Апассионата для Кучики Бьякуи

Прощаюсь у края дороги. Угадывая родное, спешил я на плач далекий - а плакали надо мною. Прощаюсь у края дороги. Иною, нездешней дорогой уйду с перепутья будить невеселую память о черной минуте. Не стану я влажною дрожью звезды на восходе. Вернулся я в белую рощу беззвучных мелодий. (Ф. Гарсиа Лорка) 1. Пищащий будильник сводил с ума своим повседневным звуком,- тем самым, который будил его три дня назад, и позавчера, и вчера, но который не должен был прозвучать сегодня, потому что ничего уже не будет, как прежде. Бьякуя не открывал глаз. Солнечный луч гулял по его сомкнутым векам, путался в ресницах, ласкал щеку. С улицы, опять же возмутительно «по-всегдашнему», доносился аромат кофе и выпечки, и от этой обыденности мучительно перехватывало горло и становилось трудно дышать. Жизнь текла дальше, не останавливаясь ни на миг, и ей не было дела до тех, кто сошел с дистанции и разбился о ее берега... Кто-то ходил по кухне, тихонько шумела кофе-машина, звенели фарфоровые чашки. « Неужели Кира провел здесь всю ночь?»,- мелькнула мысль. Мелькнула – и тут же погасла, потому что по комнате прошлепали босые ноги, ноздри против воли защекотал крепкий кофейный аромат, звякнула о край чашки маленькая серебряная ложечка. « Не надо. Оставь меня, Кира. Уйди…» - билось в мозгу, и от мысли, что нужно открыть глаза и начать двигаться, говорить, ходить, становилось больно где-то в середине грудной клетки. Предстоит забрать из больницы тело. Оно еще вчера было живым Ренджи, а теперь – просто груда плоти и костей, которым нужно отдать последний долг. Организовать церемонию. Похоронить двоих в могиле, рассчитанной на одного, а потом еще долго и мужественно ломать комедию, изображая живого, притворяясь, что смирился и пережил. Ну что ж, мужества Бьякуе всегда было не занимать... Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Кофе растекся коричневой лужицей, быстро впитываясь в одеяло. Сердце лупило в грудную клетку тяжелыми толчками. Все краски сбежали с лица Кучики, когда он, как сумасшедший, огромными, потемневшими глазами впился в лицо человека, присевшего на край кровати, и через секунду забился в теплом кольце его рук,- сильных, нежных и уверенных рук Абарая Ренджи. -Тише, тише... Посмотри на меня, родной. Голос - тихий, мягкий полушепот, похожий на мурлыканье огромного кота. Этот голос ласкал и успокаивал, уводил от страшной реальности. Поддавшись ему, так легко было представить, что ничего не было,- ни той аварии, ни страшной белизны больничного коридора, ни угасшего взгляда любимых глаз. - Бья-ку-я. Ну же, очнись, тебе, наверное, кошмар приснился. Нельзя столько работать,- ты от своих финансов скоро спятишь совсем! - Ренджи... Ренджи, ты... -Ну да, я. А кого ты хотел увидеть – королеву Елизавету? Глаза Ренджи смеялись, ладони гладили плечи Бьякуи и его ходящую ходуном от сбившегося дыхания грудь. Волосы его были распущены, и в них дробились и горели солнечные лучи. Кучики протянул руку и потрогал мягкую тяжелую прядь. Теплая. Пальцами – по плечам, по сгибам локтей, тонкие запястья - к губам, исступленно, горячо, отчаянно... Абарай не исчез, не развеялся дымкой,- живой, улыбающийся. Желанный до того, что дыхание перехватывает. - Ну что ты, а? Сон прошел... Itai no itai no tondeiku… Присказка из детства, шепот где-то у виска. Сон? Все ТО было только сном?! Объятия размыкаются. - Подожди, я сейчас еще кофе сделаю... - Не надо кофе, Рен. Посиди немного со мной. Расписная бровь в удивлении ползет вверх: - Посижу. Только... у тебя же презентация сегодня, ты можешь опоздать. Меня потом не вини! Дежавю накрыло с головой и понесло, как волна. Рука непроизвольно метнулась к часам... 29 августа. 7 часов 15 минут. Бьякуя потер виски, оглядел комнату, знакомую до мелочей, растерянно и удивленно, будто проснувшись здесь в первый раз. При взгляде на сидящего рядом Абарая душа пела от счастья,- живой! И одновременно с этим росло и ширилось ощущение чего-то отчаянно ненастоящего, и оттого было немного страшно. Ладонь Ренджи накрыла его холодную руку. - Что бы там ни случилось, в твоем сне,- наступил день, и все можно начать сначала. «Сначала»,- думал Бьякуя, стоя под душем. «Да, именно! Только надеюсь, что не слишком поздно». Когда Кучики вышел из ванной, Ренджи, облачившись в свой любимый черный шелковый халат с золотым драконом во всю спину, делал бутерброды с листьями салата и сыром и одновременно трепался с кем-то по телефону, прижимая ухом трубку к плечу. - ...Да, Кира, пока. Увидимся вечером! Абарай закончил разговор и повернулся к Бьякуе с легким недоумением на лице. - Вот и Кира сегодня какой-то странный... Услышал мой голос и то ли засмеялся, то ли зарыдал в трубку. Если бы я не знал точно, что ты с вечера до утра спал рядом со мной, я бы подумал, что вы провели эту ночь вместе. И что страшные сны – это заразно. Рыжий усмехнулся и вгрызся в бутерброд крепкими белыми зубами. Бьякуе же кусок в горло не шел, и он, извинившись, почти бегом вернулся в спальню. Ему нужно было срочно проверить... Трубку подняли сразу. - Алло, Бьякуя? - Кира? Что происходит? Что с нами всеми вчера случилось? - Я не знаю... Но день начался снова. Тот же самый день! – в голосе парня звенела недоуменная растерянность, и Кучики понял, что никакого сна не было. Все произошедшее было реальностью, вот только реальность эта почему-то сместилась и преломилась под немыслимым углом. Все получилось как в каком-то дурном фантастическом фильме, которые он всегда терпеть не мог, только вот актерами в нем были они сами... Голос Киры, срывающийся, почти умоляющий, прервал ход его мысли: - Бьякуя... Прошу, не отпускай его. Не позволяй ему умирать! - Не позволю,- шепнул Кучики, уже нажав «отбой». 2. Улица встретила солнцем и свежестью раннего утра. Ничто не намекало на сырость и серость вчерашнего дня, хотя вчерашним он был только для Бьякуи. Абарай, все еще в своем «сегодня», шел рядом с ним, как ни в чем не бывало, по обыкновению, слегка касаясь его руки, улыбался, кивая знакомым (и когда только успел обзавестись таким их количеством!). Конечно, Кучики вполне отдавал себе отчет в том, что такая во всех отношениях нестандартная пара, как они с Ренджи, не могла не привлекать внимания и не вызывать любопытства, однако всегда отгораживался от окружающих непроницаемой маской сдержанности и отчуждения. А вот Ренджи, едва появившись здесь, перезнакомился с кучей народу, и вскоре вполне непринужденно болтал с владельцем кондитерской, шутливо заигрывал с пухленькой кудрявой продавщицей книжной лавочки, смотревшей на него с немым обожанием, частенько гонял мяч с мальчишками на спортивной площадке и помнил их всех по именам. ...