Не время для любви.

конец 671-ого года Юго-восточная часть Большого Материка. Республика Корона. Ошанид. - Исин, у тебя есть минутка? Могу я зайти? У связиста забавно отросли волосы - в разные стороны, как уютное гнездо для каких-нибудь говорливых пернатых. Волосы, к слову, обладали характером хозяина - такие же непослушные. Стричься он отказывался. Никто конечно же не настаивал, но все безусловно отмечали, что с короткой стрижкой Чанёль выглядел взрослее и строже, чем сейчас. Медбрат захлопнул справочник по анатомии и отложил книгу. При крепости тоже сохранилась приличная библиотека, способная поспорить с той, что когда-то встречала его и Криса в Столице, пусть и в разное время. - Да, Чанёль? Связист помялся на пороге. Это к Ифаню он уже влетал почти без стука, всего один раз предупреждающе ударив костяшками по двери, а Лэя он почему-то еще стеснялся, да и вообще в данный момент был какой-то загадочный и странный. - Ну... я... короче... Из-за его спины вышагнул случайно подошедший вовремя Ифань и, недолго думая, подтолкнул парня в комнату, только после этого поинтересовавшись: - Я не помешал? Чанёль взглянул на него чуть обиженно, но это ощущение быстро прошло, словно почудилось. Лэй выжидающе сложил руки на груди. - В общем, я ни хрена не делаю, толку от меня мало, я хочу помогать в лазарете, Лэй Чжан Исин, пожалуйста, научи меня чему-нибудь! Менять повязки, например! - выпалил Чанёль и опустил голову, кусая губу, в то время как Ифань таращился на него во все глаза. Медбрат расплывался в улыбке. - Да, с удовольствием, Чанёль. Думаю, что ты сможешь быть полезным и быстро научишься. Моргнув в его сторону, Крис вновь посмотрел на связиста. С чего вдруг тому вообще захотелось в лазарет? - Кажется, ты говорил, что плохо переносишь вид крови. - справедливо заметил он. Тогда Чанёль вскинул голову. - Научусь переносить хорошо! Исин тихо хихикнул. - Полагаю, стоит начать твое обучение как можно скорее? - Да, если это не проблема... Нет, Ифань решительно не понимал, что вызывает у медбрата смех. Почему Чанёль такой странный. Что это за стремление к медицине. Хотя ответ, разумеется, лежал на поверхности, просто это был такой момент, когда мысли зашли в тупик. - Крис, ты просто так зашел? Или у тебя ко мне дело? - Я хотел сказать, что сегодня мы собираемся в шесть, командир Чон просил передать. - сухо отозвался наш герой. А после следующей реплики Исин снова отчего-то хихикнул. - После новостей, принесенных Бэкхеном, стоит расширить собрание. - Спасибо. Тогда мы пойдем, если ты не против. Взяв совершенно странного Чанёля под руку, медбрат улыбнулся так, что Крис даже тряхнул головой, следуя за ними из комнаты, вот такую улыбку он видел множество раз, это было откровенное соблазнение. Прошло около недели после того, как столичный беглец появился в крепости. Около недели после того, как Крису пришлось впервые в жизни показать кому-то свои слезы. Когда-то давно он плакал, конечно же, это было с ним раньше, но давно, и наедине, так что почти не считалось. И смешно сказать, что плакал он над неподдающейся задачей по тригонометрии. Все эти дни он "держался молодцом", как заметил Исин (чем вызвал только короткую усмешку). Как-то поздним вечером к Крису зашел Чанёль и прямо спросил, не хочет ли он поговорить. Разумеется, тот отказался от прямого разговора, хотя их близость не приуменьшилась, просто сказать было почти нечего, но в ту ночь Чанёль остался в его комнате и они говорили не о происшествии в Столице, а о чем угодно другом. О том, как будут жить, когда война закончится (это, в основном, озвучивал Чанёль). О том, какой уже старый этот командир Квон (это была уже реплика Криса). О том, что ранее, в близости от Чона, они знали и понимали больше (в этом они сошлись единогласно). О том, что они все равно просто солдаты, и раз собраний не было уже почти неделю, значит, что-то точно происходит, вот бы еще понять, что. И вот сегодня, в шесть, собрание наконец-то случилось. Ничуть не удивившись присутствию Бэкхена за общим столом, Крис занял место рядом с Исином и только тогда заметил, как мало их