Все еще впереди, обещаю

      Я болела вторую неделю. Раньше со мной такого вообще не случалось. Моя типичная болезнь – один ужасный день, а потом все снова хорошо. Все время моей болезни Гретта не отходила от меня ни на шаг, по крайней мере, старалась. Она считала, если я бы захотела перестать болеть, то обязательно бы поправилась. А так, Гретта думала, что у меня нет мотивации. И она была абсолютно права. Потому что мне ничего не хотелось. Внутри, в груди, появилась зияющая пустота, ужасающая дыра, которая только увеличивалась с каждым днем. Становилось лучше только тогда, когда меня кто-нибудь обнимал. Я как бы «оттаивала» что ли? Ненадолго, но начинала соображать, а не поддаваться рефлексам. Даже шутила, что скоро слез не останется, закончатся. А они не кончались. Подушка почти всегда была мокрая. Такого не было даже после смерти мамы.       Я не ходила в университет, изредка лишь приезжая туда, чтобы взять новые книги на дом. Близилась сессия. Это единственная причина, по которой я еще не до конца сорвалась.       Я потеряла ориентацию во времени, пространстве, жизни. Часто спала днем, а ночью смотрела на звездное небо, сидя около своего окна во всю стену. Или наоборот ложилась часов в восемь вечера, чтобы встать рано-рано на рассвете и смотреть на только просыпающийся город. Но больше всего я полюбила смотреть на вечерний город. Город, который освещается сиянием солнца, манил меня. Ведь это было сияние жизни, и у каждого огонечка была своя судьба, жизнь, семья… Я стала философствовать, так как не могла больше читать художественных книг.       Становилось все холоднее, близился Новый Год. И моя сессия, к которой я была готова почти безупречно. Бессонные ночи между истериками приносили неплохие плоды. Мама могла бы мной гордиться. Вот такая появилась у меня мотивация.        Моя мама была очень сильной женщиной. Я никогда не видела ее слез. Лишь однажды помню, когда мне было лет семь, мне не спалось ночью. И я вышла в гостиную, где была она. Мама стояла ко мне в пол-оборота, но не заметила меня. Помню, она курила тогда много, и в квартире был постоянно этот удушливый запах. Тогда мама достала зажигалку и жгла что-то. Внезапно я поняла, что это было. Ее фотографии с моим отцом. Она жгла их, смотря, как пропадает лицо отца, как огонь превращает его в пепел. И даже в такой момент мама не плакала.        Этот случай надолго запомнился мне, но его истинную суть я смогла понять намного позже. Мама смогла восстать, возродиться из этого пепла ее прошлого с отцом. Она посвятила всю себя мне и работе. Даже когда ее уже нет, мамины поступки учат меня, дают жизненный урок.       Пример мамы помогает мне, потому что я поставила себе цель, которая станет моей путеводной звездой на два года вперед. Я должна быть лучшей, самой лучшей студенткой своего университета.       Более менее, смогла уже выздороветь, но университет все равно не посещала, неплохо занимаясь самостоятельно. Это позволяло мне забыться и продержаться дольше без истерик.       К первой сессии в Германии я была готова на все 100%. Когда отвечала, совершенно не боялась. Я говорила себе, что я – лучшая и смогу все. Лицо белее снега, такие же светлые волосы, мраморная кожа, единственное, что не было у меня светлым – это голубые глаза, которые горели огнем моей уверенности. И все экзаменаторы были довольны, потому что я могла практически на все их вопросы ответить спокойно, обстоятельно, используя всю нужную терминологию.       Болезнь, депрессия, потом сессия – все это измотало меня. Я похудела на пять килограмм из-за всего этого. Под глазами были темные круги. Но к началу праздников я начала оттаивать. Становилось легче. Майк, который в последнее время сторонился меня, снова подшучивал надо мной. Меня больше не сжимали тугие кольца депрессии, мешавшие мне дышать спокойно с тех пор, как Гетце покинул мою жизнь.       