Девочку с упаковкой сока в руке Кучики заметил слишком поздно. Как в замедленной съемке, она споткнулась, когда ее подтолкнул бегущий на остановку парень в школьной форме. Не думая, совершенно автоматически, Бьякуя вклинился между нею и Ренджи, как будто пятнадцатилетняя тоненькая девочка вдруг обернулась смертоносным лезвием меча. Его хватка была, наверное, жесткой, а глаза - холоднее стали, потому что эта маленькая дурочка отшатнулась в испуге, когда он ее подхватил, не давая упасть. -Прошу прощения, сэр... Меня толкнули. На белой рубашке Бьякуи расползалось алое пятно, а внутренне он чувствовал великое облегчение оттого, что под удар попал он сам, а не Ренджи. Он отказался идти переодеваться домой, только запахнул плотнее элегантный пиджак от «Версаче», сославшись на то, что в кабинете в шкафу висит запасная рубашка. - Нет, ты сегодня мне положительно не нравишься. Нервничаешь перед презентацией? Неужели так сильно? Кучики улыбнулся успокаивающей, хотя и немного натянутой улыбкой: - Все в порядке, Рен. Не бери в голову, просто немного не выспался. Отговорка могла пройти с кем угодно, только не с Ренджи, который чувствовал его настроения, словно музыкальные полутона. - Думаю, мне стоит тебя проводить, у меня есть минут сорок в запасе. Сценарий менялся на глазах, и сегодня Бьякуя не мог отказать себе в еще нескольких минутах рядом с Абараем. Этот день смутной угрозой нависал над ними, и Кучики точно знал, что успокоится только тогда, когда он кончится и Ренджи уснет рядом, положив голову на его плечо. Они расстались у дверей здания, где располагалась контора Бьякуи, договорившись встретиться вечером, за полчаса до отчетного концерта, и жадная пасть входа захлопнулась за Кучики, отрезая его от Ренджи. Осталось лишь слишком быстро исчезающее ощущение тепла его ладони на запястье. Запасная рубашка действительно нашлась в шкафу, и элегантная пожилая миссис МакКой помогла шефу снова завязать галстук изящным узлом, после чего торжественно сопроводила (иначе не описать ее исполненного достоинства вида) его к дверям конференц-зала, где и заняла свое место в приемной за конторкой, подобно легендарному Церберу. «А персональный «день сурка» имеет-таки свои преимущества»,- подумал Кучики, оглядев своих предполагаемых партнеров. Лица были те же,- и толстая хмурая дама, похожая на бульдога, и старички - божьи одуванчики, и почтенного вида джентльмен в очень дорогом костюме. Всех их Бьякуя знал, кого-то лично, кого-то опосредованно, но сейчас они были для него просто безликой «аудиторией», внимание, одобрение и последующее согласие которой необходимо было завоевать в интересах дела. Он шел на приступ, весь отдаваясь текущему моменту, как делали это многочисленные предки Кучики до него, с мечами в руках и знаменами за спиной штурмующие высокие стены легких, белых замков, и каждое из лиц напротив казалось ему камнем в его собственной неприступной стене. Дежавю нахлынуло с новой силой, и сейчас он радовался ему, как неожиданному союзнику. Он был спокоен и уверен, потому что совершенно четко знал, что именно нужно сказать, как именно посмотреть, на какую часть презентации обратить особенное внимание, чтобы добиться желаемой реакции «противника», чтобы заставить его сдаться. Он был абсолютно спокоен,- ровно до того момента, когда за стеклянной дверью мелькнул рыжий солнечный сполох... Бьякуя всего на секунду отвлекся, всего на миг отвел глаза, скользнув взглядом по лицу Абарая за дверью. Тот не пытался войти,- он просто ободряюще улыбнулся и, показав большой палец, растворился в мягком полумраке приемной. Усилием воли успокоив заколотившееся сердце, Бьякуя завершил презентацию. Никто не заметил легкой заминки, однако спокойствие ушло, и вместо четких графиков по экрану мультимедийки вились, сплетаясь, татуировки на гибкой загорелой спине. Обсуждение предполагаемого проекта прошло как будто в тумане. Бьякуя сам удивлялся, как ему удавалось отвечать на вопросы, пояснять непонятные детали и вежливо, обаятельно улыбаться, сохраняя безмятежный и уверенный вид. Решение было принято единогласно в пользу сотрудничества, но эта победа впервые оставила его равнодушным. Все мысли Кучики были о Ренджи, затерянном в дебрях огромного города, а перед глазами неотступно стояла улица, залитая дождем и плавающая в крови рыжая прядь. «Это» могло произойти сегодня снова, произойти в любую минуту! Едва покончив с заполнением документов и обменявшись финальными рукопожатиями, Бьякуя вылетел в коридор, изумив свою безупречную секретаршу растрепанными волосами и яркими пятнами на щеках, и, на ходу набирая заветный номер, вскочил в лифт в последний момент. Мелодия гудка несколько секунд терзала его нервы, прежде чем голос Ренджи удивленно ответил: -Хелло! - Рен? Ты где? Ты в порядке? - Да в порядке я, что мне сделается! – на другом конце линии раздался мягкий смех,- ласковый, совсем не обидный. – У меня только что репетиция закончилась, я в уличном кафе с ребятами, тут неподалеку. - Назови адрес и будь там, я сейчас за тобой заеду. -Но... - Не возражай, Ренджи. Я прошу, не сегодня. Видимо, что-то такое было в его обычно холодном голосе, что Абарай назвал адрес, не размениваясь на дальнейшие бессмысленные возражения. -Жди,- бросил Кучики и отключился. Темно-серая Bentley Mulsanne приняла его в мягкие объятия салона, приветливо заурчала мотором. Едва выведя машину из подземного гаража на свет и вырулив с территории, Бьякуя рванул по улице со всей допустимой скоростью. ...Он был там,- как всегда, в центре смеющейся, галдящей, жующей кучки сверстников, рассказывал что-то, жестикулируя, то и дело, откидывая со лба мешающую прядку. Обернулся на знакомый звук мотора, и словно солнце на лицо набежало,- не улыбнулся, просто изменился весь, потеплел изнутри, как подсвеченный. Махнул ребятам, - пока мол, увидимся,- скользнул на сиденье, и тут, за тонированными стеклами, сразу приник - щекой, ладонями, горячим джинсовым бедром, откровенно наслаждаясь близостью, дыша ею. Бьякуя не выдержал, обнял в ответ, почти уже отпуская себя,- но только почти, потому что тут же отстранился, сжал губы, и лишь сияющие, повлажневшие глаза напоминали о его секундном порыве. - Куда мы, Бьякуя? - А это важно?