Не время для любви.

ближе к концу 670-го года Юго-восточная часть Большого Материка. Республика Корона. Координаты засекречены. - Ифань, угадай, что я тебе принес? - связист Чанёль очаровательно и слегка заискивающе улыбался. Склонившись над картой, Крис хмурился. Отпустив рукой край бумаги, он свел брови еще более напряженно, когда карта скаталась в рулон и карандаш, подгоняемый ей, словно волной, полетел на пол. - Чанёль, мне некогда. Давай чуть позже. - Ох, злой-то какой... - не слушаясь, парень прошел вглубь комнаты и встал напротив друга. Придерживая что-то за спиной, пряча, он стремительно наклонился к полу и ловко подхватил все еще катящийся карандаш. - Не прогоняй меня, я же лапочка! Тадам! Вместе с карандашом парень протянул Ифаню клубничный "Фрупс". Сердце картографа пропустило удар. - О-откуда?! - Прислали. - горделиво сказал Чанёль. - Вместе с этим. - и опустил на стол два конверта. - Ты уж не злись, но все досматривается, даже не мной, они не могли пропустить это, но не могли забрать себе. И прислали вместе с письмами. Дрогнувшей рукой Крис подтянул к себе конверты, по карте, краем взгляда замечая, как же это аллегорично - ровно от столицы, куда-то на юг. Его конфеты, любимые им клубничные леденцы, вот уже пару недель, как закончились. Он взял с собой немного, всего двенадцать штук, и он не обманывал себя - он был от них почти зависим, хуже, чем от сигарет. Поэтому, и еще по ряду причин, он растягивал удовольствие. И никто даже не видел его с конфетой, было в этом уже что-то такое интимное, чего нельзя никому показывать. Ну, кроме Пака Чанёля. С момента прибытия Ифаня на маленькую разведбазу прошел месяц и четыре дня. Близ озера Гонеж тогда случилась крупная схватка с противником, закончившаяся отходом Китанцев, что не могло не радовать. Конечно, Корона упустила город Судон, находящийся на Востоке, и это было очень омрачающим победу на юге фактом. Но дальше Судона враг не прошел. В какой-то степени это был успех, хотя Ифань отказывался его признавать, он все время думал о том, что должен был не так долго возиться с картами и проверять каждое сомнение, тогда у них было бы еще больше шансов, были бы живы Су, Шон и Бом, который все-таки погиб здесь от потери крови, в гарнизоне, прямо на кровати, на которой когда-то любил своего парня... Это было победой, все же, если бы не смелое заявление картографа, потерь могло быть больше. На базе сейчас насчитывалось девятнадцать человек. Кладовое здание полностью передали Ифаню. Прислали помощника из другой точки. Теперь картограф тут даже спал. И даже с Чанёлем. В прямом, конечно, не интимном смысле. Он просто отказался переезжать сюда с кроватью и без связиста, не признавая вслух, что с ним гораздо спокойней, чем без него, а то бы все посмеялись. Они теснились, но не были друг на друга в обиде, хотя все чаще Ифань огрызался на друга, а с остальными особенно не разговаривал, если только по делу. Командир Чон открыто не признавался картографу в любви, но было очень заметно его уважение, его доверие, все и сразу. Хотя спуску он никому не давал. Еще у них появился новый шофер и новая машина. Шон и его "драндулетина" Крису почему-то нравились больше, но он не мог даже себе объяснить причин. - Мне уйти? - осторожно спросил Чанёль, когда Ифань пялился на конфету в его руках и тупо молчал, сжимая пальцами конверты с письмами. Крис лишь кивнул. Клубничный "Фрупс" указывал концом деревянной палочки на город, захваченный врагом. Это было какое-то издевательство. Здравствуй, мой дорогой… Надеюсь, к тому моменту, как придет мое письмо, ты уже адаптируешься на новом месте. Говорят, в тех краях ужасный климат, особенно в это время года. Но ты ведь у меня выносливый, не то, что наша Пак! За прошедшие три дня в Столице стало совсем сыро и холодно, и кошка все спит на кухне рядом с печкой. Ухожу на работу – она только ухом дергает, возвращаюсь – даже не встречает! Вот ведь неблагодарное создание, хах! Хотя, наверное, ей тоже тебя не хватает… Устроившись на краешке кровати, словно это вовсе не его кровать, Крис вглядывался в красивый, такой родной почерк и понять не мог, что чувствует. Но когда его взгляд пробежался по строчке о кошке, что-то кольнуло под ребрами. Он прочитал это предложение несколько раз и представил себе Пак, свернувшуюся клубком, от холода закрывшую нос хвостом. Потом представил руки, тянущиеся к ее блестящей шерсти... И прерывисто выдохнул. В городе появилось еще больше транспарантов с пропагандой, повсюду развешены флаги, будто на День основания Республики, в газетах восхваляют мощь нашей армии... И очень многие из моих знакомых воодушевлены и записываются в ряды защитников Родины. Я вот представляю, как мог бы тоже быть рядом с тобой, если бы не эта чертова травма! Будь я рядом, меньше бы изводил себя тревожными мысли о том, как ты там, здоров ли, сыт ли.. Эх... Нет-нет, я держу свое слово и не раскисаю! Вчера вот, как договаривались, навещал твоих родителей, привез им мешок риса с фабрики отца. В последнее время все скупают продовольствие впрок. Так что правительство ввело ограничение на продажу риса и большую часть запечатали в резерв. Но ты не беспокойся, я позабочусь о наших близких здесь, в тылу. Твоя мама испекла рисовых лепешек с медом и сетовала на то, как ты там без ее стряпни, будто это не я готовил для тебя все эти последние годы! Она до сих пор немного ревнует тебя ко мне... И невероятно тобой гордится! Как и я. Если в нашей армии будет хотя бы треть таких отважных и сильных людей, как ты, то я поверю в её мощь. Лист в руках Криса чуть подрагивал, на этом моменте он все-таки подвинулся на кровати, садясь по-человечески, более свободно, но все равно в его позе осталась общая скованность, будто он был создан не из плоти и крови, а из плотного дерева. Кай, кстати, тоже хотел бы записаться в армию, но руководство ему не позволило оставлять проект. Он ведь главный инженер нашего подразделения; Корона получит гораздо больше пользы от его разработок в тылу, чем от действий на передовой. Даже не могу представить себе Кая в форме солдата и с оружием в руках! Нет, пусть уж не