Flowers for Dean Winchester

Дин является в два часа ночи. В то время за окном идет снег. Белый, почти серебряный, переливающийся в свете фонарей, как стая маленьких бабочек. Снежинки бесшумны. Кастиэль сидит в кресле и наблюдает за ними, сквозь стену своих мыслей слушая бормотание телевизора. Декабрь — месяц прекрасный. Еще только начало зимы, дни тянутся, как патока, и морозы не такие сильные. Снежинки искрятся в свете фонарей, зажигаемых слишком рано. Часы, кажется, становятся длиннее. Кастиэль не спит только из-за кофе, выпитого пару часов назад для более работоспособного состояния, а закончить задание, взятое из офиса на дом, не может. Усталость ломит суставы, кости, ноет в висках тупой слабой болью, и Кас иногда массирует их кожу, стараясь успокоиться. Книги ему уже неинтересны — глаза устают слишком быстро, краснеют и слезятся. Кас не помнит, когда видел Дина последний раз — тот больше не стоит на своем прежнем посту, а уходит куда-то в другое место. Всякий раз, как Форд припарковывается у знакомого фонаря в ожидании, Кас стоит там пару часов, а затем едет домой, сжимая руль в руках так, что мышцы неприятно сводит. Он возвращается домой, сильно хлопает дверью — Дин сбежал от него. Поначалу в голову настойчиво крадутся светлые мысли, мысли о том, что Дин наконец-то взялся за голову, что закончился весь этот грязный ужас и все встанет на свои места. Может, Дин заработал на нем, Кастиэле, столько денег, сколько ему было нужно, и бросил Ночную улицу навсегда? Это, конечно, немного больно — ощущение ненужности и использования. Кас понимает, что Дину нужны были деньги — и он их ему дал, совсем ни за что, просто так, лишь бы не думать о том, что Дин возьмет эти деньги если не у него, то у Аластара. Кастиэлю странно одиноко и пусто — никто больше не занимает кровать в гостевой комнате, никто не пьет с ним чай в полной тишине, и это... С этим тяжело смириться. Сколько Дин ходил к нему? Месяца полтора? Наверное, меньше. Чуть-чуть больше месяца. Однако Кас отстраненно понимает, что это лучше, чем то, что у него было. Та неприятная жгучая ревность на самом дне желудка, клокочущая и бурлящая, и не дающая ему здраво мыслить, жить, делать правильные поступки. Она как изжога, от которой невозможно избавиться. Кастиэль постоянно ловит себя на мысли, что свернул бы шею любому клиенту Дина, что содрал бы кожу того, кто посмел позволить себе обращаться с Дином плохо. Но он беспомощен в этом вопросе — и это заставляет его медленно, но верно всем сердцем желать навсегда покинуть Лоуренс. Может, это не его предназначение? Может, ему нужно быть где-то еще? В Оклахоме есть дом его отца — они семьей жили там, когда Касу было чуть больше годика. Разумеется, Кас не помнит этот дом, однако знает, где он находится и что из себя представляет. Может, он должен быть прямо там? Может, он должен выпустить сборник стихов, забыв о фирме? Он не знает. Почему-то Дин еще держит его здесь. Стрелки часов, тикая, минуют два часа ночи, когда в дверь кто-то слабо стучится. Поначалу Кас не слышит ничего из-за белого шума своих мыслей. В его голове будто включили пустую радио-волну, и за стеной этого шипения плохо слышно окружающий мир. Однако Кастиэль все-таки поворачивает голову в сторону прихожей, когда все-таки понимает, что кто-то слабо скребется. Он не спешит открывать — смотрит на часы. В голове со скоростью молнии перебирает все возможные варианты развития событий и людей, которые могут быть за дверью. Декабрь. Ночь. На улице — как минимум минус 5 градусов. Скрежет повторяется. Может, соседская собака? Может, кошка? Может, это вообще какой-то необычный оркестр из уличных звуков, обманывающий его? Кастиэль все же поднимается, поправляет рубашку и идет в прихожую. Включает свет и глядит на дверь — за нею притихли. Есть еще пара вариантов — либо уйти сейчас и сделать вид, что никого нет дома, либо открыть дверь и увидеть... может, вообще ничего. Может, там нет никого. Кастиэль все же выбирает второе. От двери несет какой-то едва уловимой прохладой, словно ледяной ветер протискивается в щели и замочную скважину. Он подходит и дергает за ручку. Дверь открывается вовнутрь. Когда Кастиэль открывает ее, его вмиг охватывает холодный ветер, рой снежинок, пуская по коже мурашки. Он смотрит перед собой. Дин выглядит ужасно — он, опираясь на косяк, старается удержаться на ногах, но это выходит, откровенно говоря, не очень хорошо. На лице — кровь. Куртка безбожно испачкана. Кастиэль ощущает странное чувство дежа вю. Внутри вновь поднимается торнадо страха, руки мелко дожат; не проходит и пары секунд, как он подхватывает Дина и прижимает к себе, затаскивая его в теплый дом, успевший пропитаться зимним холодом с улицы. — Я больше не хочу, Кас... — плачет Дин, хватаясь за его плечи, обвивая его шею, пачка его рубашку кровью. — Я туда больше не хочу... Я не буду... Я не хочу... Кастиэль мягко