Flowers for Dean Winchester

Им двадцать. Мария погибает спустя полгода в автокатастрофе, и все наследство — бизнес, над которым она и Фредерик кропотливо работали всю жизнь, дом в Лоуренсе, дом в Оклахоме, счет в банке — переходит Касу. Тот в это время как раз подъезжает к западному побережью, когда ему звонит друг семьи, Михаил, и просит вернуться. Кастиэль не хочет расставаться со свободой. Ему нравится его жизнь. Он написал уже два сборника и готов писать дальше. Однако он вспоминает добрую улыбку отца и понимает, что не может отказаться, не может погубить то, над чем Фредерик работал всю свою жизнь. Кастиэль просит прощения у Чарли, Чака, Габриэля и Кали — девушки, которую Гейб нашел в одном из уголков Калифорнии. Он уезжает домой первым рейсом и впервые за год оказывается дома, в Лоуренсе, но этот дом — не то уютное место, которое он вылавливал из детских воспоминаний. Дом Винчестеров напротив совсем потух. Оттуда больше не слышны голоса, не доносятся хохот и свист. И не пахнет пирожками, которые Мария всегда отказывалась готовить. Кастиэль возвращается домой и понимает — вот оно, одиночество. ~ Дин почти что на грани срыва. Денег постоянно не хватает. Он боится остаться на улице с тяжело больным братом на руках. Кэйт звонила в августе, чтобы сказать, что Джон умер полтора года назад, и выслала им с Сэмом пятьсот долларов. Этого хватило на очередную порцию лекарств, но как жить дальше? Как не умереть с голоду? Первый клиент Дина — Аластар. Он красивый и высокий, но очень злобный и высокомерный. Он любит «пожестче», поэтому после своего дебюта в новой профессии Дин ходит с красноречивыми синяками на шее. Он рад, что Сэм не замечает их — это к лучшему. Тот по-прежнему мечтает поступить в колледж и стать нормальным человеком. Настоящим человеком. Но как сделать это без денег в нашем мире? Дин работает на одной из Ночных улочек Лоуренса — там, где всегда веселье, клубы, секс, выпивка и наркотики. На него большой спрос, потому что клиентам нравится его внешность — они хвалят его губы и его задницу. И это ужасные комплименты — это унижение. Дин чувствует себя грязным, отвратительным и ничтожным. И лишь мысль о том, что это — ради брата, не дает ему сойти с ума. Сэм должен стать тем, кем хочет. Раз уж Дин не смог. Возвращаясь с работы в четыре утра, Дин замечает припаркованную машину у гаража Новаков. Красный Форд, которого давным-давно не видно, вновь вернулся. В окнах горит свет, и Дин предполагает, что наконец-то вернулся Кастиэль. Он вспоминает их детские посиделки на траве и то, как Кас назвал его божьей коровкой. Как они потом смеялись. На глаза наворачиваются странные слезы, но Дин не дает им сорваться с ресницы и утирает ностальгию прежде, чем та прочертит дорожки по его щекам вниз. * * * Им двадцать один. Кастиэль учится вести бизнес довольно быстро. Михаил всему его учит и сильно помогает в работе с фирмой. Кас благодарен ему за это. О прежних юношеских увлечениях он медленно забывает — о хиппи, о Сан-Франциско, о фургоне с друзьями, о Бобе Марли и травке. Он пишет стихи все реже и реже, пока блокнот не падает в долгий ящик, уступая место в его руках бумагам и отчетам. Он редко видит Дина, но замечает, как тот похорошел. Стал более мужественным, но женственность из его внешности еще не улетучилась. Он красивый, и Кас любуется им, видя впервые за несколько лет. — Привет, — говорит он, приподнимая уголки губ, стараясь сопоставить прежнего Дина, восьмилетнего, его друга далекого забытого детства, и нынешнего — какого-то серого и истощенного. Зелень его глаз поблекла. И в зрачках больше не пляшут бесята. — О, — рассеянно выдает Дин, вынув ключи из кармана, и смотрит на Каса долгим пытливым взглядом — словно хочет вспомнить. — Здорово, Кас. Сколько лет, сколько зим? – и Кас знает, что он помнит. — Кажется, целая вечность. — Точно. — Его глаза блестят, но не так, как