отлынивает от работы! О, Пак, похоже, учуяла, что я пишу тебе, - пришла и трется об ноги... Мы с ней шлем тебе домашнего уюта и тепла. Мечтаем, чтобы ты поскорее вернулся... Живой и невредимый. Вскоре еще напишу тебе. С нетерпением жду весточки. Он слышал его голос. Он видел его улыбку. Он чувствовал на себе его взгляд. Так резко, так неправильно, так глупо, что закружилась голова. Твой Сухо. Подпись в конце, такая красивая, такая честная, заставила Криса снова нахмуриться. Глупый, глупый романтик, вместе с кошкой, рисом, печкой, ну так же нельзя!... Ну что это за дела? И кто такой Кай, кстати? - он не сразу вспомнил. Доставая второе письмо из конверта, Ифань был уже не удивлен, что увидел на нем тот же адрес. Но в коротком письме характерные для почерка Чунмена красивые линии и окружности знаков сменились беглыми, наспех оставленными на листе. Прислонившись затылком к стене своей кладовой-кабинета, он читал. Вот ведь балбес! Только отправил письмо, вышел за порог почты и вспомнил, что не поцеловал тебя! Исправляюсь и шлю тебе поцелуй! ~~~Х А помнишь тот ноябрьский вечер на набережной, когда мы кормили птиц? Сегодня точно такая же погода. Мне даже на мгновение показалось, что нет войны и я вот-вот увижу тебя на аллее. Пожалуйста, береги себя. - Балбес. Чунмен, балбес... - хрипло произнес Крис, заваливаясь на бок, не выпуская письмо из рук. Потом слепо нашарил на кровати конфету, на которую случайно лег. С медлительностью, свойственной лишь предвкушающему фанатику, желающему насладиться каждой секундой, он развернул обертку. Ровно разгладил ее. Прижал к письму большим пальцем. И запустил "Фрупс" в рот. *** 658 год Республика Корона. Столица. Координаты 3000/20/187/2 Ву Ифаню было одиннадцать лет. Он родился и проводил свое детство в мирное время. Его родители - высокий и статный военный офицер Крис Вон Ю и тонкая хрупкая мать Ли На встретились, когда мужчине было уже сорок два и многие завидовали им. Он был строг и серьезен, она улыбчива и даже красива (чем отличалась от большинства женщин). Когда нашему герою было одиннадцать, его семья переехала из пригорода в Столицу, за весомые заслуги в прошлой войне, офицера Криса Вона наградили отдельным домом в одном из самых престижных районов. В целом, жили они мирно, отец воспитывал сына в строгости, но справедливости. Мать, разумеется, не имела права голоса в воспитании, но часто от родителей Ифань слышал, что было бы потрясающим везением, если бы у них была еще и дочь. Потребности в сестре он совершенно не испытывал, да и о брате даже не мечтал, ему и так было хорошо, интересно, очень интересно жить, особенно здесь, в Столице, где дома на порядок выше пригородных, где жизнь совсем иная… Где в магазинах есть все, что угодно, улицы всегда прибраны, а в доме ему досталось целых три комнаты, в одной из которых он сразу же решил обустроить себе кабинет. Ему было одиннадцать, но серьезность он перенял от отца, впрочем, как и рост. Он смотрел на сверстников с высоты, что на голову больше. Он быстро влился в образ столичного мальчика, как будто всегда им и был, предпочитал стильно одеваться, следить за тем, что ест, а еще почти не бегал по двору, играя с остальными детьми, хотя, спортом увлекался, особенно баскетболом. Уговоров не требовалось, чтобы пойти на площадку. А потом было оттуда почти не достать. Семье Сухо Ким Чунмёна повезло еще больше. Их род был древним и влиятельным, поколение за поколением в их семьях часто рождались девочки, что давало им стабильный доход - ежемесячное пособие от государства - и высокое положение в обществе. Многие состоятельные люди брали в жены дочерей семейства Сухо, ведь редко, когда у них на свет на появлялись девочки. Отец же Чунмёна – Сухо Сон Гун - приумножил богатство, построив на имеющихся рисовых плантациях фабрику по переработке зерна в муку и в косметические порошки. Он очень гордился своим предприятием и с самого детства готовил сына стать приемником рисовой империи. Как только мальчик научился ходить, отец начал брать его с собой на фабрику. И одни из первых воспоминаний у Чунмёна сохранилось то, как он сидит на коленях у папы и играет с яркими жестяными коробочками из-под рисовой пудры, а Сон Гун отдает распоряжения, собравшимся в его кабинете подчиненным. Позже отец реже стал брать его с собой и чаще отсутствовать дома, иногда он мог даже остаться ночевать на фабрике и вернуться в Столицу лишь через двое суток, чтобы переодеться и вновь уехать на работу. Чунмён помнил, как он прижимался к маме и гладил ее по длинным волосам, чтобы она перестала плакать. Он говорил ей, что папа обязательно скоро вернется. Мать улыбалась сквозь слёзы: "Мой хранитель, мой Чун…". А его сестра Ка Иль, которая была старше на три года, стояла рядом, закусив губу и молчала. Чунмёну было очень жаль и маму, и сестру. Он очень любил обеих. Когда он подрос, его отправили учиться в престижную столичную школу. Отец настоял на том, чтобы для парня подготовили индивидуальную программу дополнительных занятий по математике. И тот, чтобы не разочаровывать папу, старательно готовился к каждому занятию, хотя точные науки давались ему сложнее, чем сверстникам. А со сверстниками отношения не складывались, он всегда оставался в стороне, когда те шумно играли в мяч или в догонялки. Чунмён боялся тычков и криков. Он любил играть на фортепиано и тайком от всех рисовал пейзажи; только КаИль знала о его увлечениях. Они часто гуляли вдвоем, когда выдавался свободный день. Приезжали на велосипедах к озеру в парке, кормили белок с руки, вместе читали книги по абзацам, рисовали и много разговаривали. Это было волшебное время. Но, когда КаИль исполнилось двенадцать, её забрали в правительственный пансионат для девочек, в котором они жили до замужества. Чунмён тяжело переживал разлуку, часто болел и не хотел ни с кем разговаривать. Он оставался замкнутым, продолжал усиленно учиться и каждую неделю переписывался с сестрой, отправляя в конвертах свои рисунки и рассказы о прочитанных книгах. Они с Ка Иль подбадривали друг друга, и в конце концов Чунмён стал немного увереннее в себе. Ву Ифаню было почти