проводит рукой по его волосам, шепчет. Он понимает, что никогда больше не отпустит Дина, что бы ни случилось, что бы ни произошло, и если надо, он заколотит двери, окна этого дома, но не выпустит Дина больше никуда. Он не позволит больше этому случиться. Дин продолжает сдавленно бормотать и всхлипывать; его коленки подкашиваются, и он тянет Каса на пол. Однако тот не поддается и, почти взяв Дина на руки, отводит в свою спальню. Он осторожно кладет его на подушки, старается снять грязную куртку, но не получается — Дин не отпускает его шею, прижимая к себе. — Все хорошо, Дин, все закончилось, отпусти, я тебе помогу. — Кастиэль старается расцепить его железную хватку. Дин всхлипывает и стонет. — Тш-ш-ш-ш. Все нормально. Я здесь. Я тебя больше не оставлю. Позже, когда Дина удается успокоить, он видит, что куртка его порвана, как и футболка, и что он весь в грязи, перемешанной с кровью. На его джинсах — какие-то белые пятна, и Кас, заметив их, мгновенно стягивает с тела Дина всю одежду. Обнаженный, Дин съеживается, и закрывает лицо руками. Кастиэль как можно быстрее и бережнее прикрывает его ноги и бедра одеялом, а сам поднимается, чтобы выкинуть одежду в кучу грязного белья и принести тазик с водой. — Нет, Кас, не уходи... — хрипит он. — Не уходи. Пожалуйста. Прости меня. Кас, пожалуйста... — Я буду здесь, Дин, клянусь. Я сейчас приду. Дин нехотя размыкает пальцы и отпускает его запястье. Кастиэль двигается в полнейшей прострации, как будто в него ввели какую-то программу, и он возвращается в спальню уже с полотенцем и тазиком, наполненным водой. Дин лежит на кровати, укутавшись в одеяло с головой. Он свернулся в маленький комок, прижимая колени к груди, и зажмурил глаза. У Кастиэля сердце буквально останавливается от этой картины, и он почти задыхается в собственном судорожном вздохе — ему страшно, ему хочется успокоить Дина, хочется, чтобы тот пришел в себя. Он не говорит ничего, не спрашивает, что произошло, потому что какой-то отдаленной частью себя понимает. Дин не бросал работу на Ночной улице. Просто что-то пошло не так. Дин как будто спрятался от Каса, нырнув под одеяло, и, кажется, готов был не дышать, лишь бы его приняли за подушку, накрытую пледом. Кастиэль хочет как-то обратить на себя его внимание, поэтому осторожно дотрагивается до его плеча, вымазанного в какой-то грязи, и чувствует дрожь. Дина колотит, словно после разряда тока. Он кажется ужасно беспомощным, слабым... маленьким. Он похож на ребенка. Когда Кастиэль старается развернуть его к себе, у него ничего не выходит. Спустя секунду он уже чувствует руки на своей шее, то, как они почти что больно ее стискивают. Дин прижимается к нему, дрожа всем телом, и сильно сжимает в руках ткань его рубашки. — Прости меня... прости меня... — твердит он, губы у него пересохли, слипаются, и Кас хочет сказать, что не держит на него зла. Что все хорошо. Все прекрасно. Он хочет, чтобы Дин знал. — Дин... — начинает Кастиэль, но тот еще сильнее прижимается к нему, прерывая всю подготовленную речь. — Пожалуйста, — повторяет Дин. — Не выгоняй меня. Кас, прошу. Не оставляй меня. Ты мне нужен. Ты мне нужен. Кастиэль прижимает его к себе еще сильнее, гладит по спине, желая сказать этими прикосновениями, что он его не бросит. Все, что было между ними плохого, весь тот месяц, когда Дин приходил в его гостевую комнату, получая за это деньги, — все это в прошлом. Все их недомолвки, вся их ругань, все их недоверие. Это прошло. Оно позади. Нет смысла вспоминать об этом. Кастиэль обнимает его со всем трепетом, нежностью и теплом, на какие только способен. Дин больше не должен чувствовать себя одиноким или ненужным. Он больше не должен чувствовать вину или стыд. Кас хочет сказать ему это, но не может, и все слова застревают в горле — их невозможно вытолкнуть. Кас хочет целовать и обнимать Дина вечно. Никогда его от себя не отпускать. Он все-таки отлепляет его от себя, обмякшего и безвольного, и укладывает обратно на подушку. Кажется, Дин немного успокаивается — по крайней мере, перестает дрожать. Это хороший признак. Он выглядит сонливым и уставшим. Касу удается отмыть его от запекшейся крови и понять, что, судя по ее количеству, Дина не избили. По крайней мере, он выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз. Кастиэль не хочет думать о том, что случилось с Дином. Он отгоняет от себя эти мысли, стараясь не дать им завладеть собой. Если начнет думать — станет только хуже. Он уверен, что додумает до такого ужаса, какого, возможно, не было на самом деле. Хотя какая-то часть его все прекрасно понимает. Дин уснул только спустя несколько часов. Все это время он просто неподвижно лежит на кровати, под одеялами, и позволяет Кастиэлю прижиматься к своей спине. Он все еще обнажен. Кастиэль чувствует сквозь ткани футболки и штанов тепло его кожи. Чувствует его всего. Это одно из лучших мгновений в его жизни.