этом вместо того, чтобы как-то разобраться в том, что творилось между ним, Мэри и Энтони, решил убежать при помощи поездки к родственникам. Кэрролл не понимала его. То, как Виктор, не смотря на все факты, сидящие чуть ли у него не на носу, какое-то время делал вид, что он ничего не понимает, и вдруг резко превращался в черепаху и заползал куда-то в тенёк, отказавшись что-либо решать, будто бы имелся хоть какой-то шанс, что всё уляжется само собой. Он не устраивал сцен ревности, не послал её куда подальше, не продолжал вести себя по-прежнему. В общем, картина складывалась такая, как в пьессе "Собака на сене": ни себе, ни другим. Он больше не подпускал Кэрролл к себе так близко, как прежде, не делился с ней ни своими мыслями, ни переживаниями, и всё же окончательно от себя не отталкивал, назначая ей новые встречи и проводя с ней ночи, как и прежде. Мэри, впрочем, вела себя не намного понятнее: когда она находилась с Виктором, то её отношение к нему можно было охарактеризировать не иначе, как "любовь до гроба", но на работе, или же во времена его отсутствия она будто начисто забывала о его существовании. Так было и тогда, когда он взял незапланированный отпуск и уехал, никого не предупредив, фактически полностью оставив её в распоряжение Вудза. Коротать время с Джеком было всё-равно, что напиваться с ним вплоть до того, пока мир не побледнеет, как тонкая болезненная кожа анемичного человека, закружиться вокруг тебя в безумном, беспорядочном вальсе, и в глазах с треском разорвётся тьма, засасывающая в пучину сна без сновидений. Каждый час в его обществе напоминал глоток вина, его пряный, кислотно-острый привкус, согревающий изнутри и поджигающий разум, как крылья мотылька. Это не было одно из тех воодушевляющих ощущений, которые хочется продлить, как можно дольше, и запомнить до мельчайших подробностей, чтобы потом, в дни будничного уныния вспоминать о них с улыбкой на лице. Это было лишь тупое, пикантное опьянение, становящееся на следующей день противным похмельем, отдающимся гулкой болью в голове и неприятным послевкусием и сухостью во рту. Это был бесконечный, засасывающий в водоворонку повторяющихся с точностью копией одномастных событий, цикл. Всегда алкоголь, всегда наркотики, всегда убийства, всегда секс, всегда разговоры обо всём, но в то же время и не о чём, не несущие никакого нравственного посыла, ни на что не побуждающие. И не смотря на то, что за всеми этими ночами, проведёнными в обществе Джека, всегда следовал новый день, звонок будильника, работа, перерыв на ланч, дурацкая болтовня с коллегами из больницы, его жизнь, которая никак её не касалась, и её жизнь, на которую ему было плевать, Мэри всё время казалось, что её заперли в чулане вместе с этим человеком, оставили им двоим несколько ящиков алкоголя и заставили умирать в непроходящем пьянстве, истеричном смехе и безумном, неразборчивом шепоте друг друга. Так всё выглядило. Но при этом здравый рассудок, а у Кэрролл он ещё оставался, говорил ей о том, что из этого чулана выбраться не дано только ей одной, а у Энтони имеется ключ, которым он в любой момент может воспользоваться, чтобы вернуться в привычное ему русло жизни. И ключ этот называется "семья". Каждый день он возвращается туда, где всё имеет смысл, где его ждут, где он может по-настоящему жить, а не просто убивать время от захода до восхода. Мэри же это не дано. Поэтому каждый раз, как он покидает чулан, единственное, что остаётся ей - это одиночество, бесконечное, глухое и такое же тёмное, как и та местность, в которой она оказалась заперта. Виктор... Его присутствия она всегда так жаждала и одновременно так желала, искала повода, который избавил бы её от встречи с ним. Виктор... Он ставил под опасность исчезновения всё то, что до сих пор помогало ей вставать по