тринадцать, когда сестра у него все-таки родилась. На новом месте, в новом доме, принося с собой в их семью много радости, тонны гордости, море счастья и океаны умиления. Даже отец как-то изменился с рождением дочери, стал добрее и снисходительнее, не отпускал новорожденную малышку от себя и так над ней ворковал, что Ифань не мог этого выносить. Нет, он почти не испытывал ревности, он не особенно переживал, что теперь комнаты для него осталось всего две, он отдавал себе отчет в том, что так лучше для всех, так правильней, но уже через пару недель ему надоело слышать громкий плач, от обилия розового цвета в доме уже двоилось в глазах, а непрекращающийся поток гостей превращал некогда шикарный дом в какую-то забегаловку. *** - Эй, парень, подай мне мяч! Это был обычный день, среда, если сказать точно, двенадцать тридцать, восьмого июня. Этот день ничем не отличался от многих, во время каникул Ифань приходил сюда ежедневно, ровно в полдень, тренировался до двух, затем отправлялся домой, занимался внешкольным обучением, изучал историю, готовился к поступлению в университет. Баскетбольный мяч, вылетев с площадки, звонко ударился о поверхность тротуара, подпрыгнув перед самым носом Ким Чунмёна, чем немало испугал его. Крис Ву Ифань не мог разглядеть со спины, что парень старше его, он обратился к нему, не думая об уважительных приставках и потом ему будет очень стыдно за это. - Эй! Черт... Когда просьбу просто проигнорировали, Крис бегом отправился к выходу с площадки, поднимая кроссовками пыль. Мяч весело прыгал дальше, сбавляя высоту с каждым прыжком, Крис потерял его из вида, когда забор из сетчатого стал высоким и глухим. Но когда он вышел из ворот, перед ним стоял тот парень с его мячом в руках. - Вот. - просто сказал он, вытягивая руки. - Спасибо. - удивленно выдохнул Ифань. И прямо там его осенило, когда он видел лицо парня, что он, возможно, старше его. И, судя по нашивке на куртке, куда влиятельней. Студент Высшего Столичного Университета с красной нашивкой, золотой короной по центру эмблемы, что вообще и без возрастных почестей заставляло Ифаня наклониться. - Простите, хён. Это, конечно, не было преступлением, никто не в праве был его наказать, ни за обращение, ни за просторечивость, это было делом чести. Куда хуже, когда ты наказываешь сам себя, мысленно, долго и усиленно, пилишь пополам, как ты мог так говорить с подобным человеком? Крис Ву Ифань, чему тебя только отец учил! Чунмен, опустив руки, лишь улыбнулся. У высокого парнишки, что так быстро и кардинально изменился в лице, чья наблюдательность была даже завидной, чья майка не могла сказать о нем, где он учится и чем занимается (но по поклону и тону тоже многое можно было сказать) у него (что так и стоял, склонившись, пока Чунмен не произнес "ничего страшного" вполголоса) был забавный черный хвостик, завязанный близко к макушке. Маленькой пальмочкой распускаясь к небу, хвостик делал парня еще выше. Сухо улыбался этому хвостику, будто он мог ответить тем же, или же улыбался ему первым. Распрямившись, Крис очень внимательно смотрел на улыбку незнакомца. Надо было еще раз поклониться и уходить на площадку, но он почему-то вдруг представился, официально, даже возраст свой назвал и положение в обществе, отчего улыбка парня стала еще красивее, еще приятнее и теплее. Это было совершенно несвойственно им обоим, затем, по прошествии какого-то времени, каждый будет мысленно возвращаться в эту секунду и не верить самому себе. Что заставило Чунмена так улыбаться в ту среду? Что сподвигло Криса рассказывать что-то о себе в первые же минуты знакомства? Но, так или иначе, познакомились они именно в тот день, именно в тот час, под полуденным солнцем, на улице Ван-гросс. *** Чунмён был старше Криса на четыре года. И на восемь сантиметров ниже. Как оказалось, они жили не так далеко друг от друга, в одном районе. Семье нашего героя с появлением второго ребенка предложили переехать еще раз, но на семейном совете Крис настоял на том, что хочет остаться здесь, одного переезда уже достаточно и отец уже уважал его мнение, поэтому согласился с ним. Они были очень разными - улыбчивый и добрый Сухо, серьезный и слегка равнодушный ко многому Крис. Казалось бы, что им нечего делать вместе, не о чем разговаривать, учитывая еще и возраст. Но это был как раз тот случай, когда противоположности притягиваются, до конца не задумываясь о том, что это довольно интересно выглядит со стороны. Крис пристрастил Сухо к баскетболу, уже к концу лета они проводили время на площадке вместе, хотя играли только вдвоем, у Чунмёна далеко не сразу получилось обращаться с мячом, он наотрез отказывался играть еще с кем-то, он просто боялся, стеснялся и совсем не скрывал этого. Крис же не настаивал, ему совсем не нужна была команда, но когда его друг первый раз попал в кольцо - это был один из самых счастливых моментов в жизни Ифаня. Чунмён играл ему на фортепиано, хотя не пытался научить играть, за что Ифань был очень благодарен. Крис помогал ему разбираться в точных науках и делал это весьма успешно, не смотря на возраст. Как-то днем они выбрались на прогулку в парк, что уже тоже стало в некотором смысле традицией, хотя Ифань раньше не видел особенной прелести в тупом хождении вокруг деревьев, но Чунмёну это нравилось, а свежий воздух и ходьба все же полезны. Самое сложное в таких прогулках - найти общий ритм шагов. - Подожди, пожалуйста. - чуть тронув Ифаня за локоть, попросил Сухо. Они остановились у пруда. Осень в столице была величественным временем года. Листья преобладающего в их местности дерева под названием «Брион» были похожи на короны по форме и с наступлением сентября окрашивались в яркие тона - множество оттенков красного, оранжевого, желтого. Осеннее небо часто было прозрачно-белым, солнце все чаще пряталось за облаками, переставало приносить тепло, но из-за безветрия (ветер начинался лишь в ноябре), погода и температура воздуха были очень комфортными. По гладкой поверхности воды плыл изящный белый лебедь. Сухо, наблюдая за ним с плохо скрываемой зачарованностью на лице, достал из кармана куртки леденец. Крис уже так