сегодня собралось. И действительно, он совсем не подумал о том, что командир попросил пригласить только троих. Мысли о том, что случилось в Столице, общая внутренняя неразбериха и кажется, даже легкая простуда, показались ему серьезной проблемой. Рядом с ним сел Чанёль, еще более странный, будто странность размножалась в нем со скоростью опасного вируса. Крис даже чуть отодвинулся, мало ли что. Минутой спустя в зале появились командир Квон, командир Чон и командир Шим, разные, совсем не похожие друг на друга, но как-то странно, на контрасте, с одинаковыми выражениями лиц. Не по месту строгими. Что скрывать, даже Крис за неделю расслабился. А зря. По команде все встали. Затем по команде сели. Команды "Вольно!" не поступало, напряженная выправка сковала всех, даже медбрата. - Солдаты Короны! Восточные Волки! - с призывом в голосе начал командир Квон, как главнокомандующий. - Мы собрались сегодня с вами, в столь тесном кругу, потому что эту информацию не дозволено оглашать всем в гарнизоне. Я требую от вас полного подчинения и клятвы о неразглашении. Машинально ответив слова о согласии, Крис перевел взгляд на крепко сцепленные руки Чона, замком сложенные на столе. Но Квон продолжал говорить, вновь привлекая его взор. - Сегодня ночью я, командир Чон и командир Шим отправляемся за пределы Ошанида и республики Корона. И никто, кроме вас, не должен знать о нашем отсутствии. Голос у него был прокуренный, с тяжелой скрипучей хрипотцой, но громкий, из-за масштабности туловища, широкой грудной клетки и такого же живота. Большую часть его лица занимали брови, а уголки губ почти всегда были чуть опущены вниз, из-за тяжелых щек. - От смелого солдата Бэкхена, прибывшего к нам из столицы, мы узнали о месте нахождения нынешнего правительства Республики. И уже связались с президентом. Крис был единственным, кто взглянул на парня с перебинтованными руками с легким, но острым недоверием. И не только близость Чона позволила ему встать и озвучить сомнения: - Командир, я прошу слова. Мужчина кивнул. Ифань встал. - Кто гарантирует, что он не Крыса? - Мы смогли связаться с президентом. - осторожно сказал Чанёль в ответ и тогда первые оправдания его нынешней странности, безусловно нашлись. - Сейчас нам нужно только время. Мы располагаем большими возможностями и силой, мы сможем победить, но мы должны лично встретиться с президентом. И поэтому нам придется покинуть Ошанид. Но вам, Ифань, вам, и остальным, - Командир Квон обвел взглядом трех человек. - Вам придется скрывать наше отсутствие. Крысы могут быть повсюду. - А кто вам гарантирует, что их нет в этой комнате? Позволив себе вспышку раздражения, Ифань сжал руку в кулак и тогда Чон опустил его обратно за стол одним лишь взглядом (время, проведенное в одном маленьком гарнизоне, выработало бессловесные команды). - Я гарантирую твою честность, Ву Ифань. - сказал тогда Юнхо. - И Пака Чанёля. Командир Квон гарантирует Чжана Исина. Бена Бэкхена гарантирует президент. - Прошу простить мне самовольство, командир. - картограф склонил голову, сдерживая подступающие к языку вопросы о том, кто же гарантирует президента. - Вольно, Ифань. - мягко сказал Юнхо. Когда Крис вновь смотрел на него, вернее сказать, на его сцепленные руки, один вопрос из всех, что мучили его голову, он все же озвучил. - Куда же вы отправляетесь? - В Туланд. - прямо ответил Чон. Ифань подавился воздухом. *** - Это надо было додуматься! Скрыться в Туланде! Да и какого черта в Туланде?! Там же теперь тоже Республика Китан?! Что ты ухмыляешься, Исин? Нет, мне интересно, что ты ухмыляешься?! - Чанёль говорил, что ты не особенно благосклонен к этой стране, но я не думал, что настолько. Ифань, угомонись. - Что значит "угомонись"? Что я... нервничаю что ли? Они покинули зал и шли по пустому коридору, без дверей и окон. Они пока еще могли говорить. Крис так размахивал руками, что мог бы при желании зашибить даже себя. Пак Чанёль отправился с Бэкхеном в лазарет, тренироваться в искусстве перебинтовки. И где-то там, перед тем, как они ушли вперед, до Криса все-таки дошли остальные составляющие странного