Flowers for Dean Winchester

Он просыпается примерно в восемь утра. Это привычка, режим. Кас уже не может просыпаться позднее, даже в выходные. Хочется потянуться, но спустя пару секунд Кастиэль вспоминает, что в постели он не один. Повернув голову, он видит затылок Дина, и слабо улыбается, чувствуя, как Дин дышит, сжав во сне подушку. Кастиэль поднимается с кровати и, еще немного посмотрев на Дина, идет в кухню. Вещи, порванные и грязные, оставшиеся в ванной, он хочет выкинуть. Еще лучше — сжечь. Чтобы навсегда отрезать воспоминания о том, куда Дин ходил в этой одежде и что делал. Потому что это — в прошлом. Этого больше нет. Дин сам сказал. На кухне Кас готовит завтрак. В холодильнике только вчерашнее молоко и три яйца, поэтому выбор небольшой. Он размышляет о том, сделать омлет или лучше испечь блины, и пытается вспомнить, что Дин любит больше. В конце концов он выбирает блины. Достав муку, молоко и яйца, он принимается смешивать их в небольшой миске. Странно, но этому его учила не мама, потому что она не любила готовить, умела, но не любила. Может, она была чуть-чуть феминисткой. В любом случае, печь блины Кастиэля научил отец — он делал это просто превосходно, его блины всегда получались особенными. У него все выходило особенным: салаты, индейка, даже яичница. Он добавлял туда что-то свое, экспериментировал, и это так нравилось Касу, что он просил готовить лишь отца. Кастиэль чувствует влажность в глазах. Он судорожно мешает массу в плошке, смотря на нее, смотря, как в середине образуется маленький водоворот. Затем он скидывает все, что есть, со стола, и мука разлетается на всей кухне, припудривает пол, стол, стулья, его самого. Он чувствует налет муки на лице, на волосах, на одежде. Изо рта не вырывается ни единого проклятья. Жидкая масса, собиравшаяся стать блинами, оказывается на брюках и на полу. Кастиэль обессиленно садится на пол, во весь этот кошмар, и закрывает лицо грязными руками, размазывая по лицу еще больше муки, яиц и молока. Он чувствует себя невыносимо раненым, бессильным, почти что беспомощным. Кажется, он больше не в силах. Он почти не в силах. Но потом Кас смотрит на часы и видит девять утра. Скорее всего, скоро проснется Дин, хоть ему и будет полезным спать как можно дольше. Особенно после всего... после всего, что произошло прошлой ночью. Кастиэль понимает, что завтрак безбожно испорчен. На какие-то доли секунд он себя за это ругает и жалеет о собственной несдержанности, но затем чувствует, что стало чуть легче, что тот груз внутри будто полегчал на пару грамм, и, качая головой, принимается за уборку. Одежда — в стирку. Она теперь ни на что негодна. Через пятнадцать минут Кас собирается в магазин, оглядывая чистую кухню. Идя по заснеженной тропинке, Кастиэль надеется, что Дин не уйдет прежде, чем он вернется домой. В магазине Кас покупает творог, муку, пару йогуртов, яйца и кое-что для бутербродов. Возвращается домой, словно идет на эшафот. Видеть Дина страшно. В голове прекрасно отпечаталось все, что произошло вчера ночью. Кастиэлю страшно, что Дин снова сбежит. Что спрячется в свой панцирь и не позволит ни помочь, и ни хотя бы поддержать. Ведь это так похоже на него. Тем не менее, Дин дома. Когда Кас заходит в прихожую, он ничего не слышит, ни какого-либо намека на то, что в доме кто-то бодрствует. Кас проходит в кухню, ставит пакеты на стол и почему-то замирает на пару мгновений, прислушиваясь. Может, надеется услышать шум льющейся воды, понять, что Дин принимает душ, или хотя бы бормотание телевизора. Но ничего. Полнейшая тишина. Кастиэля это почти что пугает, однако он каким-то шестым чувством понимает, что Дин здесь, он словно ощущает его присутствие, поэтому спокойно принимается готовить. Спустя двадцать минут наверху слышатся шаги. Не поворачивая головы, Кас боковым зрением видит, что с лестницы спускается Дин. В это время сырники уже готовы, а кофе сварен. Это блюдо — сырники — Каса научил делать отец, после того, как однажды побывал в Санкт-Петербурге в 1997 году и попробовал их там. На тарелочке аккуратно выложены бутерброды с беконом и сыром. Кастиэль на пару мгновений чувствует уют и умиротворение — ему кажется, что так и должно быть, чтобы он так вот готовил для Дина, пока тот