привык, что этот парень его постоянно чем-то угощает, что как-то автоматически буркнул: - Нет, спасибо. Сухо удивленно посмотрел на него. - Точно? - Ага. - кивнув, Ифань запихнул руки в карманы штанов. И чуть повел плечами. Лебедь его абсолютно не интересовал. Как и пруд. Как и яркие листья Бриона. Да, красиво, ну и что с того? Зато последующие с левой стороны действия почему-то странно заинтересовали Криса. Он наблюдал искоса, сквозь опущенные ресницы, как Чунмён осторожно, трепетно, медленно разворачивает красную обертку. Как крутит леденец в пальцах, словно любуется, потом приоткрывает рот, касается круглой конфеты кончиком языка... Тогда Крис впервые в жизни понял, что имел ввиду отец, когда рассказывал ему о возбуждении. Как-то тихонько крякнув, Крис отвел взгляд, чуть ссутулился, абсолютно не радуясь новым ощущениям. Сухо, совершенно не ведая, что происходит, посмотрел на него, сжимая палочку губами, запихнув леденец за щеку. - Пошли. Достаточно было лишь еще одного короткого взгляда на это великолепие - и все, Крис, уж точно не совсем понимая, что творит, развернулся от пруда и не дожидаясь парня, пошел обратно к той дороге, по которой они прогуливались. - Ифань, ты куда, он же сейчас полетит!... Рванув за ним, пытаясь успеть за ним, догнать и не упустить, Чунмён пропустил, как красивая белая птица раскинула крылья, оттолкнулась от воды лапами и взлетела в воздух, очень скоро сливаясь с белизной небес. - Ифань, ну ты чего? Ифань? Да черт с ним с возрастом, эта разница в росте и темпераментах, она заставляла Сухо чувствовать себя младшим, она пугала его, она его даже расстраивала. Он далеко не всегда мог понять поведение друга, но он пытался, видит небо, он пытался. - Отстань. - дернув плечом, Крис уверено шел дальше. Чем дальше, тем больше ему не нравилось то, что он чувствует. То, как складывается все воедино, Чунмен, его красивая улыбка, его губы, конфетка в его пальцах. Что же это получается? - Крис, пожалуйста, остановись! Кто бы мог подумать, что Сухо способен на такой возглас, даже адресат удивился, останавливаясь, обернувшись и дожидаясь, пока его догонят. Эту чертову конфетку Сухо держал в руке, тяжело дыша после пробежки. - Что случилось? Что не так? Это было так странно, так не в тему, даже глупо. Но отобрав себе "Фрупс", Крис запустил его в рот и буркнул, повторяясь: - Пошли. Еще очень много дней Сухо будет тревожно вспоминать об этом, так и не разгадав, в чем же было дело, пока однажды Крис не признается ему сам. *** - Ну, что ты думаешь? Уже в четырнадцать лет, во время поступления в Университет, Ифань являл собой образец мужественности, оставив многих сверстников молча завидовать. Военная форма ему шла еще больше, чем строгие костюмы, короткая стрижка множила в разы серьезность его лица и взгляда; подаренный отцом ремень, с начищенной до зеркального блеска пряжкой, отразившей свет яркими солнечными зайчиками в зеркалах ателье, делал образ совершенным, завершенным, у Чунмёна даже не сразу нашлись слова. Он всегда находил Ифаня красивым, возможно, он хотел бы быть таким, как он, в самых смелых своих мечтах. Хотя бы столь же высоким. Или столь же строгим. Таким, от которого захватывает дух, а ведь он совсем юный, что же ждет дальше! Но нет, это не являлось завистью. Понимая, что ему таким быть все же не дано, Чунмен легко трансформировал чувства в гордость. Его друг был таким... идеальным образцом молодого человека! Его лучший друг. - Ты... Оглядев его еще раз, с ног до головы, Сухо улыбался, чуть мотнув головой, будто она кружилась. - Ты великолепен, Ву Ифань. - Точно? - спросил тот, поправляя белые плотные манжеты, замечая, с каким интересом его разглядывают сотрудники ателье, но чужое мнение его мало волновало. Посмотрев в глаза Сухо, он улыбнулся. И это сделало его идеальным, став последним штрихом в образе. - Абсолютно. Как принц. - смущенным смешком отозвался парень. - Только можно тебя попросить кое о чем? - Да. Ифань отвел взгляд, разглядывая себя в зеркале. И сам был от себя без ума. Сухо шагнул к нему ближе. - Не вырастай больше? Хватит. - во взгляде прямым текстом читались все его чувства, от гордости до восхищения. И еще эта его смешливость, ненавязчивая, мягкая, уже совсем родная. - Я скоро не смогу до тебя дотянуться. - Я постараюсь. - совершенно серьезно ответил Крис. Вскоре он уехал. Военный Университет находился в Столице, но на ее окраине, где было место для полигона, окруженного зданиями учебных и тренировочных корпусов. Если смотреть на город сверху, с высоты птичьего полета, полигон был самым темным пятном, большим, почти круглым, словно кто-то разлил чернила, а затем обнес кляксу забором. По традиции первый год обучения студентам не позволялось покидать пределы Университета, а потом их все же выпускали на выходные, на шестнадцать дней в общей сумме (в год). Нельзя сказать, что Ифань особенно скучал по дому. Он готовился к учебе с раннего детства, он знал, что его ждет, к тому же его отец нынче преподавал Историю Военных Действий, а Чунмен не позволял соскучиться вовсе. Именно тогда наш герой осознал, насколько его друг любит (и умеет, надо заметить) писать письма. Он писал обо всем, о книгах, которые прочитал, о нотах, которые разучил, о картинах, которые рисовал. О снах, о людях, которых видел, о мыслях, которые терзали его, или приносили ему радость. О сестре Криса, которая отлично ходит и говорит. О матери Криса, которая шлет ему всю свою любовь... Женщины, к слову, редко обучались грамоте, не писали, да и читать почти не умели. Когда Чунмён приходил в дом Ифаня, он зачитывал его матери письма вслух. Правда это случалось совсем не часто. Здравствуй, Сухо. Здравствуйте, мама. Прошу вас, не злитесь, что отвечаю только сейчас. Совсем нет времени. Оно протекает здесь как-то особенно быстро. Я не успеваю опомниться, как уже звучит сигнал отбоя. Все хорошо. Кормят вкусно. Отец говорил, что здесь огромная библиотека, но я спешу вам доложить, что она вовсе не огромная. Она просто Гигантская! Когда выдается возможность, я отправляюсь почитать. Тренировки совсем не тяжелые, не волнуйтесь. Я хорошо подготовлен. Через