поведения его друга. И в чем была его вина, если он вдруг побоялся... потерять его? Может быть это его так взбесило - перспектива поделиться с кем-то еще очаровательным связистом. Хотя, какое он имел право его держать? Исин вновь взял его за локоть. Он вообще обожал трогать Ифаня, словно тот был медом, руки к нему сами липли, но его касания, они были для солдата такими ненавязчивыми, будто их и не было. Вернее сказать, Исин сам был таким. В целом, вроде он был, но вроде его и не было. Вроде его и не было, но он был. В одной старинной детской книге был такой персонаж - призрачный жеребец. Когда надо, он появлялся из тумана и звонко бил копытом, а исчезал, всегда подмигивая. Помимо призрачности, его с Лэем объединяла и медицина - жеребец легко избавлял страждущих от недугов. - Да, ты нервничаешь. И я, в общем, понимаю, почему. Я знал чуть больше тебя до сегодняшнего дня, а теперь мы знаем одинаково, но я все равно многое не могу уложить в голове. Хотя пытаюсь успокоиться доверием к Квону. Это уже не первая его война, может быть не стоит делать вид, что ты в этой войне главный, когда ты им не являешься вовсе? - Каждый главный в этой войне. - с острой сталью в голосе заметил Крис и напряг руку. Тогда Исин чуть расслабил свою, сползая кистью вниз, словно нарисовал на коже собеседника ручеек, а потом взял его пальцы в свои, сплел их, отчего Крис даже запнулся на ровном бетонном полу, на свое счастье не дойдя несколько шагов до ступенек. И остановился. - Туланд, так Туланд, Крис. Наверное, им все-таки виднее? - с тихой улыбкой сказал Исин. Уже в который раз Крис отметил, что у него был особенный, ни с чем несравнимый запах, что удивительно - то был не запах лекарств, это были какие-то пряности, кажется душица и базилик, плюс что-то еще, что-то знакомое, но едва уловимое. - Интересно мне знать, они подключат к войне этих трансвеститов, или будут использовать их в качестве оружия? Если бы Ифань видел себя со стороны, да он бы не поверил сам себе. Чем таким обладал Чжан Исин, делая его таким открытым, какой-то лечебной магией? Он ведь даже не сопротивлялся, он просто не успевал! Даже Чанёлю было такое не под силу. - Ты такой забавный, Фань. Такой настоящий, когда злишься. - мурлыкнул медбрат и потащил Криса за руку вниз по лестнице. А на первом этаже добавил: - Свидимся. И исчез. *** Крис Ву Ифань чувствовал, что болен. Стены крепости казались ему тюрьмой, никогда раньше он не ощущал себя настолько скованным, настолько плененным, настолько бесполезным, настолько, что бесполезным теперь казалось абсолютно все – от чертовых книг в библиотеке до этой чертовой войны. Зачем ему новые знания, если, вероятнее всего, он не сможет ими воспользоваться? Зачем ему то, что он уже знал, зачем он столько учился, ради того, чтобы отсиживаться в каменной башне в ожидании, пока врагу надоест его присутствие в этом мире? Ифань чувствовал себя хуже, чем глупая пешка, тем более, сейчас, когда его вынудили врать остальным. Он злился – его не спросили, готов ли он врать. Страшнее всего, как апофеоз – он не понимал, зачем эта ложь. Он подолгу оставался в своей комнате, не нуждаясь в разговорах с кем-то, отдавая себе отчет в том, что разговоры его лишь еще глубже опустят в замешательство и тоску, не привнеся с собой никакой ясности и правильных ответов. Возможно, сейчас он согласился бы разговаривать лишь с двумя людьми. С отцом – его уверенность, его авторитет, его разум – этому Крис доверял с самого детства. Но где его отец сейчас, он не знал, а впрочем, знание ничего бы не изменило. И с Сухо. Ифань вдруг начал осознавать, как много не успел сказать ему. Он уже не понимал причин, не видел связей, не подвергал эти мысли серьезному анализу, но в голове, одна за другой, всплывали темы для разговоров, невысказанные слова, невыраженные чувства. Первое, самое важное и самое тяжелое сейчас – как много Чунмён для него сделал. Как важен был, как близок. И пусть в наиболее острые моменты, когда это чувство становилось обжигающим, болезненным, где-то под ребрами отдаваясь спазмами, а в сознание посылая сигналы «Ты виноват!», Ифань