- Кучики внимательно посмотрел в лицо Ренджи, слегка прищурившись, словно от солнца. Ренджи улыбался немного растерянно и счастливо. - Если с тобой – то нет. Только вот концерт... - Успеем. Кэтерхем всего в 30 километрах от Лондона, я хочу... просто куда-нибудь отсюда уехать. Ренджи кивнул, улыбка еще теплилась на его губах, но глаза уже были серьезны, во взгляде, устремленном на Бьякую, отчетливо сквозила тревога. « Что же случилось с тобой и когда, что ты вдруг так изменился?» - думал Абарай, глядя на руки Кучики, уверенно и легко лежащие на руле. А теплое солнце последних дней лета швыряло пригоршни света прямо под колеса, и старый сумрачный город, постепенно остающийся позади, казалось, насмешливо и ласково смотрел им вслед. «Кэтерхэм»,- вертелось в голове у Ренджи. «Кэтерхэм». Он знал, что у Бьякуи есть загородный дом, но по каким-то причинам Кучики предпочитал снимать квартиру в Лондоне, так что небольшой особнячок в тихой местности стоял пустой. Ренджи иногда с удивлением об этом задумывался, но Бьякуя не спешил ни о чем рассказывать, а у Абарая хватало такта не спрашивать. У его любовника было немало запретных тем и запертых чердаков, и Ренджи начинал к этому привыкать. ...А дом оказался что надо,- уютный, со стенами, заплетенными плющом, с запущенным яблоневым садом. Клумбы перед фасадом густо заросли сорной травой, и сквозь нее бледно просвечивали какие-то маленькие, похожие на белые звездочки, дикие цветы. Бьякуя вел себя необычно,- как будто он не был до конца уверен в том, что им следовало сюда приезжать. Машину они оставили у ворот, хотя в пристройке имелся вполне удобный гараж, и ключ от дверей нашелся не сразу, и дверь отворилась с жалобным скрипом,- сразу было понятно, что ею не пользовались несколько лет. Гостиная встретила Ренджи тишиной и пылью. В рассеянном свете, лившемся сквозь давно не мытые окна, пыль казалась золотистой пыльцой и вызывала ассоциации с ночными мотыльками, бесшумно раздвигающими воздух своими большими и мягкими крылышками. Бьякуя вошел следом, в руках его была веточка мелких желтых хризантем. Он, как будто не замечая Ренджи, замершего у входа, прошел прямо к камину. Абарай рассеянно проследил направление его движения и уперся взглядом в фоторамку на каминной полке. С немного выцветшей уже фотографии на него смотрело миловидное личико совсем юной женщины. Японочка в традиционных свадебных шелках, со шпильками в высокой прическе, улыбалась нежно и немного печально и напоминала хрупкий тропический цветок, такой неожиданно неуместный в тишине заброшенной английской гостиной. - Здравствуй, Хисана,- тихо сказал Бьякуя и, склонив голову, положил цветы рядом с портретом. В тонких чертах его что-то дрогнуло, - будто треснула гладкая фарфоровая маска, и на миг показалось настоящее, живое лицо. Однако едва только Ренджи успел отдать себе отчет в происходящем, маска вернулась на место, и перед ним снова был привычный для всех, сдержанный и холодноватый Кучики. Абарай смотрел на него, не отрываясь, и, видимо, невысказанный вопрос так и плескался в его глазах, потому что Бьякуя сказал неожиданно просто, будто бы представляя живого человека: - Это Хисана. Моя жена. И продолжил, не дожидаясь следующего вопроса: - Нам было тогда по двадцать. Мы были женаты пять лет,- а потом она умерла. Вот так все просто... Ренджи присел на пыльное кресло. Он не говорил ни слова, а перед глазами его стоял тот Бьякуя, которого больше нет, тот, которого он не знал и никогда не узнает,- юный, влюбленный, беспечный... С этой девочкой, чье хрупкое тело давно стало прахом, он, возможно, ходил в одну школу, подвозил ее на велосипеде до дома, гулял с ней под дождем и смотрел праздничные фейерверки. Позже представил ее как свою невесту,- конечно же, очень церемонно и благовоспитанно. А потом она стала его женой и вошла хозяйкой в этот уютный красивый дом. Она жила здесь,- готовила еду, принимала гостей, смеялась и грустила. Сюда Бьякуя спешил каждый вечер – к ней. К ее тонким рукам и ясным глазам, к ее мягкому голосу и податливому, нежному телу. Она обнимала его, радовалась и печалилась вместе с ним, и казалось, что так будет вечно. А потом она умерла. А он остался. - Хисана никогда не любила Англию, постоянно скучала по дому. И я все время обещал ей, что мы вернемся в Японию, как только я завершу здесь все дела. Дела все никак не кончались, и отъезд откладывался и откладывался... А когда она вдруг заболела, уже было бессмысленно куда-то ехать. Голос Кучики звучал очень буднично и немного устало. А еще Ренджи ясно слышал в нем облегчение, как будто то, о чем он молчал, причиняло ему терпимую, но постоянную боль, словно застарелая заноза, - и сейчас выходило с этими простыми словами, оставляя саднящую, но чистую рану, которая теперь обязательно заживет,- вопрос времени... И так правильно было в этот момент шагнуть к нему, - такому сейчас открытому, уязвимому – и обнять, обхватить, погладить эту упрямую черноволосую голову, легкими поцелуями обозначить нежные веки. Прижать к себе – возможно, впервые без мучительной, сжигающей страсти, которая сшивала их между собой красной нитью, оставляя в сердцах рубцы неумело обработанных швов. Почувствовать, как расслабляются плечи, как успокаивается дыхание, увидеть, как из ясных светлых глаз постепенно уходит боль. И вдруг услышать – неожиданное, невозможное, волшебное до того, что и не верится даже: - Я тебя люблю. И время для Ренджи остановилось. Замерли танцующие в солнечном луче золотые пылинки. Казалось, что минуты, словно крупный песок, с тихим шелестом осыпаются в вечность, затягивая за собой этот дом, эту душную усыпальницу давно умершего счастья. Захотелось, как в кино, вырваться отсюда в последнем усилии, в последний момент, прижимая к себе спасенного возлюбленного, а потом жадно и легко целовать его на краю провала, торжествующе глядя на мир сквозь бегущие титры и надпись: “The End”. Бьякуя смотрел ему в глаза бесконечным взглядом,- серым, грозовым, Бьякуя смыкал горячие руки за его спиной, Бьякуя прижимал его к себе – близко, слишком близко... Красная нить натянулась, завибрировала, застонала,- и руки легли на плечи, губы потянулись к губам,- и накрыли горячо и нежно, и в поцелуе утонуло ответное «Люблю», скорее осязаемое, чем услышанное. Ренджи никогда не думал раньше, что одежда может так мешать, как сейчас, когда расстегивал, развязывал, сминал тонкую преграду между ними. Когда потянул с плеч Бьякуи рубашку, и задохнулся, уткнувшись губами в ямку между ключиц. Почувствовал на макушке его сбившееся дыхание, услышал слабый стон, едва коснувшись ладонью нежной кожи на животе, там, где тонкая дорожка черных волос убегала под пояс брюк. Ренджи никогда не замечал, что