месяц к нам приедет президент. Уже начали приготовления. Планируется грандиозный прием. Я буду очень горд, когда представится возможность поклониться ему. Всего вам хорошего. Обнимаю. Ифань. *** - Возьми. Пожалуйста, Крис, возьми с собой. - Да ты с ума сошел, Чунмён, мне нельзя! Сухо настаивал на своем, с завидным упрямством пихая в руки парня коробку с клубничными "Фрупсами". - Можно! - и от того, что приходилось настаивать, ему было очень не по себе, он уже почти готов был отступить и сдаться, но в памяти острым клинком вверх торчало воспоминание о том, как Крис жаловался на то, что ему не хватает конфет. Пожаловался на свою голову. - А если меня поймают? Это же против правил! Они сжимали злосчастную коробку руками с двух сторон. И если бы это было соревнованием, Крис давно бы выиграл, пользуясь преимуществом в силе. - А ты хорошенько спрячь! - А если найдут? - А ты спрячь! - Да что ты заладил, Сухо?! В момент, когда красивое лицо друга перекосило от злости, Чунмён отпустил руки. Каждый раз, хотя ругались они не часто, каждый раз все заканчивалось вот так. Он сдавался, отходил, обижался, чувствовал себя виноватым, пытался докопаться до сути, думал, переживал... А сейчас ко всему прочему прибавились еще и рассыпанные по полу клубничные леденцы. Крис не знал их вкуса уже почти два года, а ведь так пристрастился к ним, что почти боялся этого пристрастия, но отказать себе в нем не мог. И в Университете, что, греха таить, в его комнате, в шкафчике, в отделении для запонок, часов и всяких мелочей, надежно спрятанной в чехле для очков в самом дальнем уголке, был один-единственный "Фрупс". На черный день, когда станет совсем невмоготу. Сейчас же их было так много, под ногами, хоть падай на пол и помирай от счастья. Но Крис выбрал нечто другое. - Прос... Он зверел, когда Чунмён извинялся. С каждым разом, от случая к случаю, все сильнее. Он так это произносил, что хотелось треснуть. У него были такие глаза, что проще было сдохнуть самому. - Замолчи. Переступая через любимые конфеты, Крис как-то нелепо ухватил Чунмёна за предплечье, словно удерживал сам себя таким образом. И нагнувшись, поцеловал его в губы. Грубо, но жадно, совсем не ласково. Парень ухватился за его запястье, крепко сжимая пальцы, отчаянно вздрогнув, от неожиданности момента даже не сразу понимая, что происходит. И если Крис уже знал, что к чему, все с ним уже было в спальнях Университета, то для Сухо это был первый интимный момент в его жизни. Первый поцелуй, память о котором будет с ним до конца его дней. Первый поцелуй с парнем, в которого давно и бессмысленно влюблен, что только сейчас стало ясно, как никогда и осознание этого чувства расставило все по своим местам, а затем шумным вихрем перевернуло все вверх дном, в один миг. - Прости, Иф... Зря он шепнул это, когда их губы разомкнулись. Крис хотел отпустить его, но после услышанного вновь прижимался губами к губам. Уже чуть-чуть иначе. Чуть легче. Словно сообразил, что все это слишком оглушающе действует на Сухо. Несколько минут спустя Чунмён молча наблюдал, как Крис поднимает с пола леденцы, аккуратно складывает в коробку, а потом без лишних уговоров кладет в сумку. Его губы горели вместе со щеками и взглядом, даже хорошо, что Крис старался на него не смотреть. *** Здравствуй, дорогой мой Крис! Как ты там? Какая ужасная гроза была этой ночью! Мне очень хотелось бы, чтобы ты был рядом. Мне было бы спокойнее, если бы ты был со мной. Я очень надеюсь, что у вас все хорошо. Здания университета такие высокие, шпиль может притянуть в себя молнию, я почти не мог уснуть, переживая об этом. Я еще не читал новостей, газеты еще не разнесли, и когда ты получишь это письмо, возможно, я уже дозвонюсь до твоего отца и узнаю, что все хорошо. Ведь все хорошо, Крис? Я помню, что ты мало чего боишься. Но я боюсь за нас обоих. Не сердись? Чунмён. Здравствуй, Ифань! Какая же глупость! Мне самому смешно. Ты ведь посмеешься? Я дозвонился до твоего отца, он был очень удивлен, но успокоил меня, теперь я даже смогу выспаться. Напишу тебе чуть попозже, когда помогу соседям, в их дворе рухнуло дерево, нужно убрать ветки, они уже пожилые, а детей у них нет. Какой-никакой, а я все-таки парень, я могу помочь, не сомневайся во мне! Ты ведь улыбнулся сейчас, правда? Я скучаю по тебе. Поскорее бы ты снова приехал. Твой СуХо. Здравствуй, принц! Вчера, провожая тебя, я пытался утешиться мыслью о том, что осталось всего-ничего. Какие-то шесть месяцев, что они значат по сравнению с четырьмя годами? Я знаю, что ты совершенно не одобряешь этого, но мне хочется, чтобы ты знал... Ты снишься мне. Каждую ночь. Мне больше ничего не снится, только ты. Я даже работать не могу. Мне очень стыдно... Я не был уверен, могу ли я писать тебе о таком, но вчера, мой дорогой Ифань, что ты сделал со мной перед уходом? Я знаю, как это называется, я уже не мальчик, но что мне теперь с этим делать? Что это значило? Черт, прости, я не должен спрашивать... Просто возвращайся домой. Возвращайся уже, наконец, и поговори со мной об этом, если захочешь. Я всегда жду тебя, жду твоих писем, твоих визитов, я безумно скучаю по тебе, Ифань... Спасибо тебе за то, что ты у меня есть. Я так счастлив, что ты у меня есть... Сухо. *** Он был лучшим выпускником того года, лучшим среди всех, самым красивым, самым высоким, успешным, самым обсуждаемым... Ему было восемнадцать лет, когда он получил диплом, особый значок и право вернуться домой. И казалось, что он ждал этого дня по одной простой причине, известной лишь ему самому. Когда Ким Чунмён встретил Ву Ифаня на пороге своего дома, все произошло как в самом запрещенном кино, пылко, страстно, почти жестоко. И не было родителей, чтобы стать тому свидетелями, ведь Чунмён, как чувствовал, вот уже пару месяцев жил от них отдельно. Где-то за пределами восприятия оставалась мебель, одежда, двери, ведущие в спальню. Пуговицы, ремни, застежки сдавались с боем под нетерпеливыми пальцами. Выдохи, отвечающие друг другу, вдохи, ворованные у партнера. Губы, такие знакомые уже, испробованные ранее, родные, но поцелуи - вовсе как первые, нетерпеливо-кусачие, жесткие, с