понимал, что все это от скуки, от безделия, что стоит начаться новым военным событиям, заняться делом – и все пройдет, отпустит, и ведь главное – это победить… Он понимал это, только легче почему-то не становилось. Он ужасно плохо спал, чего с ним вообще не приключалось раньше. Ворочался часами, до утра, думал, пытался не думать, вставал, ходил по комнате, садился с книгой, читал одну и ту же строчку двадцать раз, не понимая смысла… Ему казалось, что спит его разум, но тело спать отказывается. А было и наоборот – он не мог пошевелиться, но отчетливо понимал, что не спит, в голове шумело… Тишина комнаты из верной подруги превращалась в мучительницу, давила, душила, не слыша ни просьб, ни угроз. День за днем он терял всякую надежду, что это когда-нибудь закончится. Скука нарастала, как снежный ком, тоска переваливала за пределы дозволенного, а потом, еще чуть позже, когда его вдруг стало посещать безразличие, он вдруг сообразил, что пора бы попросить помощи. В конце пути уже отчетливо маячило открытое окно, а четырнадцать метров высоты заботливо увещевали, что их вполне достаточно, чтобы все закончилось. *** Пак Чанёль, к слову, сейчас являл собой полную противоположность Ву Ифаня. Крепость Ошанид каким-то образом выделяла их ведущие качества и множила в несколько раз. Экстраверсия в связисте зашкаливала. Он постоянно что-то делал, что-то говорил, о чем-то смеялся, куда-то бегал, все и сразу, непринужденно и легко, с таким удовольствием, будто для этого и жил все свои двадцать с чертом лет, а теперь, вот, наконец-то был на своем месте, для того, зачем его и придумали. Он умудрялся общаться со всеми и никому особенно не надоедал, потому что солдат в крепости было много, а отказываться от такого источника энергии, никто, кроме Ифаня, не собирался. Чанёль заряжал – и это было его основной деятельностью. «Восточные волки» придумали себе под его руководством десять лозунгов, четыре кричалки, два девиза. Связист все никак не мог выбрать, что более звучно «Волки жертву не боятся!» или «Здравствуй, крыса, сдохни быстро!», и необходимость выбора (надо было решить, что писать особо крупными буквами на плакате) – это было единственной серьезной проблемой Пака Чанёля. Он не просто верил в победу. Глядя на него, остальные тоже продолжали верить. Он олицетворял собой победу, он был таким, словно уже всех на свете победил, договорился, заключил мир и собрался вечером выпить. И вполне может быть, что ему тоже было страшно, скучно и не совсем понятно, что дальше, но никто и никогда об этом не догадывался. Даже Бэкхен. Они с Чанёлем очень быстро слились в одну единую «батарейку», дополняя друг друга, как плюс и минус, только вот по ходу никак не могли разобраться, кто же из них плюс. Как только Бэкхену сняли бинты, Чанёль очень часто стал ловить себя на фразе: - Руки убери! И уже очень скоро эта фраза из шутливой и касающейся личных вещей Чанёля превратилась кокетливую, затрагивающую то, что касалось самого связиста, вместе с его ногами, ушами и прочими прелестями. Бэкхен не дал ему сообразить, подумать, посомневаться, испугаться чего-нибудь вроде своей неопытности. Бэкхен обрушился на него лавиной, громко и задорно смеющейся, погребая под собой, засыпая множеством откровенных прикосновений, поцелуев, взглядов и слов… Когда до Чанёля дошло происходящее, он даже сам себе позавидовал. Они часто ругались, громко, показательно, шумно, чем немало развлекали солдат – на их глазах разворачивались нешуточные страсти, живое кино! Но, может быть, поэтому их уже не представляли отдельно, а каждый из «зрителей» понимал, что за закрытыми стенами комнаты связиста спустя пару часов обязательно случится бурное примирение. Чтобы завтра все повторилось вновь. Бэкхен и Чанёль не были единственной образовавшейся в Ошаниде парочкой, просто они были самыми заметными, самыми яркими, достойными друг друга и подходящими друг другу, как два полюса батарейки… И пускай, что оба положительных. Ифань старался избегать воспоминаний о том, что случилось с МёнСу и КиБомом. Но именно они первыми пришли на ум, когда он своими глазами