Flowers for Dean Winchester

Кастиэль ощущает странную неуверенность, выходя из собственного дома. Сначала он полчаса выбирает, что лучше надеть, переворошив весь свой скудный гардероб, состоящий из одних только деловых костюмов и пары курток на разное время года. Но в итоге он все же выгребает из всей этой ужасно официальной скучной чепухи то, что нужно — классическую белую рубашку и темные джинсы. Он чувствует себя полным идиотом, сообразив, что ведет себя, как школьница перед свиданием, но это не мешает ему старательно причесывать-прилизывать волосы у зеркала, внимательно следя, чтобы прическа была идеальной. Но в итоге он все равно нервно проводит рукой по голове, и волосы вновь встают «шухером». Это немного злит Каса, тем не менее, он решает не поправлять пряди и оставить все, как есть. Он не берет плаща, потому что прогулка до дома Винчестеров составляет меньше минуты. Хотя он и стоит на крыльце, пялясь на горящие манящим светом окна соседнего дома, ему совсем не холодно. В груди трепещут всевозможные чувства, и он боится, что не понравится Сэму. И Дин, по настоянию брата, перестанет с ним общаться. Но Сэм оказывается на редкость приятным молодым человеком. Ему только семнадцать, но он уже выше Дина на добрых пару-тройку дюймов, что Дина сильно не устраивает, конечно же. Кас старается не поднимать вопрос роста (он вообще ниже всех, так что его это не волнует), чтобы Дин не чувствовал себя некомфортно. Сэм какой-то болезненно худой, с широкими плечами и длинными ногами. Футболки и джинсы висят на нем, словно бесформенные мешки. Его кожа бледнее, чем у его брата, и глаза закрыты какой-то бледной поволокой. Но в целом он выглядит достаточно хорошо, так что Кас думает, что Сэм просто перегружается в школе. Сэму нравится Боб Марли и классическая литература. Он мечтает стать адвокатом и спасать невинных людей из щепетильных и на редкость ужасных ситуаций. Сэм горделиво заявляет, что вскоре отправится в Стэнфорд, и Кас, радостно хлопая Сэма по широкому плечу, краем глаза замечает взгляд Дина, упершийся в тарелку. Полные губы Дина плотно сомкнуты, и стоит ему подумать о Стэнфорде, как его начинают наполнять обида и тоска, странная и необъяснимая, и осознание, что вскоре он останется один. Кастиэль каким-то образом чувствует его настроение, словно споткнувшееся на ровной дорожке о выступающий корень деревьев, и уводит тему в другую сторону. Дин светлеет спустя пару минут. — Дин сам пек, — ехидно замечает Сэм, когда Дин ставит на стол пирог, от которого исходит ароматный дымок. Дин громко фыркает и берется за нож. — По крайней мере я умею готовить хоть что-то, — невозмутимо говорит он; Кастиэль наблюдает за его сосредоточенным лицом, слабо улыбаясь. — Разумеется, хозяюшка, — хохочет Сэм и уворачивается от подзатыльника. — Кто бы говорил, Саманта, — отбивает подачу Дин, — это ведь не я все время вылизываю дом так, будто здесь собираются принимать роды. Сэм весело смеется, и наигранная серьезная маска Дина трескается — тот улыбается, пихнув брату кусок пирога в тарелку. — Заткнись и жуй. Кастиэль тоже смеется, смотря на них. Закончив с пирогом, они еще сидят за столом какое-то время. Сэм рассказывает разные истории — о которых читал или которые происходили с ним. Они немного говорят о политике и религии. Кастиэль заключает, что раньше, до смерти отца, он верил в Бога, а затем эта, какая-то по-детски наивная вера ушла, оставив место реальности. Дин заявил, что, в отличии от своего набожного братика, является атеистом и ни в коем случае не признает доисторические теории о том, что на небесах кто-то есть. Кас спрашивает, как продвигается работа Дина, и тот весь как-то съеживается. Он неопределенно пожимает плечами и отвечает, что все просто супер. — Дин спец по машинам, — не без гордости говорит Сэм, отпивая еще чаю. — Работает у дядюшки как проклятой. Да, Дин? — Хм, да, — отзывается Дин. Он кладет кусок пирога, который ел, обратно в тарелку, и вытирает руки салфеткой. — А ты работаешь? — интересуется Кастиэль. Его напрягает резкая перемена в настроение Дина, исчезнувшая так же неожиданно, как и появилась. — Нет, – со вздохом говорит Сэм. — Я надеюсь выучиться, чтобы поступить в Стэнфорд на стипендию, так что... Времени всегда не хватает. Fugit irreparabile tempus*. Но alea jacta est*, отступать поздно. — Ты знаешь латынь? — Кас в восторге приподнимает брови, и Сэм кивает. — Я учил ее дополнительно. Кастиэль наполняется каким-то