нелепым стучанием зубов, сухостью во рту и нескрываемыми на этот раз полустонами в них. Прилетев на кровать, СуХо изо всех сил старался не дрожать, ему хотелось зажмуриться, но он должен был все видеть, все запомнить, ко всему привыкнуть. Каким-то не своим голосом он что-то говорил Ифаню, что разделся первым. А когда наконец-то решился потрогать руками его спину, то, боже мой, чуть не кончил. Спина была горячая, как песок на пляже залива Тхе, что в двух часах езды от Столицы, куда в середине лета часто приезжал Сухо, брал выходной, книгу, тетради, садился в поезд и проводил там целый день, изредка набрасывая на листах пейзажи, в которые был так влюблен. Мышцы, с их крепостью и рельефностью, завораживали и даже успокаивали, очерчивая их руками, Чунмён переставал бояться происходящего, словно сам себя гипнотизировал, рисуя на коже возлюбленного ровные круги ладонями. Но одного взгляда Криса было достаточно, чтобы сердце вновь убегало в пятки, отказываясь принимать участие в этом безобразии, вот только не в состоянии дальше пяток убежать. - Сухо... Голос его, тоже совсем незнакомый, какой-то чужой голос, но такой привлекательный, зовущий, призывающий посмотреть в глаза, приоткрыть губы, расслабиться, перевернуться... Пальцы, вытворяющие совершенно невообразимые вещи, все теоретические знания о сексе и анатомии, они ничего не значили, не сейчас, эта практика громко смеялась над всем, что казалось известным Чунмёну. Он никогда не жаждал этого, в глобальном смысле, думал, как о чем-то абстрактном, испытывал возбуждение на физическом уровне, но быстро получал разрядку. Сейчас все было вообще о другом. Стянув с него всю одежду, Крис, казалось, не собирался на этом остановиться. Он проникал под кожу, вынимал из любовника душу, показывая все, чему научился в Университете, словно только для того там и провел четыре года. Сухо не казался хрупким, но то и дело в голову Криса закрадывались опасения, что он может просто его сломать. Конечно, это его не останавливало и ничего не завершилось, не закончившись, но черт знает, чем бы завершилось, не останься у Ифаня самоконтроля. Да, если сравнивать, была большая и весьма ощутимая разница даже между поцелуями с парнями из Университета и поцелуями с Сухо. Но он не сравнивал, ему было просто некогда. - Крис! - парень вскрикнул, распахивая глаза, переворачиваясь в пространстве. Тот усадил его на себя, прямиком на член, проявляя чудеса гибкости, устраивая Чунмёну такие чудеса, что он чуть не свихнулся прямо там. Хотелось бы спрятаться, хотя бы лицо закрыть, но Ифань крепко держал его за руки. И, боже мой, что говорил. - Чунмён? Ну ты ведь хотел этого? Не больно? Нравится? Чунмён, расслабься. Это... ведь то, что ты хотел? Это было куда серьезнее, чем хотелось Сухо. Да он и представить не мог такого, как же хотеть! Крис медленно двигал бедрами, прятаться было некуда, Чунмён бегал взглядом по его лицу, потом резко зажмуривался, кусал губы, задерживал выдохи, проглатывал вдохи. Крис безумно улыбаясь, переплетал их пальцы. - Да, давай же... Почувствуй... Такого Ифаня он до той минуты не знал. Сломавшись далеко не сразу, лишь, когда снова встретился спиной с постелью, СуХо протяжно застонал. Ифань впитывал этот звук, замирая, почти не двигаясь, а потом жестко вбился в него, придерживая рукой под ягодицей. Кто-то там забыл отсыпать ему романтичности, но определенно не пожалел тестостерона. - Я л... - и он снова затыкал Чунмёна поцелуем, мешая произнести то, что так хотелось признать, словно это было совсем ни к чему и испортило бы идеальную картинку. И конечно же, все оргазмы, что случались с Сухо до этого, были детскими шалостями. Ифань подарил ему крылья и заставил взлететь. *** В 665-ом году Крис переехал к Сухо, практически сразу же после выпуска из университета. Это случилось как-то само собой, они не договаривались о переезде, не обсуждали его, Крис не говорил со своими родителями об этом - они прекрасно понимали ситуацию, их мальчик был уже достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно. А то, что не один, уже в восемнадцать, так это он вытянул счастливый билет. Те годы были самыми счастливыми для Чунмёна. Пускай не все шло так, как ему мечталось, пока Крис учился, пусть не каждый день был сказочным; по прошествии года они могли вовсе не разговаривать с утра до вечера, увлеченные каждый своим делом. Пускай Крис избегал всяческих разговоров о любви и тому подобном, но он был рядом, в одном доме с Сухо, в одной постели. Секса в их жизни было много. Как будто - Чунмёну нравилось об этом думать - существовало два разных Ифаня, похожих друг на друга лишь внешне. Один строгий, серьезный, много времени проводящий в библиотеке, Ифань-камень, скала, знающий ответы на любые вопросы Чунмёна, умеющий успокоить его одним взглядом, встречающий их редких гостей, в основном приятелей Сухо, в их доме, как горгулья. Неприветливая, но не нападающая первой. Ифань-военный, в свою очередь предпочитая приглашать своего отца, или ездить к нему сам, долгими часами разговаривая с ним о политике и войнах, иногда заходя в этих разговорах до жарких споров, впрочем, в рамки первого Ифаня отлично вписывался. Как и Ифань-любитель-леденцов. Был и второй Ифань. Являющийся на смену первому, когда на нем вовсе не было одежды, ничего кроме медальона, фамильной драгоценности, никогда не покидавшей его шею. Это украшение, почти плоский овал из темного металла, с мелкой вязью старинных символов по канту, бил Чунмёна по щекам, когда Ифань был сверху. Чунмён ловил медальон губами и в ответ Крис почему-то восхищенно улыбался, а потом целовал его, выдернув украшение изо рта. Этот Ифань был изобретателен, отзывчив, иногда казался безумцем, приносил в постель то какие-то игрушки из магазинчика для взрослых, мимо которых Сухо раньше почти пробегал, не оглядываясь, то вовсе - свои любимые конфеты и использовал их вовсе не по прямому назначению. Кому расскажешь - не поверит, но Чунмёну это все-таки нравилось. Только в постели, тихо, шепотом, до конца не уверенный, что его слышат, он называл Криса Крионом - так называли статуи, охраняющие