утрам с постели: ненависть, бесспокойствие, злоба, жажда мести, неудовлетворение, неадекватность, бешенство, осознание своего одиночества. Говорят, что месть - это блюдо, которое подают холодным. Но одно только слово сотрясало это вековую мудрость, заставляя её рушиться по кусочкам, как подвергшийся бомбёжке собор. Виктор. Одно его имя заставляло её опускать руки. Она ненавидела его всеми фибрами своей души, думая о том, какой, должно быть покой и, возможно, даже некое счастье от того, что всё конченно, конец всем заботам, всей боли, необходимости куда-то идти и чего-то добиваться ради существования, которое тебе ненавистно, укрыли бы её душу тёплой, мягкой пеленой, будь она мертва. Если бы он только не вернул её к жизни, о, как бы она тогда была счастлива. Возможно, действительно, впервые счастлива за всю свою жизнь. Но, увы, этой ненависти было недостаточно для того, чтобы убить его, чтобы наблюдать за тем, как он корчится от боли и улыбаться, смеяться над его страданиями. Мэри знала, что она уже никогда не сможет разделить с другим человеком что-то большее, чем опьянение рассудка, в которым погряз сам смысл её с Джеком взаимоотношений. Она помнила, как важна была для неё в той, предыдущей жизни, призрачная, светящаяся надежда на то, что когда-то она найдёт того человека, по которому всегда тосковало её сердце, которого ей всегда так нехватало. Она думала, что он появится сразу же, как только ей удастся устроить свою жизнь. Что он приложиться к тому финансовому благополучию, которого она добивалась с тех пор, как осталась сиротой. Это то, что тогда давало ей силы двигаться дальше: мечты о тёплом, уютном доме, о хлебе на столе и о любимом человеке рядом. Но теперь этого как и не бывало. Теперь возможность полюбить кого-то стала выглядеть опаснее, чем лезвие ножа. Даже не имея никого и ничего, Кэрролл как никогда ясно осознавала, что неизбежная цена за счастье, которую платит каждый из нас - это вечный страх его потерять. Поэтому был Энтони. Было опьянение, стирающее все границы и запреты, всё личное и сокровенное, всё правильное и немыслимое. Был хмель, стирающий мосты, стирающий грань между сегодня и завтра, оставляющий только здесь и сейчас, оставляющий перевёрнутые бутылки, пылкие поцелуи, бесчувственный секс не пределе сил, притупленная боль и равнодушные мысли, кровоточащее, грязное подсознание и бешенный шепот внутри него: "Давай уничтожим чью-то жизнь, убьём какую-нибудь проститутку, какого-нибудь случайного прохожего, первого, кого ты назовёшь, первого, о ком ты вспомнишь, на кого укажешь пальцем, кто с тобой заговорит, убьём того, кого ты ненавидишь, кого любишь, на кого тебе плевать, хоть кого-нибудь." Но и у этой потехи, как оказалось, были свои временные рамки. И срок её годности истёк с вовращением Кэтрин Вудз с детьми в Лондон. Пока Кэт гостила у матери, Энтони, не задумываясь, мог не объявлятся дома сутками и даже неделями напролёт, ибо ненадо были ни перед кем отчитываться, но как только она возвращалась, правила игры менялись, и он не мог непонятно по какой причине исчезать из супружеской постели каждую ночь. Раньше в периоды желания "развеяться" и провести свободную от работы часть дня вне дома Вудз использовал такие отмазки, как "ночная смена", или "встреча с Виктором", и, получая снисходительную вольную, кивок, обозначающий, что Доби свободен, спокойно занимался тем, чего ему действительно хотелось. Хотя и у этих отговорок были свои минусы: во-первых, Кэт прекрасно знала, что у её мужа не может быть более двух ночных смен подряд, во-вторых, хреново приходилось, когда за выдуманной сменой следовала настоящая, в-третьих, совсем хреново приходилось, когда за выдуманной сменой следовали две настоящие и приходилось опять врать, чтобы объяснить своё отсутствие аж три ночи