Девять и один голубой подкат

- Что мне делать, Стэн? – спросил я друга, сидя у него в комнате за учебником математики. Стэн оторвался от списывания из моей тетради решенной задачки и непонимающе захлопал глазами. - С чем? - Ну, с Картманом, - через силу произнес я, будто имя этого мудофила вызывало у меня горечь во рту. - А что, с ним надо что-то делать? – пожал плечами Стэн и вернулся к уравнениям. Мне бы его спокойствие! - Чувак, блин, да он меня чуть в тюрьму не отправил! Я не знаю, что этот говнюк задумал, но это просто чертовски, чертовски мерзко и, к тому же, опасно! - Кайл, ясно, как божий день, что Картман запал на тебя, - спокойно сообщил мне друг. Запал? Я нравлюсь Картману? В том самом смысле?.. Он хочет сотворить со мной всякие такие вещи, которые мои родители делают ночами, долбя спинкой кровати о стену так, что Айк от бессонницы и отчаяния начинает петь на весь дом гимн Канады? Я почувствовал, как от моего лица отлила вся кровь. Мне стало дурно, черт подери. Кто-то выкачал из комнаты весь воздух и вкачал едкий запах подмышек Картмана. - Эй, чел, да не нервничай ты так. Ты белый как труп, - усмехнулся Стэн, щелкнув перед моим лицом пальцами. - Но с какой стати Картману втюхиваться в меня? – я тонул и хватался трясущейся рукой за тонкую соломинку у берега гетеросексуальности. - Ну как бы Картман не скрывает, что он педик, а ты просто оказался в его вкусе. Как я мог забыть о том картмановском признании, пропущенном мною и не принятом всерьез! Я называл его педиком как-то даже без задней мысли, просто стараясь уязвить еще одним ругательством, но при этом попадал в ту самую голубую цель. Выходит, я каким-то раком привлекаю Картмана в сексуальном плане? Да он же меня ненавидит так сильно, что лопаются в глазах сосуды. У нашей неприязни друг к другу почти десятилетняя история, выражаясь точней, десятилетняя выдержка. Что же могло его так внезапно во мне привлечь? Неужели я выгляжу как-то по-гейски? Боже… Это получается, Картман постоянно думает обо мне, возможно даже вздрачивает на мой образ. Прежде чем обкончаться кричит в исступлении голоском нацистского диктатора: «Ка-а-а-айл, Ich will dich!» У меня в голове появился пугающий вопрос: «Насколько сильно Картман хочет меня?» - Стэн, - захныкал я, как пятиклассница, и затрясся всем телом. – Картман всегда добивается того, чего он сильно желает. Я реально запаниковал! Я всегда противостоял Картману и не раз опускал его щекастой мордой в грязь, но то была совсем другая ситуация. Тогда дело не касалось моей девственной задницы! Теперь, когда жиртрест вздумал получить ее, мне предстояло жить в постоянном страхе, в постоянной боевой готовности, и абсолютно неизвестно, когда осада гейско-фашисткими войсками подойдет к концу! - Не кипишуй, чувак! Все не так уж плохо. Во-первых, исход его домогательств все равно в твоих руках, а во-вторых, теперь у тебя появилась куча бонусов, - удивил Стэн. - Каких таких бонусов? – не понял я. - Ну, если Картман реально в тебя втрескался по самые бубенчики, то вероятно он будет потакать всем твоим даже самым идиотским капризам, - заверил меня Стэн, усмехнувшись. - Гонишь, - я покачал головой, бракуя эту мысль. Картман никогда не будет делать то, что я хочу. Даже если я сам лично зайду к нему домой вечерком, чтобы пососать его маленький «чупа-чупс», и попрошу взамен чай с бисквитом, он заскрипит зубами от недотраха, но чая мне не нальет. - Уж поверь. Влюбленный человек просто тупеет. Я вот сам лично ощутил эту хрень, отдав Венди пароль от своей странички в фейсбуке, - тяжело вздохнул Стэн, вспомнив, как количество его друзей женского пола в социальной сети снизилось от пятидесяти ровно до четырех. Остались Венди, мама, бабушка и сестра. - Не сравнивай себя и Картмана. Его нельзя вписать ни в какие стандарты. Он просто больной мудак, у которого в голове вместо мозга сливочная помадка. - Что мешает тебе проверить, так ли это? Поверь, через пару дней ты из него будешь веревки вить, - усмехнулся Стэн, рисуя в своем воображении покладистого Картмана. - Как это сделать-то? – с долей скептицизма спросил я. - Ну, план такой. Завтра, когда встретишь жиртреста в школе, скажешь ему голоском оскорблённого педика, что ты на него обиделся за ту тупую выходку с деньгами и разговаривать не будешь, пока он не извинится, - весело сказал Стэн и, ехидно улыбнувшись, добавил, - стоя на коленях. Я задумчиво уставился в тетрадь. Было бы неплохо, если бы Картман сломал себя и извинился передо мной, да еще и ползая в моих ногах. Правда, этот план был заведомо обречен на провал, потому что жиртрест согласится опуститься предо мной на колени, только чтобы высосать с моего члена пару капель «Маутин Дью». От этих воспоминаний у меня на коже словно зашипела газировка. - А знаешь, я попробую. Все равно ничего не теряю, - недолго подумав, ответил я. – Эй, если я отвлекся, это не значит, что можно подчистую сдирать мою задачу, Стэн! - Не будь жопой, Кайл!

