Миха

- Бля, вы что, ублюдки, делаете?! – раненым медведем взревел Миха, увидев, как несколько его сослуживцев сгрудились вокруг лежащего на земле человека и, сосредоточенно пыхтя, увлечённо мутузят его кулаками и ногами, затянутыми в увесистые армейские берцы. Михаил был сегодня дежурным по роте, отвечавшим за множество самых разных вещей, включая порядок в казармах и на прилегающих к ним территориях, и только что завершил свой многотрудный, наполненный хлопотными обязанностями день, отчитавшись перед старшим командиром. Так как до отбоя оставалось ещё пятнадцать минут, он решил использовать их с пользой и вышел покурить. И вот, только парень завернул за угол здания с намерением заныкаться в давно облюбованный и прочно обжитый им за почти полный год службы укромный уголок, чтобы с наслаждением сделать первую затяжку, как наткнулся на это безобразие. Кучка недоумков, среди которых даже в полутьме ранних октябрьских сумерек, он разглядел парочку не обезображенных интеллектом лиц главных отморозков из своей роты, изволила «развлекаться». Нет, конечно, самого Миху эта стая юных шакалов задирать не рисковала. Не с их доходяжным теловычитанием было переть супротив такого танка, как Столяров, он и бОльшую толпу мог раскидать, как котят. Но вот с более хлипкими однополчанами эти уроды были куда как смелые. Пытались помыкать, заставляли выполнять их наглые просьбы, гораздо больше похожие на приказы. Те, кто посмелее, отказывались и, легко отделавшись парой-тройкой зуботычин, навсегда избавлялись от вменяемых им дополнительных обязанностей. А некоторые особо уязвимые создания, с психологией жертвы, велись на угрозы, щедро раздаваемые бандой под руководством ефрейтора Чумкина, и в силу слабости духа уступали подонкам. Увы, всем и каждому не поможешь и свою голову не приставишь, вот и оставалось Михе только зубами скрежетать, наблюдая подобные несправедливости и злоупотребления. Миха таких козлов, как Чумкин и его прихлебатели, люто ненавидел и всегда настойчиво и яростно противостоял тем солдатам, что исповедовали и воплощали в жизнь теорию насилия. Будучи сам человеком крепким и сильным, как физически так и морально, Миха не признавал догму «кто сильнее, тот и прав», ибо силу имеющий должен был, по его скромному разумению, действовать и жить, проявляя тактичность, с ещё большей оглядкой и осторожностью, нежели тот, кто по сути своей податлив и уступчив. Драться не честно, один на один, а накидываться всей толпой на одного – это явно было против чётких, раз и навсегда установленных правил бытия Михи, а потому он мгновенно взъярился от представшей его взору картины. Парень, очертя голову, словно бык на дразнящего его матадора, ринулся в самую гущу кучки солдат. Массивный, тяжёлый, как пушечное ядро, он легко разметал в стороны нападавших. Вид у младшего сержанта Столярова был столь грозен, что трусливое шакальё сочло за лучшее для себя ретироваться с места событий, а потому порскнули в разные стороны, кто куда, оставив на месте преступления лишь гневно пыхтящего Миху и свою недавнюю жертву, скрючившуюся в компактный и неподвижный клубок. - Эй, ты живой? – немного успокоившись, с опаской осведомился Михаил, тронув парня за худое плечо, слегка выбивавшееся из общих очертаний округлой геометрической фигуры, в которую свернулся незнакомец. Тот резко дёрнул рукой, уходя от прикосновения, и тут же глухо застонал от боли. Избитый парень зашевелился, подтянул под живот ноги, пытаясь подняться, но надсадно закашлялся и выплюнул на по-осеннему стылую землю кровавый сгусток. - Вот же уроды! – в сердцах вновь выругался его спаситель. – Похерачили пацана почём зря. Наклонившись к пострадавшему, Миха закинул одну его руку себе на плечо и легко приподнял парня, помогая тому встать. Жертва избиения, до сих пор не опознанная Михой, бессильно заелозила ногами по земле, покрытой после недавнего дождя редкими лужицами. Но тут силы страдальца иссякли окончательно и, потеряв сознание, он резко обмяк, безвольно повиснув на Михе