подряд, в-четвёртых, если в этой теме возникало имя Виктора, но сам Франкенштейн не участвовал в ночной гулянке, приходилось его заранее предупреждать и придумывать, чем они якобы занимались всё это время на случай контрольного звонка от Кэт. Однако и Кэтрин Вудз опять-таки не была столь доверчива, какой старалась казаться, и понимала, что, учитывая дружеские отношения Виктора и Энтони, Франкенштейн не задумываясь, если его попросят, соврёт для того, чтобы прикрыть друга. Чаще всего она не придавала этому значение, мысленно давно сконструировав себе образ сдержанной, понимающей и мудрой жены, главной целью которой не удержать мужа от измен, а куда важнее - удержать брак вообще, поскольку имея до встречи с Вудзом неоднократный опыт в отношениях с мужчинами, твёрдо для себя решила, что сильный пол в принципе не способен на моногамию. Поначалу ей это разбивало сердце, потом приелось, а далее и вовсе полезла философия в стиле "так устроено природой", и у Кэт на этой почве выработался своеобразный иммунитет, позволяющий ей тратить минимальное колличество нервных клеток в связи с подобным поведением её партнёров. Будучи ещё незамужней женщиной, она с подобным взглядом на вещи совсем не гнушалась так же поглядывать "налево", вполне резонно считая, что верность не может сохраняться лишь с одной стороны, но встреча с Энтони перевернула её тогдашний образ жизни с ног на голову. Она не то, чтобы считала, что изменяя, запятнает честь семьи и всё в подобном духе, но ей просто не хотелось этого. Вудз всегда полностью удовлетворял её в сексуальном плане, и более того оказывал на неё какое-то невидимое, но осязаемое влияние, из-за которого она упорно оставалась ему верна, даже когда до неё начали доходить сомнения в честности её супруга. И Кэтрин искренне не понимала своего нынешнего поведения, когда всё то, на что она годами смотрела сквозь пальцы и что не так уж сильно её волновало, вдруг резко возымело смысл и начало доводить её до такого состояния, что самой страшно становилось, поскольку в голову то и лезли преисполненные яростью идеи, одна похлеще другой. Поначалу ей казалось, что это может быть спровоцированно тем самым "кризисом в отношениях", о котором она когда-то прочла в некой психологической статье, и что его надо просто пережить, стиснув зубы, но со временем мысли её становились всё мрачнее, и та боль, которую она испытывала, не уходила, а усиливалась с каждым днём. И вот, впервые то, что она в себе так долго сдерживала, прорвалось после визита Джоржда Ласка. Она сорвалась. Правда, без метания посуды, истеричных визгов на пределе своих голосовых связок и попыток накинуться на супруга с кулаками, как мысленно себе это представляла, но и тогдашнего их разговора на повышенных тонах, заставивший её по своему истечению ещё к бутылке приложиться, было достаточно для того, чтобы Энтони стал вести себя более покладистее, тише и дружелюбнее, чем обычно. Всем своим видом он как будто говорил "тебе не о чем беспокоиться" и сократил свои ночные вылазки в свет до минимума, после чего, начиная с её возвращения из Ирландии, прекратил их вовсе. Разом бросить все свои "вредные привычки", под которые попадало всё от убийств до женщин, оказалось для него неожиданно просто и не вызывало никакого ощущения неудовлетворения, которого он ждал с учётом того, что благодаря Мэри, то, что он себе позволял довольно редко и что было для него своего рода деликатесом, резко превратилось в попсу, становясь чем-то столь же регулярным и несущим свою долю зависимости, как кофе по утрам. Но в чём он был схож со своей супругой, так это в непреодолимом и необъяснимом, почти болезненным желании удержать этот брак. Не смотря на то, что Вудз далеко не был идеальным мужем, за сохранении семьи он был готов пожертвовать чем угодно и кем