на одежде столько нелепых замков и пуговиц, которые хочется просто оборвать ко всем чертям – и сойти с ума от восхищения, когда бесполезные тряпки упадут на пол, оставляя на виду узкие бедра, длинные стройные ноги и вставший член, ровный и гладкий, с четко проступившими венами. Красная нить натянулась снова. Ренджи стек к ногам Кучики одним тягучим плавным движением, обнял за бедра, обхватил пересохшими губами изнывающую по ласке плоть, двинулся вперед, - глубже, полнее, жарче... Бьякуя застонал, резко вдохнул, сорвался на вскрик,- и вдруг отстранился, опустился рядом, на ворох одежды, обнял, и, чувствуя, как ему неотвратимо срывает тормоза, потянул на себя, одновременно расстегивая и дергая на Абарае джинсы, сдирая футболку - нетерпеливо и неловко, точно мальчишка, ошалевший от первой любви. И когда голый, растрепанный, разгоряченный Ренджи наконец навис над ним, упираясь ладонями в пол и жарко дыша сквозь стиснутые зубы, Бьякуя широко развел ноги и прошептал: «Пожалуйста!..» И ни слова больше,- только глубокие, потемневшие глаза, только лихорадочные пятна румянца на бледных щеках, только приоткрытые припухшие губы, казалось, снова и снова повторяли: «Пожалуйста... пожалуйста...» И, если бы Ренджи спросили однажды, что было самым красивым зрелищем в его жизни, он бы ответил какую-нибудь ерунду,- но перед внутренним взором опять и опять ожило бы видение Бьякуи, со стонами отдающегося ему на пыльном полу заброшенного дома, раскинув руки крестом, словно летящего по темным небесам страсти. После они долго лежали, обнявшись, переплетя руки и ноги, и квадратное пятно солнечного света медленно переливалось по их изнеможенным телам. Наверное, впервые за все время их близости Бьякуя настолько ярко ощущал Ренджи,- его сильные руки и упругие бедра, его семя на своей коже, его волосы, засыпавшие их обоих ворохом рыжей осенней листвы. Он словно весь был укутан в Ренджи,- и наконец-то чувствовал себя абсолютно счастливым. - Спасибо, что рассказал мне,- прошептал Абарай ему куда-то в висок и мягко отодвинулся: - Черт... Я теперь не успею порепетировать. -Успеешь,- спокойно возразил разомлевший Бьякуя, жмурясь от солнечного света. – За той дверью - библиотека, и там имеется довольно сносный рояль. Ренджи приподнялся на локте и удивленно приподнял бровь: - Рояль?.. Она... Хисана играла? - Нет, Рен. На рояле играл я. -Но ты... - Я никогда при тебе не играл, да.- Кучики, похоже, откровенно наслаждался ситуацией. – Но это не значит, что я не умею. Мальчик из хорошей семьи просто не мог не освоить хотя бы один музыкальный инструмент,- так считала моя матушка. Я-то, конечно, хотел играть на виолончели, но родителям больше нравилось фортепиано, а мое мнение на сей счет никого особенно не интересовало. - Ну так в чем же дело? Наймем учителя, и делов-то!- Ренджи признавал, Бьякуя умел удивлять. – Ты, кстати, будешь очень сексуально смотреться с виолончелью. - Нет,- улыбнулся Кучики. – В нашей семье одного музыканта вполне достаточно. Кому-то нужно быть прагматичным и здравым. - В семье... Ты сказал – в семье? – Абарай перевернулся на живот, да так и застыл, сверкая крепкой загорелой задницей. - А что же у нас с тобой еще, Ренджи? Или... Ты против? – Кучики явно забавляла смесь удивления и радости, отчетливо проступившая на лице рыжего. – А теперь – марш пробовать инструмент... только надень хотя бы трусы, Рен. Ренджи махнул рукой на кучиковское занудство и как был, голышом, потопал в библиотеку,- репетировать. А солнечные пылинки все танцевали в воздухе, неутомимо и монотонно, и Хисана смотрела из Вечности нежно и немного печально. Рояль оказался даже не расстроенным, несмотря на то, что он долгое время молчал. Конечно, Ренджи вполне мог себе представить, как Бьякуя приезжает сюда время от времени, погружается в полумрак этой комнаты, качающейся на волнах прошлого, откидывает крышку – и играет для милого призрака, витающего в этих стенах, но от этих мыслей стало не по себе, и он предпочел выбросить их из головы. Мягкие сумрачные аккорды сами потекли из-под пальцев. «Лунная» соната всегда ассоциировалась для него только с Бьякуей... -Не это, Рен. «Апассионату». Кучики, тихо вошедший в библиотеку, был уже полностью одет и почти безупречен,- насколько одежда может сохранить безупречный вид, послужив некоторое время любовным ложем для двух сумасшедших. И этот почти безупречный Бьякуя сейчас опустился на пол рядом с Абараем, положил голову на его голое бедро, щекоча кончиками волос, теплым дыханием,- и повторил: - Сыграй для меня «Апассионату». Пожалуйста. «Пожалуйста... пожалуйста...»- отдалось где-то глубоко внутри, и у Ренджи предательски дрогнули тонкие ноздри при воспоминании о том, как произносилось это слово почти час назад. Длинные пальцы легли на клавиши – и музыка понеслась над головой Бьякуи тревожным набатом, дождевыми струями и теплым ветром, до краев наполнив горечью неисполненных желаний и несказанных слов, засыпав мечтами и солнечной пылью... Это была музыка Ренджи. И Ренджи сам был этой музыкой для него сейчас. Бьякуя, даже закрыв глаза, внутренним взором видел его отрешенное лицо, его летящие кисти, расплавленную медь волос, текущую с плеча. - Люблю,- мысленно шептал он. – Люблю. И это наконец-то была правда. И это была жизнь. И это было счастье. Не опоздали они только чудом,- Бьякуя, обычно любитель притопить педаль на хай-вее, сегодня был до странного осторожен. Ренджи, устав уже удивляться за сегодняшний день, заснул на пассажирском сиденье, откинув голову и смешно приоткрыв рот, и с трудом проснулся, когда машина мягко притормозила рядом с домом,- им обоим надо было переодеться. Бьякуя в дорогом сером свитере и черных узких брюках был, как всегда, сдержанно элегантен. Его густые темные волосы свободно падали на плечи, в солнечных лучах Абараю казалось, что они все еще присыпаны золотистой пылью. И, уже сидя за роялем на сцене, отдаваясь на волю музыки, Ренджи до сих пор, казалось, чувствовал теплую тяжесть его головы на своем бедре. Зал внимал ему затаив дыхание, впитывая сонату, как земля впитывает живительный дождь, расцветая в ответ разнообразными оттенками эмоций,- но звучала она лишь для одного человека, как текла лишь ради него одного в последнее время и самая жизнь Абарая,- для Кучики Бьякуи... 