и вмиг став почти неподъёмным. - Кто ж ты такой, интересно?! – пыхтел от натуги доблестный младший сержант, волоча избитую и бессознательную тушку в медсанчасть. Слава всем богам, что уже был вечер, пробило отбой и на улицах части не было ни начальства, ни досужих любопытствующих глаз. Да и идти оказалось относительно недалеко. Пухленькая и даже на вид мягкая, как сдобная булочка, фельдшерица Марина при виде пострадавшего заохала, засуетилась вокруг парней, показывая дорогу в свободный отсек лазарета. Миха зашёл в небольшую чистенькую комнатку с четырьмя пустующими кроватями, расставленными вдоль стен, выбрал лучшую на его взгляд, ту, что поближе к окну, приоткрытому для проветривания, и аккуратно, почти бережно сгрузил свою ношу на матрас, застеленный обыкновенным армейским одеялом. - Принимайте больного! - выдохнул он, разгибаясь и вытирая пот со лба. - А ты где его взял-то, солдатик? – осведомилась сердобольная, но от того ничуть не менее любопытная девушка, цепко ухватив безвольную руку пациента и уже подсчитывая его пульс. – Почему он не в форме? В самоволку, что ли, ходил? Только тут Миха понял, что подспудно напрягало его всё это время, что скреблось где-то на краю сознания. Это была простая, но весьма назойливая мыслишка – спасённый им парень оказался одет отнюдь не по-военному: в светло-синие, весьма узкие, художественно драные на коленках, джинсы и синий же, но более насыщенного оттенка, джемпер без горла с вышитым на груди лейблом известного и отнюдь не дешёвого бренда. Модная одёжка сейчас была изрядно изгваздана и покрыта пятнами крови своего обладателя. Куртка отсутствовала как класс. То ли её не было изначально, то ли в процессе драки успели стянуть и тёплая вещь осталась валяться где-то там, в темноте. - Во дела! – протянул удивлённый младший сержант. – То-то я гляжу, рожица у страдальца мне незнакомая. Я думал, это кто из наших и понять не мог, почему не узнаю. А он, похоже, вообще штатский! Марина запричитала с новой силой. Смысл её певучих, по-женски жалостливых речитативов сводился к тому, что, мол, как же так: такой мальчик хорошенький, да за что же его избили, да зачем он только к ним в часть сунулся, дурашка, да ещё и со столь вызывающим внешним видом. Вот и попал, недотёпа, в лапы к волкам безжалостным! Миха пригляделся повнимательнее к всё ещё не пришедшему в себя парнишке и согласно покивал – и верно, хорош чертёнок! Побитый выглядел ровесником Михе, на вид ему можно было дать не больше 17-20 лет. Волосы стрижены коротко, но модно: виски подбриты узорчато, так что на одной стороне из коротких щетинок складывался замысловатый орнамент, а на макушке из более длинных тёмно-рыжих, цвета меди волос явно не без помощи укладочных средств был сооружён якобы творческий, а на самом деле тщательно продуманный и обустроенный беспорядок. С этой причёской парень напоминал колючего ёжика, немного лохматого спросонья, после затяжной зимней спячки. Вид у незнакомца был не сказать, чтобы очень уж беззащитный, скорее наоборот – весь его облик буквально кричал о нарочитой, показной юношеской агрессии. О ней говорила и причёска, и многочисленные серьги, утыкавшие аккуратные чуть розоватые ушные раковины вдоль хрящика. Миха окинул распростёртое на кровати тело придирчивым взглядом, словно выискивая недостатки, и… не нашёл! В меру широкие плечи, длинные, отнюдь не тощие, а приятно плотные ноги, разлётистые брови с гордым изломом ровно посерединке и настырно выдвинутый вперёд подбородок, который словно бросал вызов всему окружающему миру. Нет, парень точно не был милашкой, но при этом вызывал где-то глубоко внутри Михи непривычное тоскливое и однозначно эгоистичное чувство, которое нельзя было определить иначе, как желание присвоить себе и не отдавать никому эту бессознательную и такую привлекательную тушку с тёмными кругами, залёгшими под плотно сомкнутыми веками. Миха смутился от своих несколько странных и неожиданных мыслей. Давно уже никто не вызывал в нём подобных чувств, хотя парни, в