угодно. Это просто было дело принципа, причём такого железнобетонного, что его и могила уже не исправит: когда-то сделав Кэтрин предложение, он твёдро для себя решил, что это первый и последний раз в его жизни, и что единственная причина, по какой он покинет эту женщину - это если только помрёт раньше неё. Кэрролл такой рассклад не устраивал. Не то, чтобы она больно уж переживала по поводу отведённой ей огранниченой роли, но её не устраивал факт того, что дабы угодить Кэтрин и исправить его с ней натужные в последнее время отношения, Энтони стал её игнорировать. Не было больше ни звонков, ни смс-сообщений, ни совместного времяпровождения ночи на пролёт. На работе он стал общаться с ней так же холодно и по делу, как проделывал с Виктором, будто они и не были знакомы. Мэри понимала, что всё это временно, "для отвода глаз", и как только его семейные тёрки с Кэт слегка поутихнут, он тут же вспомнит про её существование; она осознавала, что уж с её-то бессмертием и неспособностью стареть ей не стоит особо переживать по поводу того, как долго продлиться это затишье, но самовнушение мало чем действительно ей помогало. Он не мог её оставить. Особенно теперь, когда она только-только осознала весь мрак, скапливающийся в её душе годами, когда поняла, что это не новая жизнь, данная ей Виктором, сделала из неё монстра, а что монстр жил в ней всегда, просто он долгое время находился в спячке. В ожидании новых встреч с Энтони и отсутствия в городе Виктора она попыталась на некоторое время полностью переключить своё внимание на Мартина и, должно быть, впервые в своей жизни действительно ощутила, как мечется между трёх мужчин, будто самая настоящая шалава, поскольку ни один из них не мог полностью удовлетворить и заполнить брешь, находящуюся где-то в её подсознании, пожирающую её пустоту. Вудз не годился ни на что иное, кроме развлечений. Пока они вместе бесились, как детвора, играя, правда, в более опасные и жестокие игры, она могла полностью переключиться лишь на свои физические ощущения, забывая о присутствии какой-либо "духовной жизни". С ним она выпускала пар, могла вести себя, как вздумается. Он поощрял худшие стороны её характера, её самые губительные наклонности. С Виктором же всё было в точности наоборот. Проводя время с Франкенштейном, Кэрролл открывалась та потаённая сторона жизни, которая всегда находилась для неё под запретом и которой она всегда так желала. Она просто чувствовала себя счастливой в его объятьях, ощущала себя исцелённой, пока засыпала с ним в обнимку, будто все её заветные мечты из той, прошлой жизни, наконец ощуществились, и она не умерла, не попала в мир насилия, а, как и планировала, окончила обучение в университете, получила специальность, встретила человека, с которым могла бы провести всю свою оставшуюся жизнь... Виктор дарил ей надежду на то, что всё ещё не зашло слишком далеко, и она может стать лучше, прожить эту жизнь так, как и всегда мечтала. И это было, пожалуй, ещё губительнее, чем скатываться по наклонной в обществе Джека-Потрошителя. А что касается детектива Пейна. Чтож, и у него была своя роль. Кэрролл не была точно уверена, как именно она себя с ним чувствует, но предполагала, что именно так бы протекал её роман с Брайном Эймусом, парнем с медицинского факультета, которого она убила, если бы он всё же решился и предложил ей сходить на свидание до того, как её выпотрошил местный маньяк. О Мартине ей было известно мало чего. Был ли он и впрямь хороший парень, или же просто успешно скрывал свои тёмные секретики, как это проделывал Вудз. Да это и не интересовало её. Главным для Кэрролл было, что общество детектива её не напрягало и протекало тихо и непринуждённо. С ним ей было хорошо, но в его отсутствие она не испытывала никакой нужды увидеть его снова. То ли