3. Это были самые длинные и самые странные сутки в жизни Киры. Звонок из больницы, полумертвый от горя Бьякуя, боль, разрывающая пополам и выходящая сдавленным хриплым криком и сухими рыданиями, долгая ночь без сна – и тяжелая утренняя дрема, разбитая бодрым голосом Ренджи, того самого Ренджи, которого он собирался оплакивать вечно,- все это не способствовало сохранению душевного равновесия. Кроме того, совершенно нелепо было ощущать себя персонажем глупого фильма с избитым сюжетом, а в параллельные реальности и всевозможные «искривления пространственно-временного континуума» практичный Кира просто не верил. Тем не менее, невероятное произошло, и не с кем-нибудь, а именно с ним, и оставалось только принять свершившийся факт. Это Кира умел. Он никогда не получал того, чего по-настоящему хотел, и смирение въелось в его душу, как угольная пыль въедается в кожу шахтера. Смирение было его щитом и плащом, смирение хранило его от отчаяния и позволяло ему быть тем, кого видели перед собой окружающие, кого искренне любили и кому доверяли друзья, - обаятельным, благородно сдержанным, милым умницей-Кирой. Уютная, со вкусом обставленная квартира в Найтсбридже, путешествия, небольшой круг общения и тайная, безнадежная любовь к Ренджи составляли его мир, и в этом мире Кира чувствовал себя привычно и удобно. Кроме того, была еще колонка новостей культуры в «The Independent», которую он вел уже несколько лет, и его галерея, дела в которой шли очень и очень неплохо. Работать Кира умел и любил, работа всегда помогала ему отвлечься от тяжелых мыслей и поднимала настроение, работа вносила в его существование четкий порядок и служила неким воротом, вращающим колесо его жизни. И в этот день он с утра окунулся в работу,- закончил статью и отвез ее в редакцию, побеседовал с редактором о новом задании, на автомате выговорив себе наиболее выгодные условия, а потом весь день провел в галерее, наблюдая за подготовкой к выставке, маячившей не за горами. К зданию Королевского музыкального колледжа он подъехал уже почти спокойным, намеренно сел подальше от своей компании, скучковавшейся ближе к сцене, на втором ряду, и даже сумел получить удовольствие от концерта. А потом... потом на сцену вышел Ренджи. Живой и здоровый, легкий, светящийся внутренним светом, свойственным, думалось влюбленному Кире, только ему одному. Кира не раз видел и слышал, как играет Абарай, и всегда это было по-разному, - стремительно, агрессивно, плавно, ласково,- в зависимости от настроения исполнителя музыка задевала разные струны в его душе. Но так, как сейчас, Ренджи не играл еще ни разу. Инструмент под его руками словно обретал дар человеческой речи, смеялся, шептал, говорил, почти кричал,- и снова звенел торжествующим счастливым смехом, шелестел тихими вздохами утоленной страсти. Так не играют в концертном зале для публики,- неожиданно понял Кира. Так играют в интимной тишине полутемных комнат для того единственного, чьи глаза смотрят любовно и строго, в чьей улыбке или нахмуренных бровях заключаются все счастье и печаль этого мира... Через два ряда впереди, наискосок, ему был виден четкий профиль Бьякуи. Тот сидел, закинув ногу на ногу, переплетя на колене бледные пальцы, всем корпусом подавшись вперед. Глаза его были закрыты, губы неосознанно шевелились,- как будто он пил звуки, что творились стремительными руками Ренджи, впитывал их, словно влагу и солнечный свет. «Счастливые,» - вдруг с мучительной завистью подумал Кира. «Счастливые». В пабе “Dog and Duck” как будто возвращаешься во времени назад,- думал Бьякуя, поигрывая высоким пивным бокалом и глядя на Ренджи, о чем-то увлеченно спорящего с Кирой. После концерта, вопреки ожиданиям друзей Абарая, он и Бьякуя присоединились к компании, и, так же вопреки ожиданиям, только своим собственным, Кучики не чувствовал себя неловко. Никто не навязывался с разговорами, не лез в душу. Даже Ран, развязная и вульгарная, в понятии Бьякуи, девица, только предложила ему бокал ароматного темного пива и, вежливо улыбнувшись, отошла к ребятам и там, не в силах долго обходиться без своих излюбленных выходок, тут же прижалась пышным бюстом к хрупкому Юми, откровенно раздражая его лысого любовника. Бьякуя, расслабленно сидя в кресле, с удовольствием погружался в типично викторианскую атмосферу паба, в которой, казалось, витали призраки современников Джона Констебля, и перед глазами его снова проходил этот удивительно долгий, огромный какой-то день. Он постарался, как мог, сделать всё, что от него зависело, и был вполне доволен результатом. Впервые после смерти жены он был уверен, что все снова на своих местах. Он остро чувствовал себя живым, и улыбка на лице Ренджи наполняла все его существо давно позабытым теплом. Казалось, что все лишнее, наносное, сковывающее душу вдруг осыпалось к ногам шелестящей сухой листвой,- да там и осталось мертвым ненужным мусором... - Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, правда? – послышался голос совсем рядом. Человек соткался, словно из воздуха,- мешковатый костюм цвета пыльной тряпки, светлые волосы и нелепая полосатая панама, закрывающая половину лица, в руках - щетка уборщика. Сердце вдруг сделало кульбит, забилось где-то в районе гортани, побелевшие пальцы с силой сжали бокал. - Кто вы такой?- спросил Бьякуя, с трудом овладев собой. Голос почти не дрожал, хотя сердцебиение унять удалось не сразу. – Кто вы такой и что вам от меня нужно? - Что вы, что вы! – «уборщик» картинно помахал рукой перед лицом.- Просто навожу порядок... И мне ничего, решительно ничего не нужно... пока. Поднимите, пожалуйста, ноги, сэр. У вас тут мусор, кажется... вот так, спасибо. И приятного вечера! Щетка старательно прогулялась по абсолютно чистому полу вокруг кресла Бьякуи,- а потом странный тип шагнул куда-то в сторону и пропал, как будто его и не было. Кажется, Бьякуя на какое-то время отключился, потому что пришел в себя от встревоженного голоса Ренджи, похлопывавшего его по щекам и зовущего его по имени. - Бьякуя!.. Ну слава богу, очнулся... Кира, дай скорее воды... спасибо. Ну-ка, попей...