замки вместе с горгульями; на гравюрах их рисовали в самом верху, на башнях, они нападали лишь в крайнем случае. Каменные драконы с тяжелыми когтистыми крыльями и мощными лапами. Драконы, убивающие огнем. Частенько, собираясь с друзьями после работы, Сухо представал перед расспросами, все же видели Ифаня, все знали, что просто так молодые люди вместе не живут. Он отмахивался, смущался, оправдывался, но он по-прежнему не знал, как назвать их отношения. Отношения ли это? Они не говорили друг другу о любви - Крис пресекал все подобные разговоры в зародыше, а Сухо не смел настаивать. Они не строили планов на дальнейшую жизнь, если только совсем мельком, грубыми мазками по холсту будущего. - А что ты будешь делать дальше? После университета Крис не работал. По сути, он много знал, но ничего толком не умел. Только сражаться. Стипендии Чунмёна им хватало с лихвой. - Отец говорит, что скоро начнется война... Все к этому идет. - Крис, пожалуйста... - Сухо, я вполне серьезно. Не закрывай на это глаза, не отворачивайся, ты же читаешь новости. Это был 667-ой год, Китанцы уже давали о себе знать, громкими заявлениями и выдвижением своих прав на территорию Короны. Но до начала войны было еще несколько лет. Несколько счастливых лет, которые Сухо желал бы растянуть на несколько жизней. *** - Ты слышал, как они используют своих женщин? Это просто недопустимо! - на стол перед Крисом легла утренняя пресса. Удивленно приподняв брови, он проследил за отошедшим к раковине парнем. Жили они вместе уже второй год, а сколько до этого общались - уже запутаешься, пока сосчитаешь, но таким он видел его впервые. Таким... злым. Взяв в руки газету, Крис бегло прочитал статью о Китанцах и их извращенных методах умножать свою численность. Он даже скривился на особенно мерзком уточнении, что "роженицам не дают передохнуть". - Чунмён... Он встал и подошел к парню, что наливал себе воду в стакан и руки его дрожали от злости. Он поднял на Криса такой взгляд, будто тот был виноват в чем-то. Правда, быстро смутился, замечая свое отражение в черных глазах напротив. - Я не жалел бы их женщин. Они, как и мужчины, наши враги. Какое нам дело? - Как это, Крис?! - Сухо схватился за его рукав. - Ты же любишь свою сестру? И мать? Представь, что их заставляют подобное переживать, они ведь даже не имеют право выбора! И все для чего?! Ради каких-то войн? Ради земель? Это дорога во Тьму! Когда его затрясло, Крис порывисто прижал парня к себе. Чунмён впервые плакал при нем, плакал так сильно, не над романтической книжицей, или от рассказов матери о их молодости, слезы, которые Крис не совсем понимал и не мог разделить. Он даже не плакал, он рыдал, крепко сжимая одежду на плече Ифаня в руке, спрятав лицо в его пиджаке, и в его рыданиях злости было куда больше, чем грусти или скорби. Именно в тот день, пару часов спустя, напоив Сухо успокаивающим чаем и пообещав ему еще вернуться к этому вопросу, Крис отлучился ненадолго, а потом вернулся домой с маленьким черным котенком, очаровательной ушастой девчонкой с пронзительными желтыми глазами, розовым носиком и коротким хвостом. Они назвали ее Пак. И тогда появился третий Ифань, озорной, смешливый и очень ласковый, долго играющий с любимицей до того состояния, что оба не могли отдышаться. *** 668-ой год выдался странным, напряженным и очень тяжелым для всех. Война подбиралась, но не разворачивала удушливые объятия, она маячила отовсюду, запугивала и не позволяла усомниться, что начнется. Но пока что Китанцы не наступали на Корону, своего единственного серьезного противника. Сначала им сдался без боя Корт, потом не остались в стороне и Югры. Это были совсем маленькие государства, на границах между великими республиками, в основном там жили представители смешанных кровей. Ждать от них весомой поддержки в бою не приходилось, но все-таки нелегко было осознавать, как размахивается противник, пока лишь насмехаясь, но уже демонстрируя серьезность намерений. Все были нервными, напряженными, подозрительными друг к другу. Крис очень много времени проводил в университете с отцом, порой уезжал на несколько недель и не собирался писать или звонить У Чунмена уходила почва из-под ног, когда им случалось ругаться. Теперь уже Крис не затыкал его поцелуями. Но лучше бы он повышал голос! - Да Тьма побери, Ифань! Как ты можешь быть настолько спокойным? Неужели, не понимаешь, что вот-вот и... тебя призовут! Я сойду с ума, я тебе клянусь, я просто свихнусь без тебя! - Не неси ерунды, Чунмён, ты взрослый мужчина. Ты не сойдешь с ума. Ты будешь работать, останешься в Столице и справишься с разработками, а потом подаришь нам совершенное оружие, и мы победим. В моменты, когда Сухо душило обидой, злостью, негодованием, он совершенно не понимал человека, с которым жил бок о бок вот уже столько лет. Он всегда пытался его понять, и часто ему удавалось. Но не в такие моменты, совсем нет. - Да какая же это ерунда?! А вдруг ты погибнешь, пока я тут? Вдруг я не смогу помочь? Вдруг у меня не получится?... Ты правда не понимаешь того, что я чувствую?... - Не понимаю. - глаза Криса не выражали толком ничего - зрачки сузились до двух маленьких точек, только губы были чуть напряжены. - Я не понимаю тебя, Чунмён. - Совсем? Сухо никогда не терял надежды. Даже сейчас, сжимая руки в кулаки. - Совсем. - собеседник кивнул. - Мы не знали еще войны, но наши родители знали, если ты что-то забыл о ней, спроси у них. Спроси у книг, они тебе все расскажут. Другой жизни никогда не будет, Чунмён. Все проходят через это. Это нормально. Я не вижу в этом трагедии. - Ты... Ты сухарь, Ифань! - это было самое обидное, на что был способен любящий Сухо. Для Криса было почти что обидно, что он был прав. В 669-ом году случилось затишье, как обычно и бывает перед бурей. Китан вдруг неожиданно успокоился на том, что уже захвачено, свернулся где-то у себя на территории и даже заявлений никаких не выдвигал. Чунмён, дабы отвлечься от напряженной ситуации дома, сам теперь часто пропадал на работе, очень сблизился с коллегой по имени Кай и очень надеялся, когда знакомил их с Крисом, что тот познает, что есть такое