Flowers for Dean Winchester

им двадцать два. Дин не хочет ходить к Касу постоянно — и ищет себе новый пост. Смотреть на Каса становится все труднее и труднее, вынести ответные взгляды почти невозможно — и Дин каждый раз позорно проигрывая, опуская лицо. Кастиэль как будто намерено жжет его спину своими холодными глазами, каждый раз флегматично предлагает гостевую комнату в качестве спальни и все так же уходит на кухню, пока Дин старается уснуть на его кровати, застеленной ледяными белоснежными простынями — чистыми-чистыми, от которых пахнет свежестью. И да, он никогда не засыпает — он лежит и ждет, что Кас к нему присоединится. Или по крайней мере выгонит. Но Кас никогда не выгоняет его, и это заставляет поволноваться. Дину было бы легче, если бы Кас выставил его из дома, наорал, может, хорошенько ударил и обещал никогда больше не видеться — оборвать все связи и делать вид, что они никогда друг друга не знали. Дин молится об этом каждое утро, каждый вечер, идя на свой старый пост, где предсказуемо поджидает красный Форд, но он не может отказать Касу и не сесть на переднее сиденье рядом с ним. И не слушать его мертвое стальное молчание, наполняющее весь салон авто до краев и выливающееся через полоски между окном и дверью, когда чуть припущено стекло. Дин бы выслушал все его упреки и обидные слова, он бы вытерпел это. Но только не молчание — черт, только не молчание. Поэтому он обслуживает и других клиентов. Он делает это, чтобы не идти снова к Касу и не слушать его тишину с помехами передач по телевизору и шума за окном. Он берет каждый раз шестьсот долларов, ни центом больше, и уходит. Сэмми ничего не подозревает об их соглашении, и Дин счастлив, что тот не спрашивает. Он интересуется, почему Кас больше не заходит в гости, а Дин отвечает: «Некогда». Сэм, кажется, верит слабо, и все интересуется, не поругались ли они с Касом. Этот мелкий засранец чертовски проницателен. Сколько Дин себя помнит — Сэм никогда не верил в то дерьмо, каким он его кормил. Верила даже мама, если Дин с честными глазами уверял ее, что домашнего задания нет или что последние уроки их классу отменили. Дин всегда врал так старательно, так любовно, почти трепетно, что порой сам начинал верить в сказанное — и это его немножко пугало. Бывало, он так настырно убеждал в чем-то отца или мать, оправдывался так честно и почти обиженно на неверие, что завирался просто умопомрачительно. Бобби Сингер, когда Дин был подростком, говорил, что этот пацаненок — патологический лжец, и что это довольно прекрасно, учитывая мир, в котором мы живем. Конечно, он говорил это немного иначе, с множеством матерных слов и оборотов, которые Дин в то время не понимал. Но тогда, много лет назад, Бобби был все же сговорчивей — тогда была жива его жена, и она, кажется, делала его мягким, добродушным и простым. Дин хочет вновь научиться врать так же искусно, как делал это до появления Каса в его жизни, но, кажется, уже не может. Все, что в нем есть, — все это вываливается наружу, стоит ему открыть рот. И это ужасно. Он себя никогда так не чувствовал. Он не хочет больше смотреть на клиентов — ему противно видеть в отражении их зрачков себя. Он не хочет больше смотреть в зеркало. Он не хочет больше смотреть на свои скудные фотографии. Он почему-то чувствует себя уродом, Горбуном из Собора Парижской Богоматери, и постоянно щупает лицо, желая убедиться, что нос по-прежнему ровный, что губы не перекошены, и трогает спину, уверяясь, что там нет горба. Но горб есть — прямо в его глазах, там, где он видит свое отражение, искаженное его ненавистью к самому себе. Сэм учится просто прекрасно. Дин горд за него. Он смотрит на Сэмми — и видит себя. Да, Сэм угловатый, громадный и просто до ужаса неуклюжий. Еще у него волосы отросшие и постоянно лезут в лицо, глаза — чуть сощуренные, цвет как у папы, а нос похож на клювик. Но все же Дин видит того, кем должен был стать. Себя возможного. Может, он тоже мог бы вот так учиться, быть гордостью семьи? Может, он тоже мог бы учиться в колледже? Он мог бы. Мог бы. Смотря на Сэма, он вспоминает маму. Не отца — маму. Правда, на маму Сэмми вовсе не похож. Но почему-то в этой усидчивости и стремлению он видит маму, такую забытую, что образ ее совсем размыт. Боже, сколько всего мама хотела. Кажется, она мечтала покорить целый мир. Целый хренов мир. Дин не видит в себе свою мать. Может, он сражается не только за Сэма? Может, он сражается за себя? Может, это и есть его смысл? Дин не хочет думать об этом. Он никогда не любил думать о себе. Он просто возьмет у Каса деньги и вернется в его спальню. Одинокую, как всегда. * * * Кастиэлю больнее с каждым днем — и он почти не может скрывать это. Трудно спрятаться в панцирь, если он такой маленький, проблемы такие больше. Все, что есть внутри Кастиэля, все, что бурлит там каждый раз, — все это его медленно истязает и обгладывает выбеленные хрупкие кости, и он почти что падает без сил всякий раз, как Дин уходит. Кажется, все это сильнее его, сильнее, чем Кас мог представить, сильнее, чем он может вынести. Он не хочет ничего, и это уже почти не пугает. Ему страшно. Страшно, что он потеряет Дина, что уже потерял. Он жутко ревнует, это почти съело все его внутренности, расплавило его мозг и всю его самозащиту, которая так старательно исключает факт того, что Дин спит с другими. Нет, не просто спит. Трахается. За деньги. Дин не хочет ничего объяснять, не хочет делиться с Касом своими проблемами. Он думает, что справится со всем сам — Кас понимает. Когда-то он тоже верил в это. Он старается как-то отвлечься. Михаил постоянно ругается из-за рассеянности и неуспеваемости. Дела почти катятся к черту. Кас уже раздумывает о том, чтобы передать фирму Михаилу и навсегда забыть все, что связано с Лоуренсом. Он все чаще ловит себя на мысли, что ужасно хочет на побережье. Там, в том фургоне, все было до смешного просто. Они были просто детьми, сбежавшими в мир, который хотели сделать лучше. Им не нужно было решать мировых проблем или создавать их. Все было легко.