увидел то жаркое чувство, что заставляло Чанёля и Бэкхена постоянно трогать друг друга, или стоять рядом, как приклеенные, при этом еще и переглядываться. А если вдруг приходилось расходиться – они обязательно одаривали друг друга таким взглядом, будто прощаются навсегда, но клянутся вернуться. Ифань знал, как это принято называть. И все больше мрачнел. Чанёль не забывал о нем совсем, но теперь уже не доставал, как прежде. Достаточно было пару раз холодно и резко ответить ему, отказать в общении – и все. Он не стоял над душой, не теребил Ифаня вопросами, не надоедал ему шутками. Лишь этого Крису и не хватало, чтобы опомниться и приходить в себя? Крис осознавал, что в Бэкхене связист наконец-то обрел еще и верного друга, в полной мере себе подходящего, отзывчивого, открытого настолько же, как он сам. Крису очень явно представлялось, что если бы он нашел кого-то подобного себе, никакой дружбы не вышло бы вовсе. Это очень мешало ему. Он просто чувствовал себя непригодным для этого. И на самом деле, Чанёль всегда наблюдал за ним, никогда не упускал из виду и очень волновался. Он не скрывал этого и от Бэкхена, что тот, не испытывающий особой симпатии к подобным Ифаню личностям, принял, как очень важный и серьезный факт. И какое-то время даже сам пытался доставать картографа расспросами, как у него дела, вне досягаемости Чанёля. Но на третий раз почти чуть не огреб, поэтому и перестал пытаться. А еще поблизости был Чжан Исин. Мягкий, скромный, улыбчивый, временами внезапно очень серьезный. Исчезающий и появляющийся там, где ему вздумается, словно фокусник. Не навязывающийся в открытую, но какой-то совершенно неизбежный, если так было нужно ему. Не было вообще ничего удивительно в том, что к нему-то Ифань и притащил свое омраченное существо, к кому же еще было идти? - Я могу войти? - Проходи. Садись. Что-то случилось? Я внимательно тебя слушаю, Крис. Чуть наклонив голову на бок, Исин смотрел на «пациента» с таким видом, словно ждал-ждал, и вот, дождался. Приветливо, внимательно, не желая ничего пропустить, но уже давно зная все его симптомы и жалобы вместе с диагнозом. - Я очень плохо сплю последнее время. – дойдя до стула, как до конечного пункта в очень важном, но ужасно долгом походе, Ифань вздохнул и потер пальцами свой лоб. – У тебя же есть какие-нибудь лекарства… Ну, там, вроде «Лекаина», он же не особенно влияет на мыслительный процесс… - Я с радостью угощу тебя «Лекаином», только мне кажется, что проблему он не решит. – Исин покачал головой. Затем медленно покинул пределы своего стола и оказался рядом с Ифанем, на соседнем стуле. Его ладонь коснулась руки «пациента». Крис моргнул, встречая его взгляд. - Что тебя тревожит? – прямо спросил парень в белом халате. В ответ Ифань снова вздохнул, опуская глаза, бездумно разглядывая тонкую полоску воротника-стойки, параллельные друг другу два ряда мелких белых пуговиц, значок Республики на нагрудном кармане, отчетливо проступающий сквозь тонкую ткань сосок… - Кхм. - Что тебя тревожит сильнее всего? Исин по-прежнему держал его руку, только теперь она оказалась между двух ладоней, в теплом и мягком укрытии. В этом касании было столько чего-то женского, что это буквально сшибло Ифаня. Перед глазами поплыло. Где-то очень близко почудилась мать, ее тихий голос. Она пела ему незамысловатые песенки перед сном, тогда Ифань был совсем маленьким. До того возраста, насколько дозволено матерям нянчиться с сыновьями, он успел запомнить ее в таких деталях и сохранить это в дальних ящиках памяти, не пользуясь ими без надобности. Только теперь его рука была больше, чем ладони, держащие ее. И никакой женщиной медбрат не был и ведь даже не пытался показаться. Закрыв глаза, Ифань больше всего на свете боялся снова выглядеть слабым. Расплакаться второй раз при лекаре – это было выше него, это почти разом сметало всю его депрессию и отчаяние. Какая разница, зачем все это с ним происходит, когда с ним происходит то, что происходить не должно! Он должен был что-то ответить. Выбрать, что беспокоит его сильнее. Он ведь пришел за помощью, решил, что она ему нужна и