тогда, когда ему было восемь. Кастиэля это безмерно печалит. — Может, э-э-э, зайдешь как-нибудь на огонек? — Кас надеется услышать «да», понять, что может рассчитывать на благосклонность. Ему кажется, что он один в этом городе — чужом и родном одновременно. Все здесь стало незнакомым и каким-то далеким, даже дом, где еще хранятся вещи его покойных родителей. И он хочет побыть какое-то время с Дином, быть может, схватить за хвост призрак детства — тогда, до хиппи, до фургона и стихов. До смерти отца. До матери, перенесшей всю свою злобу на сына. Дин какое-то время смущенно и неуверенно топчется на месте, а потом соглашается: — Когда и где? — неловко спрашивает он — он отвык от приглашения в гости. — Приходи завтра в шесть? У меня есть хороший чай, привез его из Санта-Моники. Дин кивает, слабо улыбается и скрывается в своем темном доме. * * * Поначалу Дин не знает, куда себя деть. Сколько он не был в гостях? Год, два или целую вечность? Предыдущие дни и месяца пролетели перед глазами незаметно, он не увидел их за тенью мастерской, брата и работы; за стеною душа, в котором старался отмыться от чужих засосов, укусов и спермы. Дин неуверенно садится на стул, улыбнувшись Касу, пока тот заваривает чай в аккуратных кружечках. Он оглядывается вокруг — он никогда тут не был. Светлая кухня, тихо тарахтящий холодильник, плита, духовка, массивная пестрая лампа над головой. Даже когда они дружили, в далеком прошлом, они не ходили друг к другу в гости, опасаясь, что родителям это не понравится. Они сначала молчат. Неловкость висит в воздухе неподъемным грузом. Дину хочется начать разговор и рассказать так много — ведь прошло столько лет с их последней встречи, даже если они и жили рядом, в двадцати метрах друг от друга, в двадцати шагах. Они не виделись целую вечность. И только Дин открывает рот, размыкает губы, чтобы что-то сказать, как тут же замолкает. И понимает, что ему просто нечего рассказывать. Что изменилось? Он потерял семью и стал шлюхой. Он хватается за призрачную соломинку своей веры — за надежду, что все будет как раньше. Его трахает очередной клиент, сдавив шею ненавистными пальцами, а Дин жмурит глаза и делает вид, что ему это нравится. Он делает вид, что еще чуть-чуть — и все закончится. Но он идет на Ночную улицу снова и снова, осознавая, что у него нет иного выбора. Он потратил молодость, заботясь о своей свихнувшейся матери, присматривая за больным братом... Теперь уже поздно что-либо нагонять. — Так куда ты, говоришь, ездил? — нарушает тишину Дин, уйдя от своих мыслей подальше. От уверенности, что лучше не заводить с Касом ничего кроме простых соседских отношений. Когда-то они были друзьями, и Кастиэль сравнивал его с божьей коровкой — такой же яркой и особенной, как Дин. А теперь все кануло во время — и поздно вылавливать оттуда потраченные впустую года. Кастиэль сразу же начинает рассказывать, где побывал, что видел. Они с друзьями на разукрашенном фургоне «Фольксваген» отправились в Калифорнию долгой дорогой — через Колорадо, Юту, Вайоминг, Неваду. Видели Лос-Анджелес, Сан-Франциско и Санта-Монику. Кас рассказывает, как они бывали на Фестивалях хиппи по всей стране. Они были в Техасе, Нью-Мексико, Миссури и почти что доехали до Кентукки, как позвонил Михаил. Кастиэль говорит, как писал стихи, покурив травки и послушав Боба Марли. Он научился играть на гитаре, и когда их «команда-из-фургона» делала привал, он постоянно что-то бренчал. Чарли — одна из его подруг, как объясняет Кас — не особо любила его голос, но всегда охотно подпевала. Они не спали всю ночь или делали это круглыми сутками. Редко останавливались в мотелях — только тогда, когда удавалось подзаработать в одном из городков. Они были бедны, уперты и верили в идеальную жизнь — жизнь, где не будет беззакония, лжи и грязи; где все люди полюбят друг друга, войны прекратятся и в супермаркетах будут давать