спит, а потом встречал его с кофе и завтраком, и, конечно же, обнимал его, целовал. Всего на секунду ему кажется, что они счастливы. Что они могли бы быть счастливы. Вместе, вот так, может, не в этом доме, не в этом городе, но рядом. Кас готовил бы все, что Дин любит. Однако после единственного взгляда на Дина весь трепет пропадает. Дин выглядит уставшим даже после нескольких часов сна, на его скуле расцвел нежно-фиолетовый синяк, а губа покраснела от алой ссадины. Кастиэль кивает ему в знак приветствия, не способный выдавить улыбку; Дин мнется в дверном проеме, выглядя виноватым и нерешительным. Он не смотрит Кастиэлю в глаза. — Проходи, — все-таки выдавливает Кас, натянув кривую улыбку, которая мигом пропадает. — Я приготовил кое-что... Не знаю, любишь ты такое или нет. По крайней мере, это одно из немногого, что я могу. Русская кухня. Папа делал раньше, когда мне было лет десять. Дин, все так же не смотря на него, садится на стул. Он трогает свой лоб, будто измеряет температуру, но Касу кажется, что он просто прячется от него. От этого внутри неприятно все сжимается. Тупая боль то гаснет, то снова вспыхивает, как фейерверк. Они едят молча. Дин ковыряет в тарелке вилкой свой сырник. Кастиэль тоже не особо голоден. Часы тикают, снег вперемешку с ветром врезается в окна, по дороге проезжают редкие машины. — Прости, — хрипло говорит Дин, смотря в тарелку, — за вчерашнее. Я не должен был. — Дин... — начинает Кас тихо, но Дин в очередной раз перебивает, прочистив горло. — Я все понимаю. Я... Я должен уйти. Все не так. Все неправильно. — Он встает с места, но Кас не решается схватить его запястье. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Дерьмо, я даже представить не могу, каково тебе сейчас. Мне бы тоже было противно, если бы я о себе узнал все... если бы я к себе вот так вот... — Дин, — тверже говорит Кас, хватает его за руку и садит обратно. Дин послушно сидит. — Почему ты не спрашиваешь, что случилось? — шепчет он, не отрывая глаз от своей кружки. — Я не знаю, — честно признается Кас. Он беспомощно пожимает плечами. Дин молчит пару минут. Кажется, он что-то старательно обдумывает. Кастиэль не решается позвать его. — Их было трое, — начинает он, теперь смотря в стену. Кас роняет голову на руки. — Не нужно, Дин. Ты не должен. — Я им сказал: я не практикую групповой секс. Мне это неинтересно. А они просто... — Дин! — У меня там, в том районе, совсем нет друзей, да и всем насрать, если кого-то хотят снять против их воли, понимаешь? Там всем плевать. Там ВСЕМ ПЛЕВАТЬ. — Пожалуйста, не нужно. — И они просто, я не знаю, наплевали на мое мнение. Им было просто нахрен все равно. Двое меня держали. А еще один... Кастиэль подлетел к нему и поцеловал, только бы лишь всего этого не слушать. Он знает, что произошло, понятно? Он еще вчера все нахрен понял. Он не собирается выслушивать все это. Дин обнимает его. Он снова беспомощен. Он наверняка чувствует себя жалко. Но это не так — он не жалок. Касу больно за него, невыносимо больно за все то, что Дин испытал — за свихнувшуюся маму, за развод, за смерть родителей, за то, чем он должен был зарабатывать — ему невыносимо больно, так, что дышать тяжело и хочется все это вытолкнуть из себя. Но ему не жалко. Дин заслуживает к себе более хорошего отношения, чем жалость. Кас проводит рукой по мокрым после душа волосам Дина, чувствуя влагу на ладонях. Кастиэль впервые целует его так — неспешно, но почти отчаянно. Впервые не ждет, что Дин будет вырываться. Он хочет показать Дину, что тот в любом случае достоин... ну, всего. И если он думал, что не достоин Кастиэля, Кас с удовольствием разубедит его в этом. Может, это Кас его не достоин? Может, Дин слишком хорош для него? Неважно. Сейчас, когда он ему нужен, Кастиэль не собирается ставить какие-то рамки и бояться переступить через собственные границы. Вся наша беда в том, что мы думаем, будто правила есть. А их нет! Их, черт подери, нет! И границ тоже! Дин больше ничего не рассказывает. Кас рад, потому что вряд ли смог бы выслушивать это. Он в очередной раз звонит Михаилу, говоря, что не явится на работу. Тот вздыхает, но не протестует. Еще Кас звонит Сэму и говорит, что Дин побудет у него какое-то время. Так им обоим будет легче.