плохо скрываемым уважением к этому юноше и улыбается еще шире. — Labor omnia vincit*, так что ты справишься, я уверен. Они с Сэмом обмениваются улыбками, а Дин раздосадованно закатывает глаза: — В какое общество гребанных интеллектуалов я попал? ____ (1) Fugit irreparabile tempus — «Летит безвозвратное время» (2) Alea jacta est — «Жребий брошен» (3) Labor omnia vincit — «Труд побеждает все». * * * Они ходят в кино и на прогулки. Кастиэлю бесконечно скучно за той стеной документов и прочих бумаг, которые беспрестанно приносит Михаил. Это уже становится утопией, зыбучими песками, которые медленно затягивают Каса на глубину одиночества и отчаяния. И он бы давно загнулся, если бы не Дин. Дин на самом деле веселый и общительный парень, если постараться разговорить его, добраться до той скрытой сути, которую он без устали прячет вглубь себя, так далеко, надеясь, что дотуда никто никогда не доберется. Но Кастиэль не намерен отступать — он уверенно идет к своей цели. Он видит, что Дин скрывает нечто невыносимо тяжелое для него одного, делает вид, что все прекрасно, и, держа руки за спиной, уверяет, что в них ничего нет. Это сильно удручает, как-то обессиливает — Касу нужно знать, что не так. Почему Дин так скрыт от него? Почему не рассказывает ничего толком? Он говорил, что его мать умерла пару лет назад после развода с отцом, но сообщает так туманно, словно не желает вспоминать ни мать, ни отца. Они гуляют по темной улице, выйдя из здания кинотеатра. Сегодня крутили «ОНО» Стивена Кинга, и Дин еще долго комментировал отличие книги от фильма. Кастиэль кивает головой, слушая, как Дин негодует или хвалит актеров и режиссеров, и это заставляет понять, что он кое-что смыслит в кинематографе. Они идут по парку, везде включены фонари, сумерки сгущаются все больше. Тьма начинает становиться густой, но воздух такой приятный, легкий и прохладный. Кастиэль чувствует себя прекрасно, идя с Дином рука об руку. — … тем не менее, это было чертовски круто, так что да, я не жалею трех часов в кинотеатре, — в заключении улыбается Дин, и Кастиэль улыбается в ответ. Они идут и разговаривают о чем-то еще, когда Дина окликают по имени. Голос мужчины хриплый, видимо, из-за сигарет, и Дин замирает, как вкопанный. Касу по его мечущимся по парку глазам кажется, что Дин вот-вот схватит его за рукав и рванет куда-подальше, но этого не происходит. — Эй, Дин! — их догоняет высокий мужчина лет тридцати пяти-сорока в черном пальто нараспашку. У него вытянутое лицо, орлиный нос и глаза, сверкающие неподдельным азартом. Кас чувствует какую-то тревогу и хочет взять Дина за руку, чтобы защитить его от этого человека, однако, когда его рука уже выскользает из кармана плаща, он вовремя соображает, что лучше этого не делать. — Здравствуй, Дин, чего это ты не здороваешься со старыми друзьями? — Аластар, — констатирует Дин, и от едва заметной дрожи в голосе Дина тонкие губы Аластара растягиваются в ухмылке. — Кхм... Привет. — Привет-привет, — спешит с ответом Аластар. Дин весь вытягивается, как струна, кажется, сейчас он взорвется от напряжения. — А я думал к тебе идти. Он чуть склоняет голову набок, сверкая глазами, его губы по-прежнему ухмыляются, и Кастиэлю отчего-то хочется ему врезать — он производит на Дина странный эффект, который хочется поскорее стереть. Кажется, они оба надеются, что Аластар сейчас уйдет, но этого не происходит. — Иду я к тебе, а ты, вижу, не один. Очень жаль, очень жаль. На всю ночь или на пару часов? Я могу постоять в очереди, — воркует Аластар своим прокуренным голосом. — Ты нас даже не познакомишь? – кивает он на Кастиэля, стиснувшего руки в кулаки. Дин громко сглатывает — даже Кастиэль это слышит. Он хочет укрыть Дина от этого мужчины, хочет, чтобы тот перестал так напрягаться, но понимает, что не имеет таких полномочий. — Я... — Он прожигает в Аластаре дыру. — Кас, это... Ал. Он... Я чинил у него машину. Аластар, это Кас. — О, — выдает Кастиэль, прочистив горло. — Очень приятно. Так вы клиент Дина? — Да, — еще шире улыбается Аластар. — Клиент. Постоянный. — Кас неохотно пожимает ледяную ладонь Ала. — Мы с Дином отлично чиним машины вместе, верно, Дин? Он очень хорошо старается. Как будто я для него VIP-персона, правда? — Аластар глядит на Дина, который старательно прячет лицо. — Советую тебе. Кас. Нашего мастера на все руки. Он отлично чинит машины. Лучше всех. Особенно обожает, когда его сза... — Гм, да... — запинается Дин, Кас видит, как