дело её коллеги по работе: переставая зверствовать на пару с Джеком, Мэри испытывала на себе все прелести раздражительности и неудовлетворённости садиста, долгое время не лицезревшего вида крови, а сокращая до минимума свои встречи с Виктором, её начинало посещать такое опустошение, осознание пыльной бренности этого мира и бессмысленности всего, что для закрепления этого состояния недоставало только верёвки и мыла. Впрочем, как знала Кэрролл, это её не убьёт, что делало атмосферу ещё более гнетущей, ведь, в отличие от доброй половины человечества, девушка всегда относилась к той её части, которая считала вечную жизнь проклятьем и гордилась тем, что в любой момент можно всё закончить - стоит только захотеть. Но смерть для неё теперь стала такой же роскошью, как и любовь. Недоступной и неутолимой жаждой, провоцирующей зависимость от окружающих её людей, находясь рядом с которыми она словно питалась доступными лишь им одним радостями жизни. Это и привело к тому, что кое-как с горем пополам выдержав неделю полнейшего игнорирования со стороны Джека, она стала его приследовать. На восьмой день своей христианской, по меркам Вудза, жизни после возвращения Кэт с детьми из Ирландии, когда он выходил из квартиры только на работу и по поручениям супруги пойти что-то прикупить в ближайшем магазине, уделяя всё своё свободное время семье, по приходу Энтони домой из супермаркета с пакетами, набитыми продуктами, его ждал сюрприз. Только открыв дверь и войдя на порог, доктор тут же наткнулся взглядом на стоящую в прихоже пару женской обуви, определённо непренадлежавшей его жене. Но не успел он опомниться, как в холл тут же подлетела весёлая и всё ещё хихикающая, по всей видимости, над какой-то шуткой, Кэтрин, которая, слегка повысив голос, сообщила ждущей их гостьи: - А вот и он. Я же говорила, что он быстро вернётся, - но не успел огорошенный её поведением Энтони спросить, кто же пришёл их навестить, как в холл вошла такая же расслабленная и на позитиве Кэрролл, увидев котороую конкретно ошарашенный создающейся ситуацией Вудз нечаянно выпустил из рук пакеты, которые с лёгким стуком упали на пол. - Ну что за растяпа! - воскликнула Кэтрин, будто отчитывала ребёнка за опрокинутую на пол тарелку хлопьев. - Наверняка, все яйца побил. Разувайся давай, - и продолжая причитывать в подобном духе, подобрала пакеты и направилась с ними на кухню. - Добрый день, доктор Вудз, - приветливо кивнув Джеку, доброжелательно улыбнулась ему Мэри и, наблюдая всё ещё выражение полнейшего охуения на лице Потрошителя, направилась следом за его женой, - Миссис Вудз, давайте я вам помогу! Оставленный же в одиночестве Энтони, который от обрушившегося на него потрясения на какой-то миг потерял голос, превратившись в Буратино, нагнулся, чтобы развязать узел на кедах и на негнувшихся ногах, какой-то деревянной походкой прошествовал в гостинную, где осторожно сел на диван, словно тот мог проваливаться под его весом и, забыв о заказе курения в квартире, машинально вставил сигарету в губы. В целом, по ощущениям от складывающейся ситуации, он чувствовал себя как в зале ожидания во время Судного дня. - Эн! - увидев мужа в гостинной с сигаретой, возмущённо восклинула Кэтрин, на что тот, опомнившись, в попыхах быстро отложил сигарету обратно в пачку. - Ну, я уже, пожалуй, пойду, - взглянув на висящие на стене часы, задумчиво произнесла вошедшая следом за ней Кэрролл. - Доктор Вудз, вы дадите мне ту папку, о которой мы с вами говорили? - услышав обращение в свою сторону, Энтони, словно испытав повторное ошеломление, взглянул на неё, как на призрака. - О, ну как же так. А я уже и чай заварила, - раздосадованно взглянув на Кэрролл, сказала Кэтрин. - Извините, миссис Вудз, но мне действительно пора. Работы невпроворот, - с тем же разочарованием