В целом, справилась с таким потрясением приблизительно за месяц. Самое удивительное, я не держала на него зла, прекрасно понимая, что футболисту и так тяжело. Да, «Бавария» помогает ему сделать огромный шаг вперед, играть, развиваться. Но всем давно известно, что болельщики «Боруссии» и «Баварии» исторически не переносят друг друга. Многие фанаты восприняли поступок Марио как предательство. Но я так не считала. Иногда мне хотелось взять в руки телефон, набрать родной, знакомый номер, и, наконец, услышать любимый голос. Я повторяла себе, что это глупость, так нельзя, но так хотелось… Хотя бы просто пожелать ему счастливого Рождества. Интересно, как его восприняла новая команда? Смог ли он подружиться с ними, стать частью хорошо сплоченного коллектива? Все эти вопросы оставались без ответа.       Появились результаты сессии. Я стала лучшей студенткой, сдала все на «отлично». Моя семья искренне радовалась этому, спрашивая, что хочу.       Они все собрались сейчас в нашей уютной гостиной. Я сказала, обращаясь к отцу: - Папа, - я его впервые так назвала и почувствовала всю красоту такого простого слова, чей прелести я была лишена все свое детство. – Папа, - повторила я. – Я хочу съездить в России. Там остались незавершенные дела, - закончила я, гордо смотря на этого мужчину. Он переглянулся с Греттой, обнимая ее одной рукой за плечи. - Я знал, что ты захочешь этого, Катарина. Поэтому мы с Греттой не препятствуем тебе. Поезжай. Проведи эти каникулы как захочешь.       После получения одобрения отца у меня как будто выросли крылья. На следующий день я уже паковала вещи, а Майк отвез меня в аэропорт. - Возвращайся веселой, сестренка, - пожелал мне парень. Я обняла его напоследок. - Спасибо, Майк, спасибо тебе за все! – попрощалась я.       Я уже была счастлива, потому летела на Родину, в Россию. Весь полет прошел как в забытье. Я перебирала и вспоминала все подробности жизни в этой стране. А еще поняла, что очень хочу заговорить хоть с кем-нибудь по-русски, услышать этот язык,его красоту, напевность. Немецкий казался мне сухим, грубым, этот язык никогда не сможет сравниться с русским. С такими размышлениями я провела весь полет. А когда спускалась с трапа самолета, понимала, что даже воздух на Родине другой, настоящий.       Как там сказал кто-то из классиков: «И дым отечества нам сладок и приятен»? Он был абсолютно прав! И теперь мне предстояли целые каникулы в этой красоте. Я снова, как в детстве, смогу услышать бой Курантов и загадать желание, которое должно сбыться.       У меня дрожали руки, когда я открывала дверь, знакомую с детства. Меня встретило целое облако пыли, поэтому моей первой задачей стало проведение генеральной уборки. Найдя в шкафу рванную футболку огромного размера и легкие шорты, я уверенна начала приборку, попутно рассматривая квартиру. Над ней не было властно время, ничто в ней не менялось, в этой простой двухкомнатной квартирке на окраине Москвы.       А еще здесь были морозы. Настоящие, наши родные, русские. Такие морозы, что нужны были шубки, теплые валенки, шапки, шарфики. Такого не увидишь в Германии. Сейчас мне было так спокойно и хорошо, как не было уже давно. У меня было огромное желание упасть в снег, поваляться в нем, поиграть в снежки. Но что-то останавливало.       На следующий день после приборки квартиры я решила позвонить некоторым своим друзьям. Да, мы долго не общались, а на счет своей поездки в Германию я вообще рассказала только одному человеку, которому, собственно, сейчас и звонила. Набрала ее номер. Она быстро подняла трубку, увидя, кто звонит. - Катя? Это правда ты? – осипшим голосом спрашивала подруга. - Это я, Люба. Я вернулась. Я в Москве. Через полчаса подруга уже стояла на пороге моей квартиры, все охая и ахая. Это была девушка 19 лет среднего роста с ярко-рыжими волосами и зелеными глазами. Люба Швецова была настоящей красавицей нашего выпуска. - Ну, рассказывай про свою Германию! – вынесла она вердикт. И я начала. Ведь это была Любка.