- Ренджи поднес стакан к губам Кучики и, аккуратно придерживая, заставил сделать несколько глотков. Разум постепенно прояснялся, дурнота отступала. Бьякуя отвел руку Ренджи, пытавшегося снова его поить, улыбнулся бледной улыбкой. - Ничего, я уже в норме. Успокойся, Рен. - Все, пойдем-ка домой,- Ренджи решительно взял Кучики за руку, помогая встать. Кира следил за этой почти семейной сценой грустным взглядом, снова и снова удивляясь, насколько эти двое, такие разные, на самом деле подходили друг другу. Думая о Ренджи, он редко представлял себе собственную жизнь с ним,- с общей постелью и ванной, бытовыми мелочами и ссорами, со стиркой грязного белья в одной стиральной машине и планированием бюджета на месяц. Он не знал ТАКОГО Ренджи, домашнего, почти ручного, как не представлял уже себе Абарая без Бьякуи. Зато он легко мог вообразить, как тонкие пальцы брюнета скользят по смуглой щеке, как губы Ренджи оставляют алые метки на нежной коже шеи, прямо под прядкой темных шелковых волос, что всегда выбивается из любой прически... Как член Абарая мощными толчками ходит в податливом теле Кучики, а тот льнет навстречу, обхватив белыми бедрами гибкую татуированную спину. Нет, Кира не хотел разрушать их жизнь. Он хотел просто иногда быть рядом с ними. С ними ОБОИМИ. Их взаимная страсть притягивала его, как огонь притягивает бабочку, это нужно было признать. А Кира всегда умел признавать факты... И еще неплохо было бы выяснить, с кем разговаривал Бьякуя до своего внезапного обморока,- мысли усилием воли покинули опасное русло. - Ладно, Кира, мы уходим. - Бьякуя, кто это был? – Кира решительно придержал Ренджи, уже развернувшегося было к выходу. – С кем ты разговаривал, когда тебе стало плохо? Узкие глаза Абарая почти округлились от удивления. Но ничего не сказав по поводу того, что Кира называет Бьякую просто по имени, Ренджи растерянно пробормотал: - Кира, ты перепил или наоборот? Никого около него не было. Я... я же все время на него смотрел... - На самом деле, ко мне никто не подходил,- твердо сказал Бьякуя, прекрасно зная, что говорит заведомую ложь и видя отражение этой лжи в глазах Киры. Ложь сейчас была во спасение, - она прекращала дальнейшие расспросы, но оба они знали: ничего еще не закончилось, и подтверждение тому – странный человек, которого никто, кроме них двоих, не видел. - А по-моему, кому-то хватит пить, - хихикнула рядом Ран, шутливо взъерошив Кирины светлые волосы. Пойдемте-ка все по домам, а? Когда все вышли из паба, небо оказалось затянуто тучами. Дождь только начинался, сыпал мелкой лунной пылью, оседая на одежде и волосах. И улица, как и вчера, снова становилась заплаканной, опаловой и жемчужной, похожей на неоконченную акварель. Расплывались неоновые огни и свет фонарей, и зонты то и дело с легкими щелчками раскрывались тут и там, точно диковинные цветы. Машину Бьякуя отослал еще от здания колледжа, вызвав водителя и отдав соответствующее распоряжение, однако и он, и Ренджи были не против немного промокнуть, прогулявшись пешком. Кира смотрел, как они неторопливо шли по улице, плечом к плечу, изредка соприкасаясь руками, и ему так хотелось догнать их и хоть немного согреться в той ауре любви, которая сегодня так и полыхала вокруг них обоих, словно наконец-то отпущенная на свободу. Ему невыносимо было сейчас возвращаться в свою уютную квартиру, полную изящных вещей и беспросветного одиночества, и он не очень строго осудил сам себя за то, что пошел за Абараем и Кучики, отстав от них на несколько метров. Видимо, Бьякуя был еще слаб после обморока, потому что шел медленно и то и дело опирался на руку Ренджи, а тот бережно поддерживал его, и Кира даже на расстоянии чувствовал, как хорошо и спокойно Кучики в этих теплых руках. Они остановились неожиданно, и Кира едва успел притормозить, чтобы не попасться им на глаза. Он не слышал, что Ренджи сказал Бьякуе и что тот ответил ему, увидел только, как лицо Абарая чуть склонилось, и губы их сомкнулись в легком, мимолетном поцелуе. - Спасибо за этот день,- просто сказал Ренджи. – Я почувствовал, что ты наконец-то и вправду со мной. Бьякуя пожал плечами: - Думаю, я должен был... -Никому ты ничего не должен,- улыбнулся Ренджи. – Будь собой, а я подстроюсь. Не привыкать,- он уже откровенно смеялся, одна прядка у виска выбилась из хвоста, пристала к щеке, и Бьякуя с трудом подавил желание убрать ее. - Рен, послушай. Я хочу предложить тебе переехать ко мне. -Это еще зачем? Чтобы ты начал тихо меня ненавидеть через месяц? Зная тебя и себя, больше времени на идиллию я нам не даю. -Ты должен быть со мной,- уронил Бьякуя, и упрямая нотка отчетливо прорезалась в его тихом голосе. - И я тоже ничего не должен,- вздохнул Ренджи. – Для этого я слишком сильно тебя люблю. Абарай чуть склонил голову и коснулся губами холодных губ Бьякуи. Прохожие оборачивались на них, однако Кучики справедливо полагал, что на родине сэра Элтона Джона и Фредди Меркьюри к таким вещам относятся вполне терпимо. - У тебя губы замерзли, и нос совсем холодный,- серьезно сказал Ренджи, а в глазах так и скакали веселые бесенята. – Давай-ка кэб возьмем, вон и стоянка как раз! Кира видел, как они сели в первое подъехавшее такси и хотел уже, проводив машину взглядом, тоже повернуть к дому, как вдруг внутри у него словно что-то оборвалось, забили тревогу невидимые колокола. - Ренджи... Бьякуя... Нет, нет!- только и успел он прошептать, когда машина тронулась и быстро затерялась в общем потоке. 4. ...Таким счастливым Ренджи себя не чувствовал еще ни разу. Казалось, внутри у него - до краев полная чаша, и еще одна капля счастья попросту сведет его с ума. Он даже дышал через раз, боясь спугнуть это чудесное ощущение, расплескать, потерять. Бьякуя был рядом,- наконец-то по-настоящему рядом, близкий, родной. Он не поворачивался к Ренджи, казалось, с головой уйдя в свои мысли и неотрывно глядя в окно, но чуть соприкасались их руки, лежащие рядом на сидении, и в этом месте будто пульсировала какая-то точка, наполняя их общее пространство звенящей, невесомой тишиной. И именно теперь,- через это легкое, трепещущее молчание, через это не-прикосновение - к Ренджи в первый раз пришла его собственная Музыка. Давно спящая где-то в глубине его сердца, она вдруг зазвучала сразу везде, забилась в каждой клеточке его существа, захлестнула неведомым прежде восторгом. Ноты вились и вихрились перед глазами, снежным кружевом ложась на нотный стан, возникающий прямо в его голове, подобно лестнице в небо, и он знал,- эту мелодию он не забудет. Не забудет теперь никогда. И вдруг Бьякуя резко развернулся к нему с совершенно черными, огромными глазами, с силой повалил его на сиденье, накрыл собой, сорвано дыша в растрепавшиеся волосы, закрывая ему ладонью лицо ... снаружи раздался визг тормозов, по стеклу лезвием полоснул резкий, неправильный свет.. Удар – и больше ни один из них ничего не услышал. Ренджи выплывал из забытья медленно и мучительно. Сначала тошнотворными мутными волнами накатило осознание собственного тела и неестественной белизны и слишком яркого света. Какие-то голоса гулко и мягко плавали вокруг, произносили слова, которых он не понимал, что-то пищало и шумело, а где-то в глубине его естества, до поры притаившись, навязчиво пульсировала