***

Картман не просто ел банан, он творил с ним что-то безумно аморальное, я бы даже сказал, противозаконное. Любовно погладив твердый фрукт по всей длине, жиртрест раскрыл три желто-зеленых лепестка кожуры и наполовину оголил не совсем зрелый плод, который еще не достаточно напитался сладости и обещал подарить вяжущий вкус. Картман медленно провел языком по банану, жмурясь от наслаждения, сделал пару круговых движений у самого кончика, а затем обхватил его тугим колечком губ и начал ритмично засовывать в рот, то заглатывая почти до самого основания, то оттягивая им свою пухлую щеку. Он тихо постанывал, запихивая свой деликатес по самые гланды, слюнявя кончиком высунутого языка кожуру. В перерывах между мастерским заглатыванием, причмокивающим обсасыванием, мокрым облизыванием и сладострастным мычанием Картман выдавал свое любимое протяжное «шикарно», бесстыдно поглядывая на сидящего напротив меня. Он как бы говорил: «Смотри, Кайл, как я умею. На месте этого банана мог бы оказаться твой обрезанный еврейский член». Я просто не мог оторваться от этого отвратительного, но в то же время завораживающего зрелища. Я даже не заметил, что просидел с по-даунски открытым ртом как минимум пять минут. Такое мне довелось видеть только один раз, когда мое любопытство побороло стыдливость, и я втихаря включил порнушку. Боже, что жиртрест творит?.. Картман от моего внимания еще больше распалился. Он обмакнул палец в шоколадную пасту, намазанную жирным слоем на его булочку, и испачкал ею кончик банана. Дальше фрукт скрылся в его ненасытном рте и вернулся на свободу слегка преображенным, похожим на головку члена. Картман плотоядно облизнулся, стирая остатки шоколада с розовых губ. Кто-то за соседним столиком громко проблевался. - Ты так смотришь на меня, Кайл, хочешь откусить? – ликующе выдал жиртрест и, воспользовавшись моим замешательством, ткнул мне в губы этот чертов отполированный до блеска банан. - Твою мать, Картман! – выпалил я, подлетев со стула. На мне его слюна! Слюна, блять! Я принялся оттирать эту ядовитую гадость с привкусом банана и шоколада со своих губ салфетками, рукавом толстовки. Картман пожал плечами и принялся жевать банан. - Как хочешь, - пробубнил он с набитым ртом. - Фу, какая блевотная хуйня, - заржал Кенни и в театральном жесте засунул два пальца в рот. Я хотел было врезать этому жирному подонку прямо здесь, в столовой на глазах у всех, но встретил намекающий взгляд Стэна, который говорил мне, что пора приступать к моей роли, пока Картман не задумал натворить что-то еще. Я незаметно кивнул другу и, прочистив горло, обратился к жиртресту. - Знаешь, что Картман… - мой голос сорвался. - Что-то такое, Кайл? – жирный поднял на меня расслабленный взгляд и запихнул в рот остатки оттраханного фрукта. - Я на тебя сильно обижен, знаешь ли. Ты ранил мои чувства. Эта выходка с деньгами была просто ужасной. Не подходи ко мне даже. Я не буду с тобой больше разговаривать, пока ты не встанешь на колени и не извинишься! – очень правдоподобно заявил я и обиженно задрал голову. У Картмана изо рта выпал липкий скомканный кусок банана. - На хера мне извиняться перед каким-то дерьмохеропиздоевреем из Джерси? Да еще и на коленях? – возмущенно прохрюкал жиртрест. – Тебе что, твоя жирная мамаша с утра сказала, что ты личность? Я заскрежетал зубами, сжал руки в кулаки, до боли впившись короткими ногтями в кожу. «Все норм, чувак, все норм», - нашептывал мне Стэн. Надо было держаться и продолжать гнуть свою линию. - Как знаешь, Картман, - загробным голосом сказал я и повесил на плечо рюкзак. – Я пойду в класс. Стэн, Кенни, увидимся там, - демонстративно проигнорировав шокированный взгляд Картмана, я развернулся и пошел по своим делам. Не в класс, конечно, делать там так рано было нечего. Мне просто надо было в туалет, но жиртресту об этом знать не стоило. Я подумал, что мой план не сработал, но стоило мне дойти до выхода из столовой, как я услышал гневный вопль Картмана. - Ты пожалеешь об этом, жид! Да ты без меня просто подохнешь! – разрывался жиртест, стуча столом о кафельный пол. Я остановился и, повернув голову, победоносно глянул на его красную от злости и обиды морду. Оставалось надеяться, что я не переборщил…