не мог просто так оставить себя в том болоте, в котором оказался. Но он сидел, молча, стиснув зубы, закрыв глаза. И в его голове очень скоро не было ни единой мысли, кроме той, что он почему-то очень зол. На все и сразу. Целиком на всех. Без разбора, где друг, где враг, где небо, где земля. Все вызывало у него злость. И это было восхитительное чувство. Правда вот насладиться им в полной мере, осознать и принять, Исин не позволил. Прижавшись губами к щеке Ифаня, вдруг, без предупреждений, бесстрашно и нагло, он зашептал: - Тише… Тише… Фань… И вот тогда Криса по-настоящему унесло. *** Вообще стоит заметить, если говорить о схожестях и подходящих друг другу людях, что у Чунмена и Исина было множество общих черт. Они оба рисовали на досуге. Оба ценили красивое, тонкое и возвышенное, оба умели улыбаться так, что сердце щемило даже у каменных, вроде Криса. Оба поражали его своим сочетанием спокойствия и чувственности, способностью быть поблизости, не трогать, но будто бы обнимать, и не удушая, а согревая и радуя. К своему стыду, Ифань не замечал этого всего раньше, точнее – не придавал этому значения, но сейчас, когда он невольно сравнивал их (и в первую очередь он сравнивал свои ощущения), он удивлялся. Что они забыли рядом с ним? Почему он, так не желая связывать себя подобными отношениями, вот уже второй раз притягивает к себе подобное существо, которое временами хочется разорвать зубами на части, но совесть не позволяет, настолько оно безобидное. Даже не треснешь. И не выгонишь. Не совсем же каменный. Они были очень похожи, как могут быть похожи воды в двух разных реках, но главное отличие Ифань уловил почти сразу. Исин никогда не ждал от него чего-то невероятного. Возможно, все заключалось в месте пребывания, заданных условиях и специфике существования. Если бы они встретились там, в столице, сблизились и нуждались бы в обществе друг друга, стал бы Лэй так же трепетно говорить о завтрашнем дне, как это часто делал Сухо? Смотрел бы он на него с такой же гордостью, что в этот день они войдут вместе? - Твой медальон… Он ведь фамильный, да? После довольно быстрого, жесткого, бессмысленного секса, случившегося как-то раз в кабинете Исина, когда Крис пришел к нему за очередной упаковкой снотворного, вообще не стоило отнекиваться от того, что в этой связи они нуждались оба. Медленно, но верно Ифань пришел к мысли, что это нормально. И теперь стоило сделать эту связь приятнее и проще, но отнекиваться уже поздно. - Да. Достался от матери. А отец велел не снимать даже гробу. Поглаживая Исина в ответ на касания к груди по плечу, Ифань усмехнулся, глядя на то, как внимательно парень разглядывает медальон, крутит в пальцах, пытается разобрать символы. - Интересно. Резко отпустив украшение, чуть надавив на грудь ладонью, Исин поднялся и посмотрел Крису в лицо. - Может так получиться, что мы какие-нибудь дальние родственники. – сказал он, улыбаясь. И добавил, отвечая на вопросительно приподнятую бровь: - У меня такой же есть. Но я его не ношу, он мне мешает. Кстати, о бровях. Ифань однажды услышал о них очень много всего нового и интересного, он вообще не знал, что о его лице можно столько сказать. Он считал себя хорошо сложенным, довольно привлекательным, но все эти остальные прилагательные, все эти описания, эти прямые, но тонкие комплименты чертам его лица – да он и представить не мог, что такое можно придумать! Например «живые брови». Это ж надо додуматься, такое произнести! - Что ты смеешься, Ифань? Кончик карандаша замер в руке Исина, оставив на листе жирную точку. - Прекрати смеяться. Ты чего?! - Живые брови? Ты себя слышал?! Ой, я не могу, Лэй! - Я тебя сейчас очень удивлю, но брови у тебя очень живые. Ты ими разговариваешь больше, чем взглядом и даже ртом. А вот рот у тебя, Ифань, это… Просто сдохнуть можно. - Перестань! Хах! – махнув на него рукой, Крис все же попытался успокоиться под серьезным, слегка обвинительным взглядом собеседника. Правда ему было настолько хорошо в тот момент, что попытка провалилась. – А про нос что-нибудь можешь заявить? Дай угадаю, он… - Нос, как нос. Ничего