боль. Он усиленно пытался вспомнить что-то очень важное и не мог, и это раздражало неимоверно, хотелось вскочить, заорать, разбить что-нибудь,- но было не шевельнуться, отчаянная слабость сковывала каждый мускул. Ренджи прикрыл глаза, казалось ему, лишь на секунду, а когда он открыл их снова, его встретили полумрак и тишина. Сознание прояснилось окончательно, и он четко понимал, что находится в больничной палате, что за окном вечер или даже ночь. Он также знал, что скоро его день рождения, а он так и не решил, как его праздновать,- с друзьями или только с Бьякуей, а ребят пригласить куда-нибудь после, чтобы Бьякуя не сидел весь вечер как на иголках... Бьякуя... Бьякуя! -Бьякуя,- позвал Ренджи, зажмурившись и едва шевеля непослушными губами. – Бьякуя... И тут же знакомое, щедрое, теплое откликнулось ему, по волосам прошлась нежная ладонь, и дрогнувший голос произнес его имя так, как не произносил его никто и никогда. Лицо выплыло из темноты так же успокоительно и правильно, как в детстве, когда он, заболев, метался в жару и его мучали кошмары. Осунувшаяся, тонколицая, постаревшая, с растрепанными медно-рыжими волосами,- такими же, как и у него самого, она сидела на краю постели и улыбалась счастливо и виновато,- не была рядом, допустила, не уберегла... Знакомая и любимая до мельчайшей веснушки узкая рука накрыла его неподвижную ладонь, и Ренджи слабо сжал пальцы, возвращая прикосновение. -Мама. Мамочка. И, против воли, на рефлексах уплывая в сон, снова зацепился за то, важное: - Мама, а где Бьякуя? - Тише, Ренни... Спи. Он потом придет. И Ренджи, как в детстве, поверил и уснул. Мать наклонилась над ним и поправила зачем-то одеяло, тронула кончиками пальцев прохладный татуированный лоб. Он всегда был странный немного, ее мальчик. Татуировки, дикие и пугающие на любом другом, так ему шли... Ренджи спал. Это был действительно сон, а не черное забытье последних нескольких дней. Сломанные ребра и голень, сотрясение мозга и многочисленные ушибы,- чья-то добрая сила сохранила ее дитя, позволив отделаться только этим. И она задумалась о матери того, другого, чей пепел уже, наверное, упокоился под светлым каменным надгробием на аккуратном городском кладбище где-нибудь в Киото или Осаке,- она не знала, откуда родом тот, кто был так важен для ее сына, кого он звал в бреду все это время и о ком вспомнил, едва очнувшись. Незнакомый ей Бьякуя, спасший ему жизнь ценой собственной. Она знала только одно,- отныне она в неоплатном долгу перед его матерью, чьими горькими слезами куплен ее счастливый выдох: «Живой!» Ренджи снился странный сон. Они с Бьякуей почему-то стали детьми и качались на качелях в парке. День был ясный, ни облачка, а небо такое нежно-голубое и бесконечное, каким оно видится только в детстве. -Эй, Рен, смотри, как я высоко! – голос Бьякуи звенит торжествующе, разлетается длинная темная челка, глаза сияют восторгом и чуть-чуть тем детским, игрушечным страхом, который только приятно щекочет в груди. Ренджи упрямо хмурит брови и раскачивается сильнее, и в этот миг видит, как Бьякуя, не держась больше, раскинув руки, вдруг взлетает прямо в глубокую голубизну, как птица... -Бья-тян, подожди! – Ренджи спрыгивает на ходу, машет рукой. – Подожди меня, Бьякуя! А потом сон изменился. Парк был тот же, только исчезли качели, и кусты вокруг запестрели цветами, белыми и красными, и он не мог вспомнить их названия. -Это камелии, Ренджи. От звука знакомого голоса по спине прошла дрожь, сердце заколотилось отчаянно, перехватило дыхание. Ренджи стремительно обернулся и удивленно застыл. Бьякуя стоял перед ним, прямой и строгий, в черном кимоно и чем-то, напоминающем белый плащ, сверху; рассыпались по плечам шелковистые темные волосы, за пояс был заткнут длинный самурайский меч. - Бьякуя... Что это за место? Кто ты теперь? Ренджи сделал шаг навстречу, и еще один, и еще, но расстояние между ними не изменилось. - Ты не приблизишься, Рен,- голос Бьякуи звучал прохладно и грустно. – Тебе еще рано быть здесь. Но ты будешь... когда-нибудь. И тогда я все тебе расскажу. А потом Ренджи открыл глаза в гостиной дома в Кэтерхеме. Он и Бьякуя лежали обнаженными на ворохе беспорядочно сброшенной одежды, и солнечные лучи заливали их тела сквозь пыльные незанавешенные окна. Бьякуя, приподнявшись на локте, с улыбкой смотрел на него. - А, проснулся, наконец! Изящная кисть потянулась к его волосам, чуть взъерошила их привычным небрежным жестом. - Необычные в этом доме снятся сны,- проговорил Абараи, перехватив руку Бьякуи и легко целуя ладонь. – Сначала мне приснилось, что мы дети, потом ты стал вдруг выглядеть как какой-то древний самурай, да еще и подойти к себе не дал... А теперь мы снова здесь,- и все так странно. Глаза Кучики потемнели на минуту, а потом прояснились снова. - Ничего странного, Рен. Просто я умер. А ты остался жить. Мне разрешили попрощаться так, как я хочу... И я хочу – вот так. И вот так – хочу... И так... И Ренджи вновь почувствовал любимые руки, обнимающие его, нежные губы, втягивающие его в поцелуй. Бьякуя был рядом - и что с того, что он нес какой-то бред, главное, что он здесь, горячий, нетерпеливый, такой красивый, что заходится сердце. Он откинулся на спину, позволяя Бьякуе творить с его телом все, что ему заблагорассудится. И тот творил... Вязь легчайших касаний по разгоряченной коже, алые цветы поцелуев, легкий и широкий разворот плеч – и тонкая спина с белой кожей, и черные волосы по ней, как каллиграфические линии по рисовой бумаге. Бьякуя опускается на него с тихим стоном, позволяет твердой плоти Ренджи проникнуть как можно глубже,- и снова вверх, как будто взлетая, снова стон, - и вниз... Взгляд через плечо, затуманенный, непонятный, сводит с ума откровенной страстью – и обреченностью подстреленной птицы, и Ренджи, не выдержав, кончает в несколько движений, хватая его за бедра, насаживая на себя до упора, будто стремясь стать с ним единым целым и никогда никуда не отпускать... А потом уже Бьякуя лежит на спине, и Ренджи, разметав волосы по его животу, ласкает его член, обхватывая жаркими губами, щекочет языком, словно выписывая кистью по шелку слова и знаки, понятные только им двоим... Изливаясь, Бьякуя вдруг вскрикивает высоким, жалобным каким-то голосом, вцепляется в волосы, не позволяя Ренджи отстраниться,- да тот и не собирается, принимая его страсть, выпивая ее всю до капли, счастливый и благодарный... - Я люблю тебя, Рен. Легкий, почти целомудренный поцелуй,- последний. Прощальный. - Тебе пора?.. Здесь, в странном доме, в странном