силу специфики его нынешнего места пребывания, окружали со всех сторон. Но за прошедший год никто ещё ни разу не вызвал в нём даже простой симпатии, не говоря уже о желании сблизиться. А вот поди же ты, какой-то неизвестный шкет, эдакий подбитый, но всё равно гордый орлёнок заставил сердце тоскливо сжаться и ощутить неистребимую потребность в тепле и ласке! Тут же вспомнился Андрейка, хотя двух более непохожих парней было ещё поискать, и Михе стало непереносимо стыдно не только перед самим собой, но и перед своей первой любовью. Ну ещё бы, ведь сам себе Миха говорил «люблю-люблю, жить не могу», а и года не продержался, как уже на других стал заглядываться. «Стыд и позор вам, боец Столяров!», - пожурил себя Миха, отвлёкшись на миг от созерцания спасённого им человека. А Марина время даром не теряла и уже подсунула страдальцу под нос нашатырь, чем вызвала появление гримасы отвращения на его красивом породистом лице с тонкими, но отнюдь не девчачьими чертами. Аккуратный, изящно вылепленный нос сморщился, пациент чихнул и распахнул глаза. Оба его спасителя выжидающе уставились парню чуть ли не в рот, затаив дыхание и ожидая, что-то он скажет. - Чёрт! - тихонько выругался тот, не ожидая столь пристального внимания к своей скромной персоне. – Вы кто такие и чего на меня так вылупились? Первым очухался Миха и возмущённо прогудел в ответ: - Тю, а где спасибо?! Вот и спасай всяких подозрительных личностей, потом благодарности не дождёшься! Ты сам-то кто такой и чего с бойцами не поделил? - А-а, тебя я помню! – пренебрежительно махнул рукой неблагодарная жертва. Так, что Миха чуть не захлебнулся возмущением от подобного неуважения. Парень перевёл внимательный взгляд тёмно-серых, словно грозовое небо, глаз на Марину, оглядел её с ног до головы, вызвав краску на пухлых щёчках этой переспелой красотки, осмотрелся кругом и, даже не подумав ответить на заданный вопрос, заключил: - В больнице значит. Ну и как, доктор, жить буду? – это он уже у Маринки спрашивает, кривовато улыбаясь одной стороной разбитого в драке рта. - Жить, может, и будешь, - не дав девушке и слова молвить, безапелляционно заявил Миха в ответ, – но явно недолго, если продолжишь влипать в неприятности аналогичные сегодняшним. Хотя, судя по манерам, тебе не привыкать нарываться на «комплименты» от горячих «поклонников» твоего вызывающего внешнего вида и необоснованно наглого поведения. Выслушав тираду, парень усмехнулся себе под нос и снова посмотрел на своего спасителя, уже гораздо более внимательно. Он тщательно изучил возвышавшуюся рядом с его кроватью массивную фигуру и недовольное лицо с сурово сведёнными бровями, и вроде как в глубине его глаз с хитрым прищуром даже промелькнула симпатия, которая тщательно маскировалась под непрошибаемое нахальство. Фельдшерица незаметно куда-то ускакала, бормоча что-то про форс-мажорную ситуацию и доклад начальству, а эти двое всё мерили друг друга пронзительными взглядами и никто не хотел уступить первым и отвести глаза. Молчание затягивалось и первым его нарушил незнакомец, по-прежнему в упор глядя на сержанта: - Эй ты, слышь, как там тебя! – позвал он Миху. – Забудь, что видел, понял?! - Ась? – глупо переспросил тот, увлечённый их гляделками так, что не сразу въехал в тему. - Ох, что же ты такой непонятливый! – притворно вздохнуло это рыжее и изрядно помятое чучело. – Ладно, чтобы лучше запомнил мои слова, иди сюда. И, притянув обалдевшего Миху к себе за шею на удивление жёсткой и неуступчивой ладошкой, юный нахал его поцеловал. Это было не лёгкое прикосновение губ, нет – это был тесный и оттого очень жаркий контакт, который стал настоящим откровением для ни разу в своей жизни не целовавшегося Мишки. В голове находящегося в смятении младшего сержанта закружился настоящий вихрь из недоумения, вопросов и пока ещё робкого, но с каждым мгновением становившегося всё более очевидным удовольствия, плавно растекающегося по венам от точки соприкосновения его губ с чужим пылающим ртом. Пока он отходил от новых