***

Игнорировать Картмана было очень, очень непросто. Такое количество матов я не слышал ни разу в жизни. Жиртрест бегал за мной по пятам и просто рвал свою необъятную жопу в попытках вывести меня из себя. Он поносил мою персону, моих родителей, весь еврейский народ такими трёхэтажными выражениями, от которых вяли не только уши, но и цветы в радиусе ста метров. Я терпеливо молчал, будто набрав в рот воды, и стойко не обращал внимание на этот нескончаемый поток ругательств. На нас косилась вся школа, все обходили нас стороной, боясь попасть в зону поражения, наполненную черной аурой жиртреста. В какой-то момент мне захотелось бросить все это и ответить ему чем-нибудь ядерным или вообще от души врезать, но через пару дней Картман сдулся, как проколотый шарик. Он перестал меня преследовать, покрывать матами. Тишь да гладь. Мне стоило бы облегченно вздохнуть, но меня почему-то мучила какая-то неудовлетворенность результатом. Я ожидал, что Картман все-таки действительно извинится, а он вместо этого ходил с кислой мордой, полной страданий и безысходности. Конечно, такой расклад бы означал, что он в меня действительно влюблен, но пусть лучше так, чем это его тухлое, пробивающее на жалость состояние. Я понял, что в душе сочувствую Картману. Не виноват же человек, что он педик, верно? И в том, что ему нравится его заклятый враг. Вон как он расстроился, словно у него любимая кошка подохла или в Южном Парке закрыли KFC. Я даже почти уговорил себя заговорить с беднягой, пока не получил от него самое отвратительное в мире извинение… Отлучившись на перемене буквально на пару минут из класса, я чуть не схлопотал инфаркт по возвращении. Беззаботно болтая со Стэном, я опустил руку в свой рюкзак, чтобы достать оттуда учебник к уроку, но вместо этого выудил что-то большое, белое, тканевое… - Что за хрень? – спросил я без особого страха и развернул «это». Я увидел, как у Стэна отвисла челюсть и округлились глаза. В моих руках были огромные мужские труселя не первой свежести, с засохшей на них спермой (это без сомнения была она) и надписью черным маркером на широкой резинке, гласившей: «Прими мои горячие извинения, Кайл!». Все, что я съел за обедом, вышло через рот прямо в мой рюкзак…

***

Я не раз слышал о том, что существуют на этом белом свете извращенцы, которые любят воровать чужие трусы. Фетиш у них такой или как там это называется. Но вот чтобы кто-то подкидывал свои трусняки, щедро окроплённые семенем… Такое мог выдумать только Эрик Теодор Картман, который стоял под моими окнами и разрывал ночную тишину своим мерзким голоском:

«Кайл – рыжий, жид пархатый. Тощий он и туповатый. Скучный он как табурет, Но шикарней Кайла нет!..»

Я смотрел на Картмана из окна второго этажа и чуть ли не плакал от отчаяния. Жиртрест стоял в моей клумбе на коленях и перебирал струны маленькой гитары, горланя незамысловатые песенки, написанные на мятом листочке.

«Жид в штанишечках в обтяжку Прячет стройные две ляжки. В шапке цвета свежей рвоты Кудри ныкает мерзотные…»

Картмановской песне начинали подвывать соседские собаки. «Заткни хлебало! Пой у себя дома, сука!» - крикнул разгневанный мужик из дома напротив, прервав эту душевную серенаду. «Отсоси! Это свободная страна! Пою, где хочу!» - незамедлительно парировал Картман и под тихое бренчание гитары продолжил:

«Яйца без тебя страдают, Как изюмчик высыхают. Скоро прахом разлетятся, Кайл, хватит препираться!»

- Это ты так извиняешься передо мной, жирный? – не сдержался я. - Ой, это строчка из другой песни, - смутился Картман и смял бумажку. – Что тебе еще надо, Кайл? Ты же видишь, как я раскаиваюсь! – хмуро добавил он. - Я ни в одной твоей тупой песне не услышал слово «извини»! - Упрямое еврейское мудло… - прошипел Картман, расплёвываясь слюной. - Что ты там вякнул, гнида?! – ощетинился я, покосившись на дверь. Слава Богу, что мои родители на ночь надевали беруши, а то бы обязательно прибежали поглядеть на этого голосистого певуна. - Ничего такого, еврей, что тебе хочется услышать! - Не трать мое время! У тебя все? Тогда я пошел спать, - я угрожающе потянулся к раме. - Стой, собака! Сейчас спою… - зарычал Картман и задумчиво поднял голову к небу. Струны гитары задрожали, а с уст жиртреста слетел новый стихотворный шедевр:

«Жид, ты просишь извиненья, Чтоб унять говна бурленье. Не хочу я извиняться Я хочу с тобой е…»

- Куда ты пошел, Кайл?! Я еще не допел! – приглушенно донесся с улицы разъяренный голос Картмана. Я упал в кровать и накрылся одеялом с головой. Мои щеки пылали от стыда и возмущения. Картман, за что ты так со мной?.. Не в силах унять свое бешено колотившееся сердце, я метнулся к окну и злорадно выкрикнул: - Я прощу тебя, если ты похудеешь, жиробасина нацистская! Я захлопнул окно и вернулся в кровать, удовлетворенный этим поистине невыполнимым условием. Остаток ночи прошел в тишине.