произнесла Мэри. - Ну чтож, тогда.., - Кэт опять перевела взгляд на супруга и уже более твёрдым голосом брякнула, - Эн! Ну что ты, как осталоп! Видишь, человек опаздывает. - Да, сейчас, - Энтони медленно поднялся с дивана и прошёл в канцелярную, слыша позади себя весёлый женский лепет, где, найдя первую попавшуюся папку и впихнув в неё несколько пустых листов А4, вернулся в гостинную и протянул их Кэрролл. - Спасибо. Ну, я пойду. До свидания, миссис Вудз, - вежливо попрощалась она с хозяйкой дома. - До свидания, милая. Заходи ещё, - с тем же дружелюбием распрощалась с ней Кэт, словно те уже успели стать закадычными подружками. - Я провожу, - мрачно сообщил Энтони и поплёлся следом за Мэри в прихожую, где та стала обуваться, буравя её таким взглядом, словно старался просверлить в ней дырку. Когда же та поднялась и встала возле входной двери, обратив к нему своё лицо и одарила его победоносной улыбкой и ехидным взглядом, он наклонился к ней поближе и, понизив свой голос до шепота, прошипел: - Я тебе это припомню, чокнутая ты стерва. - Хм, неужели ты думал, что я так просто оставлю тебя в покое? - никак не изменившись в лице, ядовито прошептала ему Мэри в ответ, после чего, совсем приблизившись к его лицу, договорила возле его уха, - Ты мой, Джек. И я тебя не отпущу, - с этими словами она отстранилась от него, кокетливо подмигнула, прицокнув языком, и скрылась за входной дверью. - Очень милая девушка, - когда Энтони вернулся обратно в гостинную, растирая почему-то затекшую шею, произнесла Кэт, которая уселась на его место и включила телевизор. - О чём вы разговаривали? - Да так. Она рассказывала мне о забавных ситуациях с работы. Я и не знала, что в больнице может быть так весело. Ты же мне никогда не о чём не говоришь. - В больнице? - О, ну а где ещё? Она же у вас бугалтерию ведёт. - Иди сюда, - на следующее утро, прийдя на работу чуть раньше обычного, Вудз подкраулил Кэрролл и, осмотревшись по сторонам, чтобы убедиться в том, что их никто не видет, так как больница в такую рань была ещё почти пустая, схватил её за локоть и затащил к себе в кабинет, почти зашвырнув её туда. Мэри же, не в состоянии удержаться от смеха, хоть Энтони с ней особо не церимонился и подобной хваткой тут же поставил ей на руке синяк, едва не вывихнув ей плечевой сустав, когда затолкнул её в помещение, едва не упав от такого толчка, согнулась пополам от дикого хохота. - Ты.., - задыхаясь в смехе, проговорила она. - Ты бы видел своё лицо вчера. Я не могу! - смеялась она, - Это надо было заснять на камеру. - Ты, блять, совсем охуела, что заявилась ко мне домой?! - толкнув её к стене так, что она стукнулась о неё спиной, ударил он кулаком на уровне её лица. - Я бы мог убить тебя за это прямо сейчас! - Какой ты предсказуемый, Джек, - кое-как унявшись, взглянула ему в глаза Кэрролл. - Я просто соскучилась. Это, в конце концов, было некрасиво, что ты начал меня игнорировать. Как ещё я могла привлечь твоё внимание? - Ты больная. - Вы хотите поставить мне диагноз, доктор? - вцепившись в пряжку его ремня, заманчивым голосом протянула Кэрролл, прикусив нижнюю губу. - А знаешь, это заводит. - Прекрати, - схватив её за запястие, колко произнёс он. - Почему? Неужели ты никогда не трахался в кабинете? Какая потеря! - используя свободную руку, всё же растягнула ему ремень Мэри, медленно съехав вниз по стене, расставляя колени в разные стороны и садясь на корточки. Неугомонная бешенная сучка. Поток божественной порочности. Только она способна отпускать в его сторону таким соблазнительным и томным голосом такие наглые и прямолинейные реплики, что кровь невольно начинает приливать к промежности, становясь в результате необычайно мощной и даже какой-то болезненной эрекцией, будто он вернулся лет на 20 назад, во времена бойкой подростковой