для него и очень неожиданных ощущений, незнакомец с довольным смешком отстранился и ещё раз повторил: - В общем, ты меня не видел, лапа! Обалдевший Миха только было собрался что-то ответить, с видимым усилием собрав в кучку разрозненные мысли, переполнявшие его несчастную головушку в этот самый момент, как от входа в санчасть раздался знакомый бас полковника Зарецкого – уж его-то командные обертоны, от которых задрожала стеклянная посуда за дверцами хлипких шкапчиков в палате, ни с чем не спутаешь. Миха аж подскочил на месте и вытянулся во фрунт, приготовившись докладывать обстановку – как отличник боевой и политической подготовки, он привык перед армейским начальством представать во всеоружии. Полковник в несколько широких шагов покрыл пространство недлинного коридорчика и заглянул за ширму, отделявшую от него маленький закуток, в которым находился больной. - Товарищ полковник, разрешите доложить: во время моего дежурства на территорию части неизвестным образом проникло неустановленное гражданское лицо, которому был причинён существенный физический ущерб действиями бойцов. Пострадавший был доставлен мной в медсанчасть. Других происшествий не было. Дежурный по роте, младший сержант Столяров, – бодро доложил старшему по званию Миха своим хорошо поставленным баском, не пожалев децибел. Оторопев от столь шумного приветствия, полковник невольно отшатнулся, но быстро взял себя в руки и с изрядной долей ехидства, живо напомнившего Михе одного недавнего рыжего и нахального знакомого, откликнулся: - Вольно! Гражданский, говоришь, младший сержант? И где же он, позволь поинтересоваться? Тут в комнату влетела фельдшерица, которая и привела сюда командира, и удивлённым, слегка запыхавшимся голоском продублировала его мысль: - Ой, а куда раненый мальчик подевался? Миша, недоумевая, оглянулся на койку и обомлел – кровать была пуста, его взору предстала только смятая недавно лежавшим на ней телом постель. «И правда, куда парень делся?» - задался вполне закономерным вопросом доблестный вояка. Он даже согнулся и заглянул под кровать с панцирной сеткой, хотя под ней по определению спрятаться было невозможно - благодаря высоким ножкам на колёсах, подкроватное пространство было открыто всем ветрам и любопытным взглядам. Миха продолжал озираться, пытаясь в срочном порядке сообразить, куда подевался беглец, так нехило подставивший его перед командиром части. Тем временем Зарецкий, оценив начальственным оком обстановку полного недоумения, воцарившуюся в палате, хмыкнул и порицающе изрёк наставительным тоном: - Непорядок у вас, товарищ младший сержант, в роте: на вверенной вашему попечению территории сами по себе всякие неустановленные типы возникают и пропадают. Плоховато справляетесь со своими обязанностями, дежурный! Миха мог бы возразить, что уже сдал дежурство и вообще во всём произошедшем его вина заключается лишь в искреннем желании помочь, но нужные слова отчего-то не находились. Он, не привыкший к тому, чтобы его отчитывали, пунцово заалел щеками и пристыженно потупил глаза. «Ну вот, мало того, что ЧП случилось в моё дежурство, так ещё и нарушителя упустил прямо из-под носа! – распекал он мысленно самого себя. – А вдруг это был вражеский диверсант, или, того хуже – проверяющий из Генштаба! Скажут потом, что у нас тут полный бардак в части творится, меня тогда Зарецкий вообще без хлеба на обед схарчит, даром что до сих пор хвалил». Так и закончилась та странная история – фактически ничем. На память о происшествии Михе милостью начальства были презентованы несколько нарядов вне очереди, во время отбытия которых у него было вдоволь времени на грустные размышления о жизненной несправедливости. Бравый младший сержант так и не узнал, кем был столь неожиданно повстречавшийся ему рыжий и самоуверенный парень, укравший его первый, пусть и несколько припозднившийся поцелуй. Но нет-нет, да и вспоминались яркие серые глаза, растрёпанные медные вихры и задорная, хоть и язвительная улыбка, этого странно знакомого незнакомца.