продукты бесплатно. Кастиэль верил, что станет знаменитым поэтом, заработает кучу денег и пустит все на благотворительность. — Как-то не сложилось... со стихами, — улыбается Кас, подливая себе и Дину еще чаю. — Когда мама умерла, мне пришлось вернуться. Продолжить дело... Я этого не хотел. Но не мог предать память отца. — Когда отец ушел в другую семью, я остался с мамой и Сэмми, – говорит Дин, смотря на свое отражение в чае. — Работаю в автомастерской дяди Бобби. — Мистера Сингера? Я видел его на днях, — Кас улыбается, вспоминая доброго пьяницу из дома, находящегося на окраине города. Когда-то в детстве, давным-давно, они с Дином вместе бегали туда, на свалку старых машин, и играли в прятки. Дин этого наверняка не помнит, но в памяти Кастиэля это отпечаталось очень хорошо. Его детство было не самым ярким и счастливым, несмотря на достаток денег в семье и довольно приличных родителей, а Дин как-то скрашивал прошлое. — Да, он говорил, — усмехается Дин, не сводя с Кастиэля глаз — как же он изменился. Скулы стали острее, волосы потемнели, исчезла подростковая худоба и угловатость. Он стал мужчиной к своим двадцати двум годам, без семьи, без друзей, продолживших свой путь, без возлюбленной. Он уже не был чудаковатым хиппи, но он был хорошим парнем, верящим, что все на свете можно исправить, что можно отказаться от злости и смотреть на жизнь так, словно в ней нет ничего ужасного. Дина это поражает — то, какой он... какой он светлый. Не испорченный и не отчаявшийся. Он видит этот свет в конце тоннеля, свет, который сам Дин никак не способен разглядеть. Чай заканчивается. — Я видел твой Форд, — говорит Дин, крутя в руках кружку. Он немного не уверен в себе — он никогда не был уверен в себе на все сто. — Если будут какие-то с ним проблемы — обращайся. Я вроде как неплохо разбираюсь во всем этом. Поставим твою детку на ноги. — Спасибо, Дин. Я учту это, — он мягко кивает головой, допивая свой чай. Дин скашивает глаза на часы, висящие над дверью, и чувствует слабый укол в сердце. Стрелки неумолимо приближаются к одиннадцати — они засиделись. За всеми рассказами о путешествиях Каса, за его тихим голосом, похожим на шелест деревьев, Дин не заметил, как пришло время откланяться. Он поднимается со своего места, поправляя рубашку, и кивает в сторону часов. — Мне пора, пожалуй, — говорит он. Но не говорит, куда. Ему нужно на работу, и это единственное, что он может сказать кому бы то ни было — Сэму или же Бобби, или же новому-старому соседу. Дин всегда говорит Сэмми, что идет в мастерскую, доделывать кое-какие срочные заказы, и Сэм верит — он все еще наивен, как дитя, даже если ему уже целых семнадцать лет. — Я... Было круто увидеться с тобой. — Дин идет в прихожую, а Кас идет его провожать. — Да, Дин, — соглашается Кас, стоя рядом. — Было здорово. Я рад, что ты еще здесь... Может быть, мы могли бы сходить куда-нибудь вместе? Дин хочет согласиться, правда. Он почти что говорит «да», и это слово висит в воздухе, прямо над его губами, плотно сжатыми. Он хочет сказать «да, конечно, чувак, почему бы нам не сходить куда-нибудь?», но обрубает эти мысли на корню; сразу, как они зарождаются, он их убивает, топя во всех тех существующих «НЕТ». — Не думаю, прости, — говорит он, натянув ботинки, и, взяв куртку с крючка, открывает дверь, чтобы скрыться и раствориться в темноте. На улице холодно, и щеки краснеют от ветра. Он знает, что Касу с ним лучше не связываться. Особенно после того, как он, Дин, посчитал его очаровательным. Ничего хорошего из этих попыток не выйдет, так не лучше ли свернуть с пути, который приведет к ошибкам, сразу же? Дин считает — лучше. Он оставляет Кастиэля пялиться на закрытую дверь и отправляется домой, чтобы принять душ, нацепить облегающую футболку с военной раскраской, порванные на коленях джинсы и черную косуху. Он идет на Ночную улицу, стараясь не смотреть на дом Новаков.