он хочет уйти и хватает Кастиэля за рукав плаща. — Нам, э-э-э, пора. Пока. Аластар тихо смеется и тоже прощается. Затем он исчезает в сгустившейся темноте, и Кастиэль рад, что не пробыл с ним рядом хотя бы на пару минут подольше — иначе он врезал бы ему. И даже не понимал, почему. ~ Дин чувствует комок в горле, когда видит Аластара. Он ощущает его скользкий взгляд еще до того, как слышит свое имя. По спине бегут мурашки, и Дин испытывает непреодолимое желание рвануть куда-нибудь отсюда, лишь бы не видеть и не слышать этого человека. Аластар зовет его, как собачонку, и это заставляет уши покраснеть. Ему кажется, что Кас сейчас прочитает его мысли, их мысли, и все поймет. Он узнает, кем Дин работает на самом деле, и больше никогда не захочет его видеть. От этого становится страшно и невообразимо стыдно. Дин знает, что Аластар не будет ему подыгрывать, и терпит его открытые намеки. Он чувствует напряжение Кастиэля, стоящего рядом, плечом к плечу, и понимает, что тот о чем-то догадывается. Комок невозможно протолкнуть, дышать становится тяжело, а говорить совсем нереально. Аластар вот-вот собирается сказать, что Дин «особенно обожает, когда его сзади трахают», как камень падает, и Дин наконец может прервать его монолог. Он мертвой хваткой цепляется за край рукава Каса и тащит его дальше, по дорожке, стараясь побороть дрожь во всем теле. Он ощущает себя отвратительно грязным, запятнанным, порочным, словно... словно он изменил Касу, словно он — муженек, любовник которого почти что проболтался перед его женой. И она все поняла. Но Кастиэль не спешит оставить его на растерзание собственной совести и зовет к себе в дом. Дин косится на время — одиннадцать вечера — но не может отказаться. Они пьют чай, и Кас вновь становится мягким и внимательным. Ближе к двенадцати часам Кас предлагает Дину остаться. — Я постелю тебе в комнате для гостей, — говорит он, и его глаза так искрятся надеждой, надеждой побыть рядом с Дином подольше, и это как удар ниже пояса. — Мы могли бы посмотреть какой-нибудь фильм вместе. Если... если ты хочешь, конечно. Дин в замешательстве. Конечно, он хочет! Он хочет быть с Касом как можно дольше. Но время нещадно над ними, и он понимает, что остаться не может. — Я хочу, но... Прости, Кас, я... Работа. Ты же понимаешь, — он виновато улыбается, а сам так и хочет растерзать себя на части. Он вдруг не хочет идти на Ночную улицу больше всего на свете. Он хочет остаться с Касом, хочет побыть с ним... Боже, еще хоть чуть-чуть. Но потом он вспоминает о Сэме и не может себе этого позволить. Он накидывает куртку и, кивнув Кастиэлю на прощание, уходит. У себя дома он, сжавшись в клубок, лежит на кровати до половины второго. Он чувствует, что не может подняться, не может встать и пойти туда, куда он не желает идти. Но ему нужно платить налоги, нужно платить за учебу Сэма, за его лекарства и то количество различной терапии, которые Сэму прописал врач и на которые он ходит два раза в неделю. Он надевает свою привычную одежду для этой работы и выходит из дома. Задержавшись на крыльце на пару секунд, он видит, что в окне Кастиэля еще горит свет. Но не идет на этот огонек. Он сворачивает в противоположном направлении и отправляется туда, где обязан быть. Там он встречает Аластара, скалящегося, как шакал. Потом Аластар обещает ему двести баксов и уводит на два часа. Он трахает его беспощадно, жестко, так, что его яйца бьются о мошонку Дина. Он входит на всю длину и выходит с тихим скользким звуком. Его властная рука, стиснутая на шее, больно прижимает Дина щекой к пыльному полу мотельного номера. Он бьет его по ягодицам, сжимает их, оставляя красные следы. Дин вынужденно стонет, имитирует удовольствие, понимая, что если будет лежать, как кукла, то двух сотен ему не видать. Ему страшно. Ему противно. Он хочет домой. Домой к Касу. Он делает вид, что сзади стоит Кастиэль. И ему это помогает. Аластар в момент кульминации больно кусает его за плечо, оставив отпечаток зубов, и сильно стискивает ладонь на бедре. Пять синяков веером расцветут на коже в скорем времени. Дин чувствует тупую боль, щека болит от твердой поверхности пола, шея затекла, руки, сцепленные сзади ремнем, — тоже. Аластар натягивает трусы и джинсы, а затем, накинув рубашку, вынимает из кармана две сотни. — Как и обещал, детка, — говорит он, широко улыбаясь, скаля свои ровные белые зубы. — Заработал, умница. — И легонько хлопает по заднице. Дин хочет раствориться.