примечательного. – отложив папку с незавершенным портретом в сторону, Исин вытянул ноги вперед, почти касаясь ступнями длинных ног Ифаня. Они оба замолчали, разглядывая то, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь полоску между шторами, делят паркет на два разных островка светлым, узким ручейком. *** - Что-нибудь слышно от командования? Казалось, что они провели в крепости уже несколько лет. Но не прошло и месяца. Ифань вел календарь, а с некоторых пор и военный дневник. Он занялся записями по совету Исина, чем развеял оставшуюся скуку, пока упорядочивал все, что уже приключилось, восстанавливая в памяти. - Вообще тишина. Как провалились. - Может быть стоит уже придумывать план «Б»? Я так больше не могу. Сколько можно сидеть на одном месте? - Подожди, Ифань. Давай подождем еще немного. Вот у медбрата, кстати, глаза были живее всего остального. Глаза и губы. Одно оружие сильнее другого, в сочетании дающее невероятно пробивную силу. Так умоляюще, успокаивающе, обнадеживающе, ласково, мягко, но требовательно, наверное, все-таки где-то учили смотреть и улыбаться. Годами. Принимая в конце обучения строгий экзамен и выдавая важный сертификат. - Да сколько можно? Однажды у нас просто кончится еда. И мы начнем питаться друг другом. Читал о таком в исторических сводках? Что ты смотришь на меня так испуганно? Да. Я начну с тебя. Прямо сейчас. Когда Крис пришел в норму и принял для себя нормальность и даже некоторую необходимость интимной связи с Исином, он уже перестал подвергать анализу тот факт, что его постоянно тянет к этому парню. Физически. В конце концов, против природы полезно не идти. - Ну и пожалуйста. Ну и ешь. Со слегка равнодушным, даже отсутствующим видом, Исин поднес запястье к губам Криса. Тот сразу же ухватил его. Но не зубами, а рукой. Чуть качнувшись, по инерции, медбрат подался к нему всем телом. Когда они посмотрели друг на друга, то улыбались, не сговариваясь. Исин правда не ждал от картографа чего-то сверх обычного человеческого секса. Но в такие моменты почему-то не мог сомневаться – однажды война обязательно закончится. И все будет хорошо. *** Заметив и почувствовав изменения в жизни Криса, в ней опять появился Чанёль. Как обычно – легко. И потому что далеко не уходил. Уже постфактум, Ифань понимал, что ему очень не хватало общества этого человека. Его непосредственности и очарования. Их разговоров. А еще они нашли в подвале старый баскетбольный мяч, придумали, как соорудить кольцо, и теперь поводов для общения стало на один больше. - Вы ведете себя, как дети. – наконец-то озвучил Ифань. Наткнулся на колкий взгляд и фирменную усмешку человека, которому, в принципе, все ни по чем. - В чем это выражается? - Все эти… Выяснения отношений. – он с трудом подобрал нужное слово. – Вся эта ваша ругань. Не понимаю, зачем это. И ты достаешь его не меньше, чем он тебя. Сходу достаешь. Как только видишь. А ведь всегда знаешь, чем это закончится. Это глупо. - Знаю. – отобрав мяч, Чанёль снова усмехнулся. Прыгнул к кольцу и ненавязчивым взмахом руки отправил его в сетку. Они плели ее из веревки в четыре руки с Бэкхеном напару пять дней подряд. Ифань в одиночку сплел бы за день, но кто ж ему дал. - Просто… без этого в любви никуда. Мне так кажется. - Почему это? Перехватив мяч себе, Крис несколько раз стукнул им об землю, поймал то левой, то правой рукой, а потом и вовсе удержал в ладонях, выжидая ответ. Чанёль откинул челку с лица и вдруг взмахнул рукой куда-то за спину Ифаня, ярко улыбаясь. Тому не стоило оборачиваться, чтобы понять, что к ним направляется Бэкхен. - Ну потому что это любовь. Через пару минут Чанёлю будет вовсе не до разговоров, поэтому Крис не унимался. - А что это? - А? - Что такое любовь, поясни? - Ну, это когда ты с человека постоянно выпадаешь в осадок. - Ты с него выпадаешь? – хмыкнув в сторону, Крис снова ударил мячом о землю. - Да каждый день! Бэкки?! – и рванул навстречу парню. - Айда в крепость, ребята, там шифровка пришла! – радостно оповестил подошедший. Перед тем, как покинуть площадку, Ифань еще раз закинул мяч в сторону кольца. И промахнулся.