озабоченности, когда стояк не желает тебя покидать, сколько внимания бы ты ему не уделял. Особенно, когда она в очередной раз нарушает все правила приличия, изображая из себя повёрнутую на голову нимфоманку прямо у него в кабинете, садясь в такую раскрепощённую позу, что сверху он может без труда заглянуть в неглубокий вырез её медицинского халата, по всей видимости одетого прямо на нижнее бельё, замачниво сверкая из декольте красной кружевной тканью бюстгалтера и белыми чулками на подтяжках, приветливо подмигивающими из подола, когда она раздвигает ноги. Но в этот раз Энтони тоже приготовил ей сюприз. - Ты звал? - голос Виктора раздался на долю секунды раньше, чем он без стука прошёл в незапертый кабинет Вудза, резко затормозив в дверях от открывающегося перед ним "пейзажа". На мнгновение во всём помещение возникла обрушившаяся на голову тяготящая тишина, и никто не двигался с места, будто кто-то поставил мир на паузу, после чего Энтони прыснул от смеха и отошёл от дёрнувшейся в сторону от него Мэри на пару шагов, в то время, как Франкенштейн, круто развернувшись, вылетел из комнаты, словно стартанул на Формуле-1. Кэрролл, быстро поднявшись, вроде как бросилась следом за ним, но уже у открытой настежь двери остановилась и, простояв на месте несколько секунд, трясясь от нервов и сжимая ладони в кулаки, обернулась в сторону всё ещё поганенько хихикающего за её спиной Джека, только-что закончившего застёгивать штаны. - Ты.., - если бы только одним взглядом можно было убить человека, от доктора Вудза не осталось бы ничего, как будто его подорвали на мине. - Хм, неужели ты думала, что твоя вчерашняя выходка останется без последствий? - в том же тоне, в котором отвечала она ему вчера у него дома, задал вопрос Джек, опиревшись руками о свой рабочий стол и неспеша и с усмешкой медленно окинув её взглядом, будто раздевая её. - Виктор, как мой непосредственный коллега и заместитель, всегда обязан мне сообщать, когда он куда-то уезжает в отпуск и когда возвращается. Вот я и попросил его зайти ко мне сегодня с утра пораньше после того, как он вчера вернулся в Лондон на ночном рейсе… Я же сказал, что я тебе это припомню. После не такой уж и лёгкой проделанной физической работы Виктор, последний раз вставив лопату в почву и придавив её ботинком, чтобы прочно держалась, позволил сделать себе перекур и понаблюдать за тем, как пятна лунного света этой ясной ночью ложаться точно кости под разорванным покровом деревьев на самом неприметном лондонском кладбище неподалёку от Хэмпстедомского парка. Отличный выбор на случай, если надумал разорять могилы - вокруг лишь раскинувшиеся широкие луга, озеро и небольшие заросли, чем-то отдалённо смахивающими на лес. А в третьем часу ночи в среду надо было быть прямо редким счастливцем, чтобы наткнуться хотя бы на единую живую душу в округе, решившую прогуляться в столь поздний час. И всё же, дабы соблюдать осторожность, фары в грузовике потушили, и в качестве освещения использовали только свет из сторожевой будки одного проворного мужичка, исполняющего тут что-то вроде роли повелителя ночи. Он-то как раз и пропустил Виктора за определённую таксу на территорию кладбища и позволил ему откопать парочку свеженьких трупов, которых только недавно захоронили. Дело это было не простое, особенно с учётом того, что вытащить гроб на поверхность из двухметровой ямы им двоим никак не удалось бы, так что решили действовать более творчески и спускаться за телами в могилу. Ну, вернее, в яму сходил Виктор, поскольку сторож для этого дела был слишком суеверен, и подавал ему покойников, который тот уже вытаскивал на землю. Сильным желудком его помощник не обладал, а потому операция пару раз прерывалась на перекур и рюмку водки. Но, в конце концов, запланированное было исполненно, и в