Видел ты, знаешь сам, в своих помыслах чист я ушел защищать фатерлянд

Итак, начисто вымытому, гладко выбритому, сытому и румяному Фрицу предстояло последнее за ближайшее время, но самое тяжёлое испытание: расстрел. Фриц одёрнул китель, взял натёрную до блеска винтовку и вышел из служебного помещения. Над территорией Гросфлахе тоскливо серело утреннее небо, на востоке испещренное нежно-розовыми перистыми облаками. С запада день уже успел плеснуть на небесный купол свою лазурную краску. Фриц с наслаждением вдохнул прохладный горьковаый воздух. Он ещё не мог до конца поверить в происходящее: слишком уж молниеносно они взяли штурмом пограничную деревню, слишком внезапно он потерял лучшего друга, слишком легко выжил сам Фриц, слишком бесцеремонно на него повесили такое… кхм, щекотливое дельце, и слишком уж быстро он на него согласился. Всё вышеперечисленное напоминало абсурдный мрачный сон с элементами какого-то дурацкого квеста. Впрочем, Фрицу было уже всё равно – он страшно устал, даже не физически, а скорее морально. Ему хотелось лишь одного – чтобы всё закончилось, и война вообще, и этот треклятый расстрел в частности. Ему хотелось просто быть дома. Тем временем, Фриц пересёк пыльный лагерный двор, обошёл тюремные помещения, цех и с каким-то безумно неприятным ощущением подошёл к выгоревшей бетонной леснице, ведущей в подвал. Длинные коридоры поражали своей мрачностью. Под тяжёлыми ботинками Фрица похрустывали осколки стекла и штукатурки, которая, отсырев, осыпалась со стен. Кое-где валялись окурки и железные гнутые крышки от пивных бутылок. В воздухе витал заунывный запах плесени, пороха и холода. Наконец коридор привёл в тёмную комнату с узким зарешеченным окошечком под потолком. Здесь было немного почище, чем в коридоре, стоял стул с мягким сидением и письменный стол с оружейной смазкой, часами и нехитрой провизией: пивом, сгущёнкой и мясными консервами. Тут же лежали щипцы, зажигалки и разнообразные колюще-режущие предметы, о назначении которых Фрицу не хотелось даже думать. К стене был прикован какой-то тощий грязный мальчишка. Фриц легко узнал его – этого пацана увозили отдельно от всех, под наиболее жёстким конвоем. «Так вот он какой, Мальчиш-Кибальчиш», - внимательно, со смесью любопытства и омерзения разглядывал его Фриц. Тот же гордо молчал и поглядывал на своего будущего палача со жгучим презрением. Всё тело Мальчиша-Кибальчиша было в ссадинах, кровоподтёках и синяках. Его хмурое лицо было безобразно худым и бледным, лоб прикрывала светло-русая слипшаяся чёлка. Фриц зачем-то приветственно помахал рукой, но по выражению лица Мальчиша-Кибальчиша понял, что это было слишком иезуитски, хотя такого эффекта не планировалось. На часах было полвосьмого. Это означало, что Фрицу придётся сидеть эти чёртовы полчаса и ждать приказа. Омрачённый сей перспективой, Фриц открыл пиво. - Это ты меня будешь расстреливать, а, скотинка буржуйская? – внезапно, с максимально невинной ухмылочкой, тихо осведомился Мальчиш-Кибальчиш на вполне неплохом буржуинском. - Да, я, - лаконично бросил Фриц, сделав вид, что не замечает хамства. - Что, отчаялись военную тайну узнать? – с выражением морального удовлетворения продолжил Мальчиш-Кибальчиш. - Мне всё равно, я простой рабочий, ефрейтор, - апатично отбрил Фриц, делая глоток холодного пива. - И правильно! Когда бы вы ни напали, у вас нет шансов победить. У нас есть неисчислимая помощь, и сколько бы вы в тюрьмы ни кидали, всех не перекидаете, а тайну… Вы б её узнали, да не поняли, - из последних сил захихикал пацан. - Я и не хочу её понимать, у меня другие обязанности, - буркнул Фриц, пожав плечами. - Слушай, ну вот чего ты строишь из себя этакую хладнокровную машину для убийств? Прекрасно видно, что это лишь твоя маска, приросшая, но маска, - изучающе посмотрев, хмыкнул Мальчиш-Кибальчиш. - Самый умный, да? – с досадой плюнул Фриц, отмечая, что, хотя ему и впрямь всё равно на Военную Тайну, в целом, как ни прискорбно, Кибальчиш прав. - Был бы умным – не попался бы к вам, - самокритично заметил «самый умный», и, как ни в чём не бывало, продолжил: - Твоя проблема в том, что ты задавливаешь своё «Я», считая, что маска машины для убийств в разы лучше и полезней обществу, чем ты сам. - Моя проблема в том, что ты не хочешь заткнуться. Психолог, тоже мне… - огрызнулся Фриц; в его измочаленном, каком-то «перегретом» сознании мысли то сплетались в запутанный клубок, то, напротив, рассыпались, как шарики ртути. Он был в корне не согласен с Мальчишом-Кибальчишом… Стоп: он сам, или его маска? Где-то на задворках сознания Фриц понимал, что боится и не хочет признаваться себе в том, что у него навязанное восприятие себя. Что он не хочет становиться ничьим убийцей. Что он ужасно устал. Что и ему нужен отдых. Что и у него есть слабости. Что он во многом запутался и многого не понимает. В его голове вспыхнул странный импульс: бросить всё к едрене фене, сказаться больным и, забыв о мальчишах, мирно работать в кузнице, читая Гёте по вечерам. - Ты не сможешь выстрелить. Не потому, что тебе это слабо, а потому, что… Ты не такой, ты не убийца по своей природе. Ты не сможешь выстрелить. Нееет. Никакой усталости. Никаких слабостей и отдыха. «Große, schÖne und starke» - этот девиз, казалось, был буквально вырезан рубцом поперёк полушарий мозга Фрица, всегда стимулирующего себя тем, что обществу нужны не просто люди, а сверхлюди. «Ты совсем сбрендил? – одёрнул себя Фриц. – Что скажут все? Если ты сейчас отступишь, это ведь будет позор не только для тебя, но и для всей твоей семьи. В лучшем случае тебя сочутут просто ненормальным, дефектным, а в худшем – предателем, пожалевшим врагов родины, убийц! Что важнее – мыслишки какого-то Фрица Кёхлера, или тяжёлый, но славный долг перед Буржуинством?!» - Смогу, - нарушил звенящую тишину голос Фрица. …Винтовка выплюнула пулю со звуком лопнувшей струны… На часах было ровно восемь утра.