I remember when we used to sit In the government yard in Trenchtown, Obaserving the 'ypocrites As they would mingle with the good people we meet. Good friends we have, oh, good friends we've lost Along the way. In this great future, you can't forget your past; So dry your tears, I say.*

Кастиэль помнит эту песню наизусть — она была любимой песней Чарли, поэтому в фургоне ее крутили практически ежедневно, ежеминутно. Чарли распевала ее громко, с чувством, проговаривая каждое слово почти что с тем самым акцентом Боба Марли. Она обожала эту песню. Кас тоже. Он достает небольшой чемоданчик из-под кровати и неспешно расстегивает молнию с тихим вжиком. Этот чемоданчик еще мамин — запылившийся, немного истертый, но все еще ярко-красный. Кас открывает его и сразу же видит маленький пакетик с травкой — там, меж парой сорочек и старых туфель, которые мама складывала сюда, чтобы не валялись под ногами. Кас не курил травку, казалось, уже уйму времени. И крутить косяк сейчас было даже немного смешно, азартно. Это напоминало ему прошлое — Боб Марли, марихуана и ни единой мысли в голове. Он почти услышал голоса своих друзей, уехавших в никуда, — Чарли, Габриэля, Чака, Кали. Он почти что разобрал их громкий хохот, такой жизнерадостный и беззаботный, какой когда-то были у Каса. Боже, как будто бы прошло сто лет — и вот он уже дряхлый старик, перелистывающий желтые страницы своего альбома. Он почти ощущает себя счастливым в те бесконечные минуты. Он почти никуда не спешит и почти не думает. Не думает о Дине. Или о работе. Или об Аластаре. Перед глазами — лишь фургон, иногда душный, иногда такой ледяной, что кости сводит. Он видит размытые макушки друзей — особенно выделяется огненно-рыжая голова Чарли. Кастиэль втягивает в себя сладковатый дым марихуаны, развалившись на полу около кровати. Конечно, он хотел бы забраться на постель, чтобы было удобнее, когда он заснет, но он этого не делает. Все тело ужасно расслабленно, лишь руки чуть напряжены. Потолок то отдаляется, то снова приближается, и это весело. Касу и хорошо, и плохо. Он не хочет этого — он не хочет думать о Дине. Он больше не хочет видеть Дина. Не в том амплуа, в котором он его теперь знает. Океан как никогда рядом. Друзья как никогда рядом. Протяни руку — и коснешься. Только Кас тянет и тянет, но натыкается только на пустоту, зудящую и почти жгучую. Кончики пальцев сводит. Он хочет никогда не просыпаться — прямо здесь и сейчас. Во снах все гораздо легче — там все ненастоящее. Во снах он еще ребенок, разглядывающий божью коровку на пальцах своего друга. __________ * Боб Марли - No Woman no cry.