полусне-полуяви, Ренджи может так легко спрашивать об этом. А в больничной палате по щекам его из-под сомкнутых век текут слезы. Усталая мать спит,- и ничего не видит... - Пора. - Я буду ждать... -Не жди. Просто живи – и помни, что я был. А я буду помнить тебя – всю вечность. И обязательно допиши ту мелодию, Рен. Я надеюсь ее услышать... когда мы встретимся вновь. Ренджи вдруг с удивлением осознал, что комната исчезла и что он больше не держит Бьякую в объятьях, и лишь серебряные искры поднимаются в небо,- безоблачное и глубокое, каким оно видится только в детстве. Проснувшись, он совершенно точно знал,- Бьякуи больше нет. Нет в ЭТОМ мире. И когда мать попыталась осторожно затронуть эту тему, ответил, глядя на принесенный кем-то с утра букет красных и белых камелий: - Не надо, мам. Я все знаю. 5. ... Кира ожидал от Абарая чего угодно,- мрачного отчаяния, потери интереса к жизни, драк, запоев и даже увлечения наркотиками,- но только не этого ясного и светлого спокойствия, которым веяло от Ренджи, когда ему впервые разрешили навестить друга в больнице, и которое осталось с Абараем и после, когда тот, наконец, покинул больничную палату. О Бьякуе он говорил легко,- как будто тот просто вышел в коридор и вот-вот откроется дверь – и войдет, и Кира сначала на полном серьезе испугался, что Ренджи от горя повредился рассудком. Однако рассуждал он вполне здраво, впоследствии не ударился в спиритизм, не заперся дома, не ушел в секту, как часто бывает, когда люди в лоб сталкиваются со смертью. Вместо этого, достаточно оправившись, Абарай занялся медитацией и, когда врачи разрешили физические нагрузки, записался в секцию боевых искусств. Он вел себя вроде бы как обычно, но держался несколько отстраненно,- как будто смотрел на мир откуда-то из глубины самого себя, приветливо и ясно, однако сразу как-то становилось понятно, что именно там, в этой самой глубине, ему комфортнее всего. Он читал запоем, увлеченно учился и с блеском окончил колледж, на выпускном экзамене сыграв фортепианную сонату собственного сочинения, которую высоко оценили некоторые корифеи от музыкального сообщества. Вчерашнему студенту Абараю Ренджи прочили стремительную карьеру и блестящее будущее,- а он вдруг взял да и уехал, да не куда-нибудь, а в Японию. - Понимаешь,- делился он с Кирой, пришедшим провожать его в аэропорт,- это ведь наша с Бьякуей родина. Я должен ее увидеть и понять, хотя бы попытаться. Может быть, тогда я стану лучше понимать его? Заметив, что Кира отвел глаза и вздохнул, Ренджи улыбнулся и потрепал его по плечу: - Расслабься, Кира. Я не спятил. Я прекрасно знаю, что его больше нет и ничего не вернуть. Но я знаю так же, что сейчас, раз уж так получилось, я должен жить за двоих, жить так, чтобы где бы он ни был сейчас, он был бы за меня спокоен. И видишь,- я стараюсь жить. Очень стараюсь. Ренджи пропал на четыре долгих года, если не считать кратких внезапных приездов пару раз. Он прислал три письма, последнее из которых было из горного буддийского монастыря, где он жил в суровых условиях, помогая монахам и постигая дзэн, а после этого не было уже ни строчки,- ровно до того позднего, пасмурного вечера, когда на улицах Лондона вовсю хозяйничал туман, жители столицы с неохотой покидали свои дома, а Кира, устроившись у камина, начал набивать в ноутбуке очередной обзор для своей газеты. У подъезда позвонили. Недоумевая слегка, он ответил на домофон,- а через минуту уже крепко обнимал Ренджи,- мокрого, худого, в потрепанной черной куртке, с короткими волосами, льнувшими к пальцам медно-рыжими непослушными прядками. Кто знает, может, это жаркое объятие после долгой разлуки рассказало Абараю намного больше, чем тысячи слов, однако с этого момента их отношения изменились. Они часто стали бывать вместе,- казалось, Ренджи так было легче вновь входить в привычную когда-то, а теперь совершенно забытую жизнь, в которой уже не было его прежнего. Абарай поселился в дешевом пансионе в предместье и понятия не имел, что делать дальше, а Кира просто был рядом,- спокойный, даже чуть отстраненный, но неизменно готовый помочь и поддержать. Он втихомолку задействовал свои средства и довольно обширные связи, и через некоторое время Ренджи уже преподавал в одной из музыкальных школ, одновременно готовясь принять участие в городском конкурсе молодых исполнителей. Иногда Кира поджидал его у ворот школы, и вид его обманчиво хрупкой фигуры и неизменной светлой челки, закрывающей один глаз, отзывался в душе позабытым теплом. Иногда Ренджи звонил ему сам, и они встречались в парке недалеко от редакции, гуляли или шли куда-нибудь перекусить. Часто Ренджи оставался у Киры на ночь, и диван в гостиной постепенно стал его привычным пристанищем. Кира, уезжая из Лондона по работе, оставлял ему ключи, и один комплект скоро как-то сам собой перекочевал в карман Абарая на постоянное место жительства. Однажды, вернувшись из командировки посреди ночи, Кира застал рыжего крепко спящим, и, подойдя, долго не мог отвести от него глаз,- он уже и забыл, прочно войдя в роль заботливого друга, как красив его Ренджи. Кира смотрел на его повзрослевшее лицо, принявшее за последние годы какую-то медальную, бронзовую завершенность, на легкие горькие складочки у приоткрытых во сне губ, на обнаженное плечо, с которого сползло одеяло, и понимал,- никуда оно не делось, то чувство, что сжигало его чуть ли не с первого дня их знакомства. А еще против воли вдруг всплыла давняя фантазия,- тонкие и бледные пальцы Бьякуи, ласкающие эти высокие скулы и острую линию подбородка, его губы, скользящие по изгибу длинной шеи и тонким ключицам... И, словно кто подтолкнул его, Кира упал на колени и коснулся губ Ренджи легким поцелуем,- в первый раз и, как он искренне думал, в последний. Он не был готов к тому, что Ренджи ему ответит,- горячо и нетерпеливо, вцепляясь в волосы и почти кусая, выгибаясь навстречу и прижимаясь всем телом,- гибким, упругим, сильным, каждая клеточка которого, казалось, шептала: «Можно»... И Кира, забыв обо всем, сходя с ума от желания и щемящей сердце нежности, целовал, гладил, нетерпеливо стягивал ненужное с себя и с него, и очнулся только тогда, когда обнаружил, что бьется, совершенно обнаженный, в объятиях Абарая, а тот резкими толчками движется в нем, не открывая глаз, и хрипло выстанывает: «Бьякуя... Черт тебя... побери... Бьякуя!» И Кира совсем не хочет это прекращать. Пусть Ренджи выкрикивает чужое имя, выплескиваясь в его тело,- ничего не бывает идеально, пусть так – сейчас. Он сделает все, чтобы когда-нибудь стало иначе.