небольшом, уютном грузовичке, на котором доктор и приехал на кладбище (разумеется, уже зарание всё обговорив со здешним рабочьим, чтобы случайно не приехать не в его смену) теперь лежали плотными штабелями несколько слоев гниющего синюшного человеческого мяса, некогда имевшего имена и планы на будующее. Сторож, который складывал подаваемые ему завёрнутые в мусорные мешки тела в грузовик, забрался в кузов, чтобы уложить последнего, но уже почти наверху оскользнулся и потерял равновесие, схватившись за какой-то мешок и упав, стащив сверху на себя необычайно поддатливое и ко всему безразличное упакованное на манер рождественского подарка тело. Это оказалось черезчур не только для его желудка, но и для психики и, в паническом ужасе отодвинув труп с себя, мужик, как только быстро мог, поднялся на ноги и отскочил на несколько метров назад, более поклявшись не подходить в машине, из-за чего какое-то время ещё было убито на то, что Виктору самому пришлось кое-как погрузить два тела - то, которое вывалилось, и ещё одно. Сей факт его изрядно позлил, поскольку его компаньон уже успел за ночь пару раз сплоховать, раскопав могилы не с недавно поступившими, а уже с несколько подгнившими постояльцами. Ну, чтобы время было потраченно не зря, пришлось упаковать и их. Хотя был в этом человеке и один существенный плюс - он не задавал вопросов. "Что" и "почему" не прозвучали ни разу не при их предварительном обговаривании грядущего дела, ни в самом процессе. Впрочем, выбранный Виктором человек, который с самого первого их разговора, как оказалось, не отличался особо строгими моральными устоями, вообще старался лишний раз не болтать и честно отрабатывал выплаченную ему таксу, а за такие деньги негрех и покойника побеспокоить - ему-то уже всё-равно. Риск, конечно, был, но если всё хорошенько закопать обратно, то проблем не должно было возникнуть. Особенно с учётом того поразительного факта, что кладбище работало только трое суток в неделю и последующие четыре дня было закрыто, исключая приход каких-либо посетителей. Риску больше подвергался сам Виктор, которому предстояло ещё ехать обратно, через весь город с грузовиком, набитым мертвечиной, в недавно приобретённую им заброшенную фабрику, где и намечался пункт их назначения. Но даже так, всегда бывший довольно скудный на эмоции Франкенштейн и по поводу сего факта не испытывал никакой опаски - он просто погрузился в привычную для него апатичность, с какой проводил операции и свои личные научные эксперименты. В этом деле чувства ни к чему. Хотя теперь Виктор стал думать, что ему чувства ни к чему в принципе. - Ну, осталось последнюю закопать, - отозвался рядом помощник Франкенштейна, стоя неподалёку от единственной оставшейся разорённой могилы. - Да, осталось только закопать, - согласился доктор и, бросив сигарету в вырытую яму, схватил лопату, вытащил её из земли и, быстро подойдя к сторожу сзади, резким движением просунул лопату между его ног плоской стороной, перевенул её и несколько раз сильно дёрнул обратно на себя, пока не разорвал тому мышцы. Разразившийся криком мужчина осел на колени и, не успел ничего произнести, как его тут же пнули ногой в спину, заставив упасть замлю, и обойдя того стороной, Виктор приставил лопату к его шее, после чего с силой вдавил её в плоть ногой, переломав позвонки, пока голова не отделилась от тела. Основная часть охранника была позже упакованна в мусорный мешок и погруженна в грузовик следом за прочьими покойниками, а голова закинута в могилу, после чего её вновь заполнили землёй. Только разобравшись со всеми делами и выехав с территории кладбища накануне нового дня Виктор впервые ощутил прилив бодрости и какое-то дивное, охватившее его с головой чувство радостного предвкушения. Он возвращался к своему излюбленному занятию.