чувство "ревность". Но черта с два, к Каю Ифань относился ровно так же, как и к остальным приятелям Сухо. Казалось, что вообще ничего его не берет, как однажды... - Это Ю Дон. Правда она красивая? Женщины в их доме не появлялись никогда раньше, если не считать матерей. Женщины, даже для их привилегированных семей, были диковинкой, редкостью, чужие женщины, не сестры, к которым уже давно привыкли и не смотрели на них с трепетом, как на продолжательниц рода. Сейчас одна из редких, будто драгоценный камень, сверкала на пороге. Ее привел отец Чунмёна. Привел ее для сына, не просто так. Вообще, этого следовало ожидать. Но Крис все-таки настраивался на войну, а не на довольно распространенную все же, но треугольную семью. Он совсем не хотел вписывать чужую женщину в план своей жизни, тем более, чтобы ее вписали за него. И пока Сухо пытался улыбаться в ответ, слушал отца и поглядывал на невесту, Крис только хмыкнул и удалился в кабинет, только лишь почтив гостей из вежливости и этикета. - Что случилось? - Сухо не заставил себя ждать. Крис обернулся, окинул вошедшего взглядом и в лучших традициях ответил: - Ничего. Собеседник рвано вздохнул, прикрыл дверь, прошел вглубь кабинета. - Ифань, я сам не ждал. Совершенно честно говорю. Пожалуйста, не злись? - Я не злюсь, Чунмён. Обычно в подобных фразах не было столько откровенной лжи. Он злился, очень сильно, почти осязаемые языки пламени танцевали в его глазах, преображали до неузнаваемости лицо, меняли движения, обычно резкие и уверенные на какие-то хаотичные и бессмысленные. Вот он взял в руки книгу. Вот сел с ней в кресло. Вот встал и положил обратно на стол. Потом, словно подумал и понес к шкафу. Сухо попытался перехватить его за руку. Но словно обжегся. - Серьезно, Крис. Пожалуйста, давай не будем снова начинать? Все же только наладилось... - Да, Сухо, давай мы не будем! - шарахнув книгой об полку, Крис заставил парня подпрыгнуть от испуга. Мгновением позже он уже был рядом и сжимал его плечи руками. - Скажи отцу, что не согласен. Пусть он уведет девушку, пока она не совсем настроена на брак с тобой. - Что? - у Сухо потемнело перед глазами. - Что слышал. - Крис, это же возмутительно, ее выписали из Пансионата специально для меня! Бумаги уже подписаны, Крис, я не могу так просто отказаться! За ним снова была правда. Жгучая и почему-то соленая, как вода в море Зан, Ифаню щипало глаза, он совершенно терялся, настолько сильно, как никогда раньше, не было больше подобных ситуаций, чтобы сравнить, поступить правильно, решить, какое движение будет верным. - Либо я, либо она, Чунмён. - сказал он тогда, помолчав неприлично долгие пять минут, разглядывая лицо Сухо, которое с каждым годом делалось все красивее, точенее, привлекательней. - Я не... Поперек горла Чунмёна встал огромный комок, что мешал говорить и уже почти мешал дышать, он пытался проглотить его, глаза его расширялись постепенно, а когда внутри взорвалась мысль о том, что Крис все же ревнует, Сухо готов был рухнуть на пол, но тот держал его, крепко держал, обеими руками, поэтому рухнуть не получилось. - Я сам скажу твоему отцу, если ты боишься. - Ифань?... Схватив его за шею, Сухо с отчаяньем приник к его губам, он редко первым целовал его, по понятным причинам нарваться на первую ипостась своего любовника и поломать зубы об камень, но сейчас все получилось бездумно, под сильным влиянием чувств. Крис отвечал ему, не отталкивал, целовал в ответ. Но после поцелуя он тихо сказал: - Жена будет у меня. И пообломал Чунмену все возможные крылья. *** А в 670 году все же грянуло. Китан, провозгласив себя единственной Великой Республикой, призвал весь остальной мир подчиниться, или умереть. Их лозунги и заявления были столь же пафосны и мерзки, как обычно, столь же отвратительны, как и методы плодиться, столь же глупы, как и их лица, но столь же опасны, как и раньше, если не больше. Когда-то давно Короне принадлежала большая часть Большого материка. И не стоит глубоко заходить в изучение истории, чтобы понять, куда чего девалось. Уверенно и дерзко, город за городом, государство за государством, Китан шел на Корону и, кажется, громко хохотал, на что в ответ Корона, конечно, не поджимала хвост, как многие государства. Корона, как всегда, шла против. И не было ни единого шанса решить все миром, никакой надежды. У Сухо, крепко сжимающего пальцы Криса, не было никаких слов, он забыл родную речь и о том, как звуки складываются в слова. Не было никаких слез, уже не осталось, вот уже вторую ночь он плакал в подушку, пока Крис просто спал рядом. Плакал беззвучно, боясь разбудить, причем, конечно же зря. Не было никаких надежд, одно только осознание, что то, чего больше всего боялся и не хотел пережить никогда - оно происходит. Вокзал, гул поездов, толпы людей, чужие слезы и объятия, такая родная рука в руке, облаченная в перчатку, что даже не почувствуешь тепла в последний миг прощания... Он много читал любовных историй, в том числе и о войне, и всегда в них было что-то романтичное, особенно, в сценах на вокзалах, в слезах, словах, или полном их отсутствии. Оно происходило, безжалостно, издевательски, быстро летело время. С момента получения приказа о призыве до нынешней секунды прошло два дня, а казалось, что Сухо один раз моргнул и не успел даже выдохнуть. Крис был чудовищно красив в форме, коротко стрижен так, что срезал всю светлую краску со своих волос. Крис был почти спокоен, впрочем, что уже совсем привычно. Крис сжал его пальцы, когда раздался гудок паровоза. Крис коснулся его губ и прошептал: - Береги себя, Чунмён... И когда слезы все-таки нашлись, разом, очень много, когда от боли, пронзившей все существо, Сухо свел брови и зажмурился, Крис уже шествовал к паровозу, идеально ровный, каменный, но такой родной, что и не передать. Он кинулся следом, плевав на все. Кинулся и обнял в крепкое кольцо рук, как металлический обруч обнимает бочку, сдерживая, уткнувшись лицом в холодную широкую спину. - Возвращайся ко мне... любовь моя... - он шептал это так тихо, что Крис мог бы и